ВЕЧНАЯ КЛЯТВА

Арман Валентайн направился к лестнице. Поступь его была тяжёлой и степенной, чтобы король, чей взгляд не отрывался от спины Седьмого рыцаря, уверился: генерал, смирив гордость, покорится приказу. Первые два верхних яруса он спускался неторопливо, позволяя королю слышать равномерный отзвук шагов; на третьем слегка ускорился, следя, чтобы перемена ритма не насторожила чуткий слух Дрэгона. На четвёртом витке лестницы шаги стали короче и живее, и лишь удалившись от Зала Равенства настолько, что стук сердца и скрип подошв уже не могли быть услышаны, генерал дал волю поспешности. Почти бегом он спустился в подземелье. Стены здесь источали сырость, проёмы, некогда ведущие в боковые коридоры, были заложены камнями, а в нишах, через каждые десять шагов, чадили полупотухшие факелы, не столько рассеивая мрак, сколько умножая его зыбкими тенями. Подвал старейшего строения столицы служил мертвецкой — и мысль о том, что благородный замысел привёл его сюда, в холод и тьму, скопившиеся под Западной башней за годы правления Дрэгонов, лишила его уверенности, с которой он шагал на свету. Но на долгие раздумья о неизбежной встрече с Идущей следом времени не было. Арман рванул дверь и вошёл в первое попавшееся помещение — пусто. Прошёл далее — снова ни души: ни стражи, ни слуг, словно тьма проглотила их. Или они ещё не возвратились с места казни? Тем лучше, никто не помешает, никто не увидит, как прославленный генерал занимается скверным делом. Осталось лишь одно — поскорее выяснить, в какую дыру этого подземного муравейника сносят тела. Себастиана Торна он увидел на столе в небольшой комнатке, освещённой одним факелом. Деревянные носилки, в которых его принесли с площади, стояли у стены. Палач либо не успел обобрать казнённого, либо побоялся: при жизни рыцарь имел силу и дерзновение, достаточные, чтобы однажды повесить знак рода в Зале Равенства у второй бойницы. Арман принялся раздевать труп — расстегнул пропитанные кровью и липкие дублет и рубашку, затем, приподняв мёртвому плечи, стянул верхнюю одежду через руки и бросил на пол. Выдернул из штанов пояс с золотой пряжкой, достал ноги из сапог и рывками стащил штаны, благословляя темноту комнаты и стараясь не думать о том, что делает и что его руки теперь в крови друга. Всё это время он не переставал считать: раз — воробей, два — голубь, три — ворон. Счёт помогал понять, сколько зёрен птицы успели склевать и сколько мгновений у него осталось, прежде чем стоит покинуть подземелье. Когда счёт дошёл до сорока, Седьмой рыцарь справился. Шаги, эхом отозвавшиеся где-то в коридоре, напомнили ему, что не только мёртвые могут стать свидетелями его поступка. На звук открывшейся двери он обернулся, ожидая увидеть стража или палача, но в проёме показалась тщедушная фигура человека низкого положения. Худой, словно жердь, лет сорока, лицо его, бледное, будто вырубленное из известняка, выдавало, что вошедший не бывал на солнце. Коротко остриженные волосы, гладко выбритый подбородок, руки — чистые, слишком чистые для подземелья. Серый холщовый балахон до колен висел на нём, как мешок. О том, что вошедший по сути не имел статуса в Едином королевстве, можно было судить по кожаному ремню, стягивавшему его шею: подобные знаки унижения надевали на всех пленников без разбора — мужчин и женщин, — чтобы отличать их от бедняков, простолюдинов и слуг. Захваченные Дрэгонами в битвах носили ошейники до смерти; их потомки продолжали эту традицию, если только милость главы рода не снимала с них позорную метку — а такое бывало крайне редко. Потёртый ремень из дублённой, крашеной кожи свидетельствовал, что мужчина был взят в плен в давнем бою, во времена, когда Эльдар Дрэгон не жалел средств на знаки своей власти. Частые междоусобицы множили число пленных, и тратить наилучшую кожу на их ошейники король велел прекратить добрых лет пять назад. Арман сразу понял: человек его узнал. Узнал без сомнений, узнал мгновенно — сам же Валентайн был уверен, что прежде не видел этого лица. Несколько ударов сердца они смотрели друг на друга: один — с окровавленными руками над телом рыцаря, другой — неподвижный, с широко открытыми глазами, в которых отражался страх. Первым заговорил генерал, собравшись с духом, привычный задавать вопросы. — Кто ты? — Я… здесь работаю, — пленник низко склонил голову. — Я спросил, кто ты, — генерал нахмурился, не в силах скрыть досаду от их встречи. — Простите, не понимаю вопроса, — запинаясь, ответил мужчина в балахоне. Он догадался, что увидел лишнее, и что жизнь его висит на волоске. — Я был учеником королевского лекаря. Лечу тех, кого велят лечить, преступников в основном. Устанавливаю причины смерти, — пленник развёл руками, будто хотел показать, что беззащитен. — Чем моя жизнь может пригодиться Равному королю? — Где другие тела? — Арман решил воспользоваться замешательством этого человека, чтобы получить нужные ему сведения. — Сегодня нет других тел, генерал, — охотно ответил мужчина в балахоне. — Слуги увезли умерших преступников на погребение… за город. Ответ пленника прозвучал убедительно, но Валентайн понимал: работник мертвецкой узнал слишком много. Появление в этих скорбных стенах одного из Равных, окровавленная одежда казнённого рыцаря в его руках — это могло обернуться ядовитой змеёй, что выползет из подземелья и, если не вырвать её раздвоенный язык, доползёт до Зала Равенства, ужалив того, кто столь неосторожно дал ей проскользнуть. Себастиан Торн, как решил Арман Валентайн, должен обрести покой в родовом Зале Тишины, и для подмены генералу требовался другой мертвец. Меч рода Валентайн, до сих пор покоящийся в ножнах, показался ему тяжелее камня. Убить безоружного, покорно склонившего голову … рыцарская рука не поднималась. Нужно было оправдание, пусть слабое, пусть мнимое, чтобы осадить разнывшуюся совесть. — Зачем ты пришёл в эту комнату? — генерал вынул оружие и шагнул ближе к ученику лекаря, голос его стал грубым и беспощадным.— Хотел обокрасть труп рыцаря?! Слова отдавались фальшью в его собственных ушах: ведь это он обнажил тело Торна. Но Арман Валентайн был рождён Равным королю, имел статус Седьмого рыцаря, и объяснять свои поступки пленнику не обязан. Мужчина, увидев клинок, покрытый серебряной вязью, будто драконьей чешуёй, рухнул на колени. Понимая, что каждое слово может стать последним, он утвердился в решении не лгать. — Нет, генерал… — выдохнул пленник, — Я пришёл сюда, потому что… эта комната самая холодная в подземелье. — Он поднял глаза, и в них светилась решимость. — Три дня назад умер мой наставник, королевский лекарь. Его тело — в другой комнате, и за ним до сих пор никто не пришёл. Его увезут хоронить в яме, как вора или нищего. Я… хотел, пока слуги заняты, перенести его сюда, чтобы он не разложился раньше времени. Хотел сохранить его, а потом похоронить, как полагается человеку его знаний. — Отведи меня к этому покойнику, — произнёс генерал. — Тогда я тебе поверю. Пленник повёл Седьмого рыцаря по боковому коридору, прилегающему к главному, словно рукав к основе рубахи. Воздух в узком проходе был пропитан гнилью. Факелы в ржавых держателях, вбитых в стены, в неравной битве проигрывали мраку, и их колеблющееся пламя бросало на стены кривые тени. После череды поворотов мужчины вошли в комнату, просторнее и светлее предыдущей. Стоило переступить порог, как запах разложения, тяжёлый, сладковато-тлетворный, ударил в ноздри генералу. На каменном столе лежал мужчина, почти старик. Арман узнал его — это был слуга рода Дрэгонов, Шербоун, пятнадцать лет занимавший должность королевского лекаря. Безобидный и молчаливый, в прошлом году он вытащил стрелу из плеча генерала и готовил для него целебные мази. Иногда король вызывал его, чтобы тот варил ему снадобья от похмелья. Теперь глаза лекаря были закрыты, а губы не способны изречь более ни слова. Одежда на покойном была добротной, достойной человека его ремесла, но не сравнимой с тонким сукном и атласом, что носил при жизни Себастиан Торн. — Я сказал правду, — тихо произнёс пленник и низко поклонился. — Пощадите мою жизнь. Арман сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Стыд кольнул сердце, будто бы он встретился глазами с духом королевского лекаря, с укором взирающим из иного мира на него — на рыцаря, слывшего благородным, но стоящего над его останками и замышляющего зло. Увы, времени оправдаться перед телом ни в чём не повинного старика не было. Других трупов, как сказал пленник, тоже. — Раздень господина Шербоуна, — коротко приказал он. — И надень на него одежду рыцаря Торна. Валентайн бросил свёрток в руки пленному, и по тому, как вспыхнули его глаза, понял: тот разобрался, чего на самом деле требует генерал. И всё же подчинился. Седьмой рыцарь ждал колебаний, ведь умерший был наставником этого человека, и ещё миг назад тот собирался похоронить старика с честью. Но мужчина в балахоне, опустив голову, без единой лишней фразы, заторопился выполнить приказ. Генерал холодно следил за каждым его движением. «Я обманулся в нём. Нет в этом человеке чистоты помыслов», — подумал генерал. — «Сколь бы никчёмной не была судьба, на какую он обречён, сколь бы не была тягостна жизнь в ошейнике, всё же собственное существование он ставит выше преданности памяти наставника». И вместе с отвращением в сердце Армана вызрело решение: по окончании дела он избавится от этой дрожащей души в первой же выгребной яме. Но когда работа завершилась, пленник встал на колени. — Генерал, — тихо сказал он. — Что мне сделать дальше? Располагайте мной, если это поможет королю. Я готов следовать за Эльдаром Дрэгоном так же, как следуете вы, чего бы это мне ни стоило. Арман опешил: пленник посчитал его действия приказом короля. Хотя, в этом был смысл, ведь Валентайны веками держались Дрэгонов, чтобы те не творили. Этот человек в своём неведении и простоте не мог заподозрить в происходящем личную волю Седьмого рыцаря. Вглядываясь в лицо мужчины в балахоне, генерал различал в его глазах не заискивание, столь привычное у слуг, а почтение, доходящее до благоговения при слове «король». Такого жара генерал давно не видел у Равных, даже у личной стражи, а уж в пленниках, которые должны были бы ненавидеть род захватчика — и подавно. — Посади его, — приказал Валентайн. Ученик лекаря поднял тело и усадил на стол, поддерживая за спину, словно до сих пор боялся навредить наставнику. Генерал взмахнул мечом и, обрушив его по нисходящей дуге сверху вниз, отсёк голову мертвецу; та отлетела и подкатилась к стене. Пленник отшатнулся — клинок пронёсся опасно близко к его плечу. Дрожащими руками он схватился за складки балахона, ощупывая себя на груди, будто хотел убедиться: меч миновал его, не задев ни кожи, ни ткани. Кровь не испачкала одежду — ибо три дня как умер Шербоун, и всё, что могло вытечь, уже вытекло. — Помоги положить его на носилки, — коротко велел Валентайн. — Но сначала подай голову. Мужчина в балахоне подчинился, справившись с дрожью в руках. Он то опускал глаза, то поднимал их на генерала, взглядами своими крича, что дело это — плохо продуманное и любая случайность способна его сорвать. — Я накрою наставника… то есть рыцаря Торна покрывалом, в котором его принесли с казни. На нём остались пятна крови, так будет правдоподобнее, — произнёс пленник. Генерал видел: перед ним человек ясного ума, не сломленный жизнью в плену, возможно, талантливый в лекарском ремесле. Старается он не из страха перед клинком, а из искреннего стремления послужить королю, как будто это было его долгом или судьбой. Сердце Валентайна невольно дрогнуло от этой непрошеной верности. — Назови своё имя, — приказал генерал, сам от себя не ожидая такого интереса к человеку низкого статуса. — Каллум, — произнёс пленник и замолчал. — Просто Каллум? Скрываешь от меня имя своего рода? — нахмурился Валентайн. — Я — подкидыш. Сам хотел бы знать имя рода, который от меня отказался. — А подкинули тебя…? — расспрашивал дальше генерал, когда мужчины вместе вынесли накрытый покрывалом труп в коридор. Валентайн держал носилки у головы, Каллум — у ног. — В Обитель Равенства в восточных землях, — ответил Каллум. — Из тебя плохой осведомитель, — проворчал Валентайн. — Приходится выжимать правду по слову, капля за каплей, как молоко из вымени старой коровы. Глаза мужчины в балахоне округлились, он сообразил, что Седьмой рыцарь хочет разузнать о его жизни до плена: — Не смею скрывать: я служил помощником лекаря у покойного господина Эрнгольда… Тень давних событий промелькнула перед глазами Армана Валентайна, как стрела над полем брани. Всё лето его рыцари осаждали родовой замок Юстаса Эрнгольда. Решающая битва свершилась более пятнадцати лет назад; этого человека привезли в столицу, как часть добычи, взятой победителями после разгрома защитников замка. Тиль, племянник Юстаса, получив статус Четвертого рыцаря, предпочёл стереть из памяти, как и другие равные, как и сам генерал, имена и лица жертв тех дней. — В плен тебя взял… я? — спросил генерал, взглянув на Каллума в упор. — Ты видел мой меч в деле, не так ли? — Вы не вняли моим словам, когда я твердил, что не воин и не сражался на стене. Вы вскинули над моей головой Драконий хвост, — спокойно ответил Каллум, будто рассказывал чужую историю. За годы, проведённые в подземелье, он не приумножил свою обиду, а, казалось, отпустил её. — Король остановил вас, — глаза мужчины наполнились теплотой. — Он сказал, что от меня пахнет не кровью, а травами. — Это была его первая битва как короля. Его мудрость тогда многими осталась недооценённой, — признал генерал. — Тебе повезло, что ваши пути пересеклись. — Я благодарен моей Ведущей за руку за ту встречу. Много зерна в суровые дни обратили в жмых, лишь некоторым из нас довелось прорасти следующей весной, — поделился воспоминаниями Каллум, и в его голосе прозвучала печаль. Выросший среди золотистых пахот, отлучённый от родного края, скромный сын восточных земель тосковал по дому, саду и огороду, по запаху свежескошенной травы и журчанию ручейка, по утренним прогулкам в лесу, по наблюдению за звёздами и чтению старых книг — по всему, что когда-то наполняло его детство и юность покоем и радостью. — Простите, генерал, — добавил он, остановившись перед лестницей. — Покидать подземелье мне запрещено без дозволения командора нижнего дозора. — У тебя есть моё позволение, — заявил Валентайн. — Помоги вынести его на улицу, а там я позову своих людей. Они подняли носилки по ступеням из подземелья на первый ярус Западной башни. Сырость и затхлость мрачных сводов осталась за спинами, а впереди их встречал сухой жар середины лета и дозор из воинов, отобранных из личной стражи короля. Генерал знал всех, кто нёс службу во дворце, каждого в лицо, многих — по имени. В летние месяцы, когда другие Равные следили, как на юго-западе валили лес, на юго-востоке плавили железо, на западе стреляли оленей и добывали из ручьёв золотой песок, на юге пасли быков и объезжали лошадей, а на востоке собирали зерно и варили брагу, именно он держал под своей рукой порядок в столице и во всех залах и переходах дворца. Дозорные косились на странный союз: Седьмой рыцарь и безродный, чьим пристанищем был мрак подземелья, столь разные по статусу, несли одну ношу. По выражению их лиц, где смешивались недоумение и уязвлённая гордость, можно было без труда угадать вопрос — отчего тот, чья воля равна воле короля, позвал на помощь чужака, а не возложил эту почётную обязанность на плечи достойного, хотя бы из их рядов. — За твоё старание, при случае, я расскажу о тебе королю. Смотри же, не растрать свою долю удачи пустой болтовнёй, — заявил Валентайн, так, чтобы другие слышали, когда они опустили носилки на площадку перед воинами, выстроившимися у выхода. Каллум, до того молчавший, поднял голову и расправил плечи. — Генерал, — сказал он твёрдо, — как вы справедливо заметили: из меня плохой осведомитель. Валентайн кивнул ему и обратился к стражникам, выбрав из них одного. — Эд Барт, — указал он на широкоплечего бородатого воина в нагруднике с таким же чёрным драконом, как и у него самого. — Возьми носилки. Отнесём казнённого к столбу глашатая. — Что велит Равный — то и король! — отчеканил тот привычную на службе фразу. Стражник подошёл к пленнику, и мужчины поменялись местами, передав из рук в руки носилки так ловко, будто это был заранее согласованный жест. Каллум, доведя поручение до конца, незаметно отступил — туда, откуда вышел, — в нижние залы Западной башни; а Арман Валентайн и его помощник вынесли носилки с телом за ворота. Послеполуденное солнце ударило генералу в глаза, заставив щуриться и моргать, пока полукруглый двор перед Западной башней, расплывающийся в жарком мареве, не обрёл привычный вид: просторный, выложенный серым гранитом, окружённый стенами, с широким проходом прямо на городскую площадь. Посреди двора возвышался каменный столб глашатая, потемневший от времени и непогоды. На нём было закреплено массивное колесо и свисали тяжёлые железные цепи, служившие для подъёма на стены камней для метательных орудий. Долгие годы памятник оборонной тактики стоял без дела, для которого его воздвигли, ныне же здесь устанавливали знамёна прибывших в столицу Равных. Любой горожанин, взглянув вверх, мог узнать: сегодня есть вероятность встретить Третьего, Четвёртого, Седьмого или всех рыцарей королевства вместе, а значит благоразумнее держаться от площади подальше. На столбе реяло величественное знамя Первого рыцаря — на белом полотнище красовалась драконья пасть, червлёная краской из толчёных насекомых, собранных в дубовой роще на западной границе. Сшитые воедино кусочки алой ткани напоминали чешуйки дракона, чьи изогнутые клыки, вышитые золотой шерстяной нитью, казалось, были готовы искромсать белый лён, будто то была плоть врага рода Дрэгон. Рядом ветер трепал знамя Седьмого рыцаря — восседающий на вершине дуба дракон был нарисован сажей, въевшейся в белую ткань, словно дым дворцовых факелов. Чёрные крылья и зелёные ветви тянулись до края полотна, будто живой заслон, способный оградить западные земли от всякой напасти. С середины двора Западная башня открывалась для обозрения целиком. Достигнув такого места, где не требовалось задирать голову и этим выдавать свой интерес, Арман бросил беглый взгляд на бойницу короля, зияющую над площадью, словно пасть чудовища с его же знамени. Он увидел голубей, теснившихся на длинной выносной плите, отделённой от бойницы тонким ребром кладки. Птицы толкались боками, хлопали хвостами и исправно работали клювами, вытаскивая из трещин в камне то, что осталось от королевской милости. «Тысяча один — серый, тысяча два — белый, тысяча три — с бахромой на крыльях…» — про себя продолжил счёт генерал, и это простое занятие вернуло ему хладнокровие. В это время крупный ворон разогнал стаю, влетев внутрь Зала Равенства с каркающим звуком победителя, но через мгновение настырные голуби вновь облепили каменный выступ. Губы генерала тронула тень улыбки: «Значит, ещё есть, что клевать. Я успел, я смог…» — подумал он. Но, приучив себя утаивать малейшее движение души перед Равными и, особенно, перед королём, словно вовремя опуская железное забрало, Валентайн не показал радости. — Барт, принеси клетку-клещи, ту самую, в которую можно заключить человека целиком, — распорядился он. «Что велит равный — то и король!» — одним своим видом, казалось, ответил старательный Барт. Быстрым шагом он направился в кузницу, предвкушая, как вечером за кружкой браги расскажет сослуживцам о том, что помогал вешать предателя. Когда же Арман остался один, двор показался ему шире и безлюднее. Смутное предчувствие заставило его поднять голову к Западной башне: на его глазах стая голубей шарахнулась в стороны. В оконном проёме из тени Зала Равенства появилась мощная мужская фигура в алом. Эльдар Дрэгон какое-то время всматривался вниз, в лицо своего генерала, потом перевёл глаза на носилки у его ног. Втянув ноздрями запах подсохшей крови Торна, он поморщился, почуяв на ткани лишний след. Взгляд его стал таким яростным, что, казалось, покрывало вот-вот вспыхнет, обнажив тело, скрытое под ним. Переступив порог бойницы, король встал на выступ. Небрежным движением сапога он шаркнул по камню, и горстка оставшихся жертвенных зёрнышек ссыпалась, исчезнув среди пыли. Жест говорил сам за себя: «Ты опоздал, Валентайн. Ты не справился». Арман вскинул голову, взгляды двух Равных, Первого и Седьмого рыцаря, разделённых высотой башни, столкнулись, подобно стрелам в полёте, рассыпавшись искрами, как щепками. И тут раздался железный грохот — Барт и трое стражников, ухватив клетку за прутья, тащили её через двор. Дно, чиркая по камню, скрежетало, будто кто-то ломал засовы старой темницы. Воины приподнимали её выше, чувствуя, как тяжесть оттягивает руки, продолжали путь рывками. С гулким лязгом клетка была поставлена у подножия столба, рядом с носилками. Только тогда Валентайн заставил себя отвернуться от Западной башни — отвернуться от короля. — Займитесь цепями, — коротко бросил Арман своим людям, не показав виду, что недоволен задержкой. К крыше клетки воины пристегнули две цепи-стропа, сходящиеся в одну скобу точно над центром тяжести. Валентайн открыл створ клещей и снял покрывало с тела. Стражники замерли, не решаясь, без приказа, трогать тело Равного. Генерал молча указал на Барта, а остальным махнул отойти. Услужливый стражник подсунул ноги мертвеца внутрь, а генерал подхватил за плечи и, приложив усилие, втиснул останки в клетку. Валентайн взял голову и уложил лицом вниз, седым затылком к миру. Усилие, рывок — цепь дёрнулась и пошла через колесо с визгом. Четверо навалились на рычаг ворота всем телом, тянули шаг за шагом, и каждый оборот поднимал железную конструкцию на пол-локтя. Арман, держал оттяжку, чтобы клетка шла прямо вверх, не билась о столб и не моталась. Воины, красные от натуги, видя суровую сосредоточенность командора, работали молча. Звенья цепей звенели натужно, но без скрежета, и колесо закрутилось свободнее. Валентайн вскинул руку, подавая знак прекратить. Ворот застопорили, и клетка зависла над двором неподвижно. Генерал повернулся к Западной башне. Король ожидал на выступе, словно во всём королевстве не осталось заботы важнее, чем наблюдать, как на столб глашатая поднимают труп. Повинуясь нахлынувшей волне раздражения — на себя, на обстоятельства, что вынудили его стать соучастником дела, унижавшего достоинство рода Валентайн, генерал вышел в центр двора. Настолько медленно, чтобы от королевского взора не ускользнуло ни одно его движение, Арман исполнил поклон: склонил голову, прогнулся в спине и протянул руку в сторону столба. Жест его был язвительнее слов: «Ты добился своего, Эльдар Дрэгон. Я сделал. Вот твоя победа — радуйся!»