Тридцать

кэйя — разрывная пуля. красивый, сука, до кипятка внизу живота. блядская улыбка и аристократичные пальцы — шанса против него никакого. он это знает. как и то, для чего занимается сексом. он ловит пограничье. маленькую смерть — соловатую, потную, скулящую. в обрывках дыхания, спутанных простынях, сжатых до онемения кистях. он жмётся к спине, целует в затылок — молча, почти нежно. и потом уходит. быстро, деловито, застёгивая рубашку на все пуговицы. стакан. сигарета. мятая пачка — в ней уже на одну меньше. никаких имён. ни в телефонной книге, ни в голове. только сиюминутное: «я люблю тебя, сладкий, но сейчас кончу и всё пройдёт. ты главное потерпи». иногда они плачут. держат за руку до конца. думают, что это что-то значит. но он снова улыбается — той самой, блядской. когда чужое тело ищет его вслепую под одеялом — он уже застёгивает манжету. считает до тридцати. и выходит из лифта. он запивает снотворное виски. и угасает, как старый телевизор — разноцветными помехами. никакого сна. только зыбкое чувство падения с непрекращающимся шипением. а на утро — горечь на язык и головная боль. он сидит на краю кровати. сутулый. в одних брюках. сверлит взглядом пол под босыми ногами. не может отвернуться, взять ебаный телефон и ответить. рингтон продолжает играть. пока не задыхается своей мелодией. кэйя всё ещё смотрит в пол. глаза сухие. одеться. выйти. работать. одеться. выйти. работать… но он поднимает руки. смотрит на них. пальцы дрожат еле-еле — как после холода. и всё же встаёт. день скользит мимо. лица, голоса — пустые и смазанные, снятые на мыльницу. кто-то говорит с ним. кто-то просит. он кивает. отвечает. делает. вроде. руки двигаются. губы — тоже. вечером снова приходит голод. не по еде. по глухим стонам. по чьей-то дрожи под руками. по грани. он выходит в ночь. с новой пачкой сигарет и улыбкой. идёт туда, где пахнет потом, алкоголем, дешевым возбуждением. где не надо слов — достаточно взгляда. его ладони прижимаются к чужому животу. потом — влажный шёпот у шеи. потом — та самая дрожь. поцелуй в затылок. и наспех накинутая рубашка. он задерживается — на секунду. чтобы поправить одеяло на разморенном теле. пальцы сжимаются у запястья. — останься. кэйя. он замирает. чужие пальцы держат его запястье. без силы. без давления. просто держат. и голос — такой родной, до одури — зовёт по имени. кэйя не дышит. будто снова сидит на кровати, сутулый, с сухим комком в горле. только теперь рядом кто-то есть. и этот кто-то — хуже, чем быть одному. он не смотрит. считает до тридцати. пятнадцать — и он уходит. пальцы у запястья дрожат. двадцать два — ещё чуть-чуть. двадцать семь — и его нет. тридцать. и он остаётся. — дилюк, что сказал бы крепус на то, что ты был в таком злачном месте? — пытается отшутиться кэйя. не зная точно, что вкладывая в это слово — бар или его постель. всё ещё не смотрит. — придурок, — мурашки по коже от тёплого тона. — иди сюда. — а можно? — кэйя поднимает лицо. смотрит. не верит. — ты меня только что трахнул, а теперь спрашиваешь, можно ли лечь рядом? — он смеётся. на грани. и заваливается на бок, рядом с дилюком. гладит по щекам. пытается вспомнить родного человека — по кусочкам. по новым касаниям. кэйя — разрывная пуля. красивый, сука, до кипятка внизу живота. он курит в потолок. сигналит табачным дымом. и спит по ночам. и больше не боится.