ВЕЧНАЯ КЛЯТВА

***

Арман Валентайн чувствовал, как ноет спина — не от усилий, когда нёс носилки и поднимал клетку, а от гнева, вложенного в поклон. Едва он выпрямился, как до него донеслись хлопки ладоней. Дерзкие звуки осквернили тишину двора, где, по мнению видевших казнь, Идущая следом оставила дух Равного блуждать возле непогребённых его останков. Сначала генерал решил, что король продолжает с ним игру, но Эльдар Дрэгон стоял на выступе, как изваяние, а хлопки неслись не с высоты бойницы, а сбоку, со стороны городской площади. — Вот это был поклон, Арман! — протянул насмешливый мужской голос. — Я думал, что твой хребет и впрямь несгибаем. В поле зрения генерала объявился Ноэль Карадок одетый в синюю атласную тунику, чёрные штаны из мягкой кожи и высокие сапоги для верховой езды. Выглядел он бодро и нарядно, словно вернулся со встречи с красавицей, а не слез с коня после бешеной скачки по пыльному западному тракту. Длинные пепельно-русые волосы трепал ветер, на тонких красиво изогнутых устах играла улыбка, способная обезоружить отряд недоброжелателей, а в голубых глазах плескался задор — и всё же за лёгкостью, небрежностью движений молодого мужчины проглядывалась острота мысли. Следом за Третьим рыцарем Единого королевства шагал его высокорослый конь белой масти, без повода и без седла, звонко ударяя копытами, подкованными серебром, о дорожные камни, подражая хлопкам хозяина. Ноэль встал напротив Армана, скрестил руки и прищурился, глядя то на клетку, качающуюся на цепях, то на самого генерала. — Знаешь, что я вижу? — заявил Третий рыцарь, стараясь, чтобы король отлично его слышал. — Благороднейший из Равных подвесил на крюке обед дракону. Вот что останется в моей памяти. Вот что запомнят добрые люди нашей столицы. Смеющиеся глаза Ноэля напоминали отполированную сталь, в которой отражалось ясное небо, однако Арман опустил взгляд к земле и заставил себя разглядывать шпоры на чужих сапогах. Лишь бы удержаться от безрассудных слов, готовых вырваться из горла, как ножи из ножен. — Отчего же ты насторожился, как пёс, услышавший гром? — не унимался Ноэль. — Должен был бы радоваться, что король выделил тебя… особым поручением. При этих словах улыбка Третьего рыцаря погасла, глаза стали сизыми, будто грозовое облако затмило солнце. Генерал напрягся в ожидании. Он знал: для этого Равного один выпад — разминка. Стоит ему начать словесный поединок, и противник обречён выдержать град ударов. В редкие дни благодушия Карадок держал за зубами свой колющий язык. Но ныне южные земли иссушала засуха, и настроение у знатного южанина было прескверным. Следующие его слова хлестнули по генералу, словно плетью, той самой, из белой конской кожи, которую Ноэль любил вертеть в руках, но не опускал на бока своих скакунов. — Скажи, Арман, — воскликнул он.— Каково это — быть благороднейшим из псов короля?! Седьмой рыцарь выдержал взгляд Третьего рыцаря и ответил сдержанно, сам дивясь, как хорошо владеет голосом: — Когда ты вернулся в столицу, Ноэль? — Горсть жертвенного зерна назад, — ухмыльнулся Карадок, намекая, что видел, как король сбросил зерно с выступа. — Не вовремя, чтобы убить предателя, но я успею пригодиться роду Дрэгонов иным способом. И, как подобает Равному, который желает воздать должное другому Равному, новоприбывший поднял лицо к королевской бойнице и выкрикнул так, что слова отозвались эхом не только во дворе, но и в Зале Равенства: — Приветствую тебя, король! Он отвесил поклон — изящный и непринуждённый, желая показать Арману Валентайну, как выглядит настоящая верность, а не притворство, которое тот только что изобразил. Эльдар Дрэгон махнул Карадоку рукой, приглашая подняться в Зал Равенства, а Валентайна не удостоил взглядом. В это время на площадь въехали четверо всадников из свиты Третьего рыцаря. — А вот и мои люди, — сказал он, указывая на них. — Скакуну из южных степей положено место рядом с королевским драконом. И в самом деле: один из конников держал древко со знаменем рода Карадок. На полотнище золотого цвета белыми нитями был вышит конь, вздыбившийся в ярости. Третий рыцарь не замедлил с выпадом: — Не вижу, чтобы к моему стягу бежал знаменосец. Ты не рад брату по оружию? Странно мне, ибо если бы ты, Арман, приехал на юг, трое лучших воинов дрались бы меж собою за честь вознести знак твоего рода на стены моего замка. Ох, и порядки у тебя тут… Карадок придирчиво оглядел Барта и стражников, которые стояли в стороне и ждали итога препирательств Равных. В их сердцах росло восхищение стойкостью своего генерала. — Знаменосец верхнего дозора, — холодно отозвался Валентайн, — сидит в подземелье за то, что осмелился покинуть пост без разрешения. Пока я не нашёл ему достойной замены. Может быть, у тебя, Ноэль, найдётся кто-то расторопный? Стражники переглянулись: каждый подумал об одном и том же. Их беспечный товарищ, скорее всего, сидел в казарме и увлёкся игрой, не подозревая, что стал разменной картой в противостоянии двух Равных. — Строг ты со своими. Нелегко найти помощника, что не будет тянуть поводья да болтаться в строю, — закатил глаза Ноэль. «Хорошо сыграно, Валентайн», — восхитился он про себя, заметив растерянные взгляды стражников. «Ты сумел превратить мой упрёк в свой выпад». А генерал подумал, что в глазах этого Равного и впрямь выглядит как «пёс короля», сделавший работу, от которой отказались бы другие рыцари. Поэтому не стал устраивать грызню, как на псарне, лишь метнул на южанина взгляд, исполненный негодования. Ноэль поймал его безмолвный укор и улыбнулся шире. Оба рыцаря одновременно заметили: бойница над двором пуста — король ушёл вглубь Зала Равенства. И тогда Ноэль сменил манеру речи, как конь, перешедший с рыси на иноходь: лёгкая насмешка осталась, но голос лишился прежней резкости. — Скажу прямо, Арман: лучше бы я сам прикончил Себастьяна Торна. В поединке, лицом к лицу, за то, что тот напал на короля в лесу. Суд без собрания Равных, казнь своими руками, гниющие кости рыцаря напоказ, это — перебор, даже для Дрэгона. Валентайн упрямо рта не раскрывал, подозревая, что откровенность Карадока могла быть обманным ходом, ловушкой, похлеще той, что Торн мог устроить королю. — И всё же падаль, — Ноэль сплюнул в сторону клетки. — Мозолит мне глаза. Сними его, так будет правильно. Сиенна прибудет в столицу утром, и я не желаю, чтобы её невинные глазки видели сотворённое тобой позорище, а до её нежных ушек дошли слухи о жестокости брата. — Король приказал подвесить Себастиана на три дня, — ответил Арман, устало, без прежней маски невозмутимости. — Король приказал, что ему угодно, — фыркнул Ноэль. — Мы же торчим по полгода в Зале Равенства, чтобы обуздывать его порывы, а не потакать им. Хватит уже вилять хвостом. Или ты забыл свой долг перед Равными? — Не боишься, что король услышит эту пылкую речь и объявит тебя предателем? Если так, мне придётся плюнуть и на твои кости, — вспылил генерал. Ох, и хитёр же Карадок: поучать других в отсутствие короля. — Я? Предатель? — вскинул голову Ноэль, изображая возмущение. — Да я вернее всех! — Он рассмеялся, отшвырнув обвинение в измене в сторону, как дырявый сапог. — Король прощает мне любую дерзость, потому что знает цену моей верности! Поигрывая меж пальцев хлёстким хвостом плети, красавец-рыцарь заговорил тише, чтобы слышал только Равный напротив: — Рано или поздно Дрэгон наиграется в сурового господина, поэтому ближе к ночи я велю моим людям снять клетку. Валентайн вскинул бровь. — … И закопать Торна под каким-нибудь дубом, если, разумеется, столичный командор не против, — продолжил Третий рыцарь, и его намёк на знак рода Валентайн вырвал с корнем интерес генерала к союзу с этим Равным. — Ибо нет древа благороднее, чем то, что растёт на твоём знамени, Арман…

***

Солнце клонилось к западу. Три стяга реяли на столбе глашатая, отбрасывая тени на клетку с трупом. На почти опустевшей площади плотники разбирали место казни: под ударами молотков доски с бурыми пятнами — впитавшейся и высохшей кровью — с грохотом пали под помост, подняв облачко пыли. Раздались ругательства; затем рабочие принялись сгружать обломки и доски, какие удалось снять целыми, на телегу. Лестница заскрипела под их шагами туда-сюда. Жара и усталость делали движения мужчин неловкими и неповоротливыми. Заметив интерес генерала к их работе, они трудились усерднее, пока тот не пересёк площадь и не исчез из виду. Арман Валентайн пошёл на задний двор, туда, где за Западной башней тянулись хозяйственные постройки. Между сараями для дров и каменными колодцами служанки развешивали длинными рядами выстиранное бельё. Среди рядов белой ткани Арман заметил мелькнувший подол юбки, казавшийся запачканным свежей кровью. Во всём дворце лишь одна женщина носила цвет короля. Седьмой рыцарь ускорил шаг, лавируя между развевающимися полотнищами, но вскоре потерял её из виду. Солнечный свет слепил глаза, простыни преграждали путь, а Лилайя, выросшая на западной границе, двигалась бесшумно и проворно. Она умела водить преследователей кругами, подобно лисице, защищающей от пса свою нору. Касание по спине подсказало ему, что добыча опять обошла охотника. Он обернулся и увидел на смуглом лице торжествующую улыбку. Тени под прекраснейшими в королевстве глазами выдавали в ней беспокойство последних дней. Взглядом женщина указала на узкий проход между мыловарней и складом с дровами и первой скользнула в тень. Там, где пахло маслом, опилками, золой и сырой землёй, они остались наедине. Это был укромный приют, куда они приходили, чтобы вдоволь насмотреться друг на друга без опасения быть застигнутыми прислугой Западной башни. Они дарили себе это право — побыть в тишине и наедине, пока мир гнетущих их души обязательств оставался за занавесом из белых простыней. Какое-то время они стояли молча, изучая лица друг друга, стараясь прочесть разочарования дня в лице другого, каждый оставаясь у стены: он — прижавшись спиной к сырому камню, она — к выкрашенным доскам склада. — Ты снова позволил ему задеть себя, — произнесла Лилайя. В её голосе слышалась тревога за близкого ей мужчину. Не нужно было называть имя обидчика: во всём королевстве один человек обладал такой властью над разумом Валентайна, чтобы тот, забыв об осторожности, искал с ней встречи среди бела дня. — Я сделал, что велел король. Иначе — сделал бы другой, а у него был бы повод забрать тебя себе. Женщина провела пальцами по алым шелковым лентам, переплетённым в изящный ошейник, тем самым напомнив Валентайну, что повод род Дрэгонов нашёл давным-давно. — Что велел король? — Она недоверчиво покачала головой. — Ты делаешь лишь то, что тебе позволяет твоя совесть. В её глазах было столько восхищения, что Арман сдался. — В клетке — не Торн, — признался генерал шёпотом, словно опасался, что король подслушивает их — к примеру, с крыши мыловарни, как прежде с выступа Западной башни, когда он слышал всё, что творилось на площади. — Я знала, — женщина сложила ладони у сердца. — Я утешала бедную госпожу Торн, как могла. Говорила ей: «Седьмой рыцарь что-нибудь, да придумает. Не позволит свершиться несправедливости». — А если бы я не придумал? — Валентайн вспомнил о господине Шербоуне, чьё тело из-за его решения покачивалось, вместо тела рыцаря, в клетке над двором. — Тогда никто бы не смог, — отвечала она с уверенностью, которую Арман тщетно искал в себе. — Возможно, Дрэгон знает. Уж слишком зол он был, когда я вешал клетку, — нахмурился генерал. — Возможно, Карадок узнает, когда придёт время её снимать. — Возможно, мы и до вечера не доживём, если король догадается о наших встречах, — подыграла ему Лилайя, продолжив мрачный перечень воображаемых бед. — Или, возможно… — её лицо озарила мягкая улыбка, — когда злость на покойника пройдёт, он поблагодарит тебя за твоё вмешательство. С детства Эльдар был отходчив. — Мы уже не дети, — хмуро заметил Арман. — Разве? — с вызовом спросила Лилайя. — Раньше вы сражались деревянными рыцарями, а ныне — живыми. — Тебе всё шуточки. — А тебе стоит улыбнуться, Арман. — Король в каждом видит предателя, а ты предлагаешь мне улыбаться?! — В глазах Эльдара Дрэгона ты — последний, кого он заподозрит в измене. — Король метнул в меня кинжал прямо в Зале Равенства. — Как же ты остался жив? — рассмеялась она. — Ведь Дрэгон не промахивается. — Ты его защищаешь. В каждом нашем споре. И я думаю, — голос Армана дрогнул, — не стала ли моя клятва для тебя вторым ошейником? Будь твоя воля, ты отказалась бы от меня и стала бы ему не служанкой, а спутницей. — Осторожнее со словами, Валентайн! Иначе я не прийду к тебе три дня, — женщина топнула ногой. — Для меня Дрэгон — король и твой молочный брат. — Мой брат… — горько усмехнулся мужчина. — Брат, который взял с меня клятву служения в обмен на твою неприкосновенность. Брат, который заставляет своих спутниц ходить в чём попало, но мою женщину одевает в свой цвет. Брат, что не доверяет ни слугам, ни Равным, — ест и пьёт только из твоих рук. О, я мало назвал поводов для ревности? Он прикрывается обещанием, которое якобы дал моей матери, и отказывается даровать мне брак с женщиной, которую я люблю. — Вашей матери, — поправила его Лилайя. — Что? — разгорячившись, Арман её не понял. — У Эльдара Дрэгона не было другой матери, кроме госпожи Айрисы Валентайн. Поэтому я говорю — вашей, — пояснила Лилайя. За года, что она была личной служанкой короля, ревность Седьмого рыцаря не была для неё откровением. — Ты веришь, что он пообещал маме найти мне достойную жену? — прищурился Арман. — Дрэгон солжёт ради королевства, но ради своей выгоды — никогда. Слова служанки, вместо того, чтобы усмирить буйство в крови генерала, лишь раззадорили страсти. — Твоя верность господину похвальна! Даже я, для кого клятва превыше всего, пристыжён тобой! — вспыхнул Арман. — Если же он столь замечателен, почему мы прячемся по углам, а не живём рука об руку в моём доме? — Он — не замечателен. Он — Первый среди Равных, — ответила Лилайя. Коротким суждением служанка указала на достоинства и недостатки короля, обосновав и величие, и уязвимость его положения. Генерал отвернулся; брюнетка увидела его досаду и тут же, по-женски, направила спор в безопасное русло. — Король не принимает пищу из других рук, потому что страшится яда. Он и правда стал невыносим, — нехотя признала она. — За малейшую провинность бранит слуг, спутниц держит взаперти в Восточной башне. И твердит одно и то же — о заговоре Торна. Я боялась, что он разорвёт рыцаря на куски прямо перед толпой. — Но пришла посмотреть, — генерал не был готов мириться. — Я пришла поддержать госпожу Торн. И тебя, мой ревнивый рыцарь. Арман провёл ладонью по её щеке, будто хотел стереть тень не с её лица, а со своей души. — В нём, Лилайя, играет кровь Дрэгонов, — сказал он сдержанно, но глаза выдавали тревожность.— В этом возрасте Аугустус Дрэгон не иначе, как помутился рассудком, когда пытался выдать малолетнюю дочь за дряхлого Юстаса Эрнгольда. А Ульрик Дрэгон в припадке гнева сжёг Дубовую рощу — гордость севера! Пришло время безумия Эльдара. Разве не замечаешь, что король теряет ясность суждений? — Он зол страшно. Но всё ещё слышит тебя. — Слышит? — произнёс Валентайн с жаром. — Послушай же, что произошло на суде в Зале Равенства. С незанятыми бойницами — потому что король не стал ждать других Равных. Себастиана Торна он спросил: «Кто поддержал тебя?» Одного слова Торна было бы довольно, чтобы обрушить гнев дракона на каждого из нас. Но Себастиан сказал: «Никто». — Никто! — повторил Арман, и Лилайя вздрогнула, выкрик этот ударил по ней, словно молот по наковальне в соседней кузнице. — Когда Дрэгон швырнул Торна об стену, тот ответил то же самое: «Это был поединок!» Так защищался Себастиан. Я спросил, какие у короля доказательства заговора рыцаря Торна. Где те, кто был свидетелем их схватки в лесу? Знаешь, что он мне ответил? — мужчина распалялся. — «Я оставил их кости на юго-западном тракте!» Ты бы видела глаза Эльдара — нечеловеческие, словно золото, залитое кровью! И смотрел он так на меня, а не на Торна. Нет, Лилайя, не Себастиан был безумен на суде, — с горечью заключил Арман, — безумен был король. Женщина прижала ладонь к губам, осознав какой опасности избежал её возлюбленный. — Если бы Себастиан сломался, будь уверена — рядом с этой клеткой болталась бы вторая, — продолжил генерал с тяжёлым вздохом. — И в ней — племянник Торна — Лука. — Мне жутко, Арман, но не могу не думать, зачем Себастиан вспомнил об Эрейгонах? — Лилайя пыталась постичь смысл последних слов казнённого рыцаря. — Их нет восемьдесят лет. Разве не безумие — бросать вызов дракону с горсткой праха в руках? — Есть у меня подозрение, — честно ответил генерал, — перед смертью Себастиан решил прикинуться больным, лишь бы отвести от племянника меч палача. Или напоследок хотя бы словом ранить короля. При упоминании прежней династии у всех Дрэгонов шла пена изо рта. Не знаю, соответствовал ли поединок Договору Равных, как клялся Торн, или был засадой, как объявил король. Видя его глаза на суде, я сомневаюсь — не привиделся ли ему заговор. Скажи, Лилайя, кого он обвинит следующим? — Если Себастиан не был болен, то вина его тяжелее, чем если бы был. Тогда король справедливо изрёк приговор, — заметила женщина. — Справедливо ли, — вскричал Арман, — рыцарю велеть подвесить останки другого рыцаря в клетке? — Что я, служанка, могу знать о справедливости Равных? — произнесла Лилайя тоже с горячностью. — Но простолюдины знают кое-что, о чём рыцари забывают: король прав, потому что король. — Ты говоришь, как пленница Дрэгонов. Как та, кто волю с рождения вручил другому. Я лишён такой роскоши, — пояснил Арман. — За любой шаг я отвечаю именем и землёй предков, жизнью своей и жизнями тех, кто следует за моим стягом. Если страх перед встречей с Идущей следом будет властвовать над выбором Равного, кто удержит корону на голове короля и щит над королевством? Дрэгон — такой же Равный. Во всякий день, кроме дня войны, ему можно отказать, его можно вызвать на поединок. Это не измена, в право Равного, а порою — долг. Себастиан Торн за то, что считал истиной, имел право умереть в поединке, а не на помосте, как вор или убийца. Но сегодня, — добавил он глухо. — Равные умирают в бесчестье, охраняя тех из нас, кто ещё жив. От зверя в разуме короля. Женщина вглядывалась в лицо генерала, не веря ушам: слишком много он рассуждал об истине и выборе. Неужели на пути своём он дошёл до обрыва, и для движения вперёд остаётся лишь отчаянный шаг — бросить вызов королю? Воображение Лилайи рисовало картину: Седьмой рыцарь идёт к воротам Западной башни и, на глазах ошарашенных стражей, вонзает меч в дубовые створы. Старый способ вызвать на поединок — и, право, с него станется, ведь он чтит обычаи. — Если бы я верил, что способен победить короля, — внезапно произнёс Арман, будто прочитав её мысли, — Дрался бы. Но поединок с Дрэгоном — дело пустое: он растерзал двадцать рыцарей Торна, закованных в броню. Ярость придаёт ему силы и отнимает сомнения. Я трезво гляжу на себя: сильнейшего в королевстве мне не одолеть, разве что наступлю дракону на хвост. Стоит ли понапрасну позорить род? Нет, глупость. Меня устроила бы лишь та развязка, в которой мы оба встретились бы с Идущей Следом. Лилайя всплеснула руками. — Не смей! Пока Равные меряются своей правдой и гордостью, я могу потерять то, что дороже мне и правды, и гордости.Ты — всё, что у меня есть, Арман. Зачем мне справедливое королевство, если жить в нём придётся одной? Он шагнул ближе, рука поднялась с намерением коснуться её плеча, даровать ей хоть малое утешение. В том жесте ощущалась безмолвная просьба о близости, но возлюбленная отпрянула — и рыцарь очнулся от наваждения. Арман догадался о ком она думала: о том, кто чует запахи лучше гончей. Порой они испытывали на прочность благосклонность короля, но когда кровь Равного дурманила разум Дрэгона, след его близости на её одежде мог обойтись им обоим слишком дорого. Женщина смотрела на него с любовью, но глаза её говорили ясно: нельзя. Сейчас — безрассудно. И Седьмой рыцарь остановился, понимая, что она права. — Даже здесь он между нами, — бросил сквозь зубы Валентайн и пошёл во двор, не оборачиваясь.

***

Арман возложил тело рыцаря Себастьяна Торна на старую телегу. Отдельно он положил его голову и накрыл, чтобы прохожие, даже мельком, не увидели того, что осталось от рыцарского упрямства. — Всё, что могу для вас сделать, госпожа Торн, — слова давались ему с трудом. Воля его к исходу дня была как лук, согнутый королём до предела: ещё одно переживание — и треснет сердцевина силы, а терпение, как сухожильная тетива, перетянутая на излом, оборвётся. — Это больше, чем я смела надеяться, Седьмой рыцарь, — ответила она голосом, дрожащим от горя и вместе с тем исполненным торжественности, словно именно в этот миг совершалось прощание с умершим. — Иные рыцари не придут к его погребению. Только вы провожаете моего мужа в последнее странствие к родовому порогу. Ваша верность братству достойна уважения. Госпожа Торн склонила голову, и слёзы покатились по её бледным щекам. — Верность? — промолвил Арман с горькой усмешкой. — Скорее, жалость. Но и она может привести мои кости в клещи, от которых удалось спасти тело вашего мужа. Он перевёл взгляд на слугу госпожи Торн, державшего под уздцы гнедую лошадь. — Ступайте, — сказал он и хлопнул лошадь по крупу. Та двинулась вперёд, потянув за собой гружённую телегу, скрипнувшую под тяжестью мёртвого. — Я не могу дать стражу из моих воинов — их присутствие будет заметно. — Я понимаю, — сказала женщина, встречая взгляд рыцаря глазами, полными безысходной решимости. — Пусть Ведущая за руку скроет твой путь от Идущей следом. Пусть пребудет равенство их сил, пока не падёт последний твой враг! Вдова рыцаря повторила традиционное в юго-западных землях пожелание долголетия, которое сказал бы на прощание с другом её муж. Но Арман вздрогнул, точно от пощёчины, и окинул взглядом окрестности, нет ли поблизости посторонних ушей. Глупость этой женщины, как и многих других подданных Единого королевства, была в том, что она позабыла, а, возможно, и не знала — это напутствие Эрейгоны столетиями говорили своим рыцарям. Именно за восставшую из тлена, необъяснимую верность прежней династии и был казнён её муж, а род Торнов обречён на долгий и безотрадный упадок.