Болезненный орнамент. Часть 1.

Люди врут — всегда, всем и везде. И я, как человек, могу сказать: за свою жизнь я не произнёс ни крупицы правды. Театр города Мирнограда, «Комедия имени всех философов». Рафель в роли Датела. 350 год от Битвы Трёх Безумцев. Лучи солнца отражались в глазах, в стёклах домов и в сердцах людей, узревших чудо… а может, и великое горе. Человек перед ними всё так же стоял — молча, безэмоционально. Его холодные глаза были раскрыты так широко, будто пытались вобрать в себя весь свет на этой улице, во всём мире. — С вами всё хорошо? — участливо спросила Тали, остановившись на почтительном расстоянии. — Со мной? Со мной неплохо. Жив, здоров, — он улыбнулся — улыбкой абсолютно белых зубов с мелкими тёмными вкраплениями, словно прожжёнными червями. — Ну, раз так… можно мы тогда… — начал Виктор, но офицер шагнул вперёд и перебил его: — Что у вас с зубами и лицом? Если вам нужна помощь — я, как бывший офицер, обязан вас спасти. — Вы бывший офицер?! Вы дезертир, который прикрывается лучшими убеждениями, чтобы забыть, чтобы оправдать себя. — без эмоций произнёс незнакомец. Сыч отпрянул, будто получил пощечину. Его лицо, мгновение назад размягченное усмешкой, стало каменным. Все застыли, Лидра начала открывать рот, но он повернулся к ней: — А вы, молодая дама, проиграли состояние трёх мужчин. Причем все трое — храбрые бойцы приграничья. Эти слова остановили, будто неминуемый взрыв эмоций, от первой фразы. Тишина легла на улицу, как шерстяное одеяло: мягкое, колючее и очень тяжёлое. Лидра застыла, пораженная, ее глаза будто ощетинились, кошка зашипела в руках, приподнявшись. — Он просто угадывает и лжёт, чтобы вывести нас из себя, —все же тихо заключила Тали. — А на ваших глазах, кажется, убили дорогого родственника. Гараций… да, так его звали. И вы даже не остались на его похороны — лишь немного поплакали над его трупом. — Гараций бы не захотел, чтобы я сокрушалась, — прошептала Тали. — Да и в той книжке было… — Эта книжка — пустой подарок, который вы восприняли как знак. Вы попытались оправдать своё невежество, пофигизм и трусость простым предметом, который таскаете с собой, как библию. Тали сжалась будто пружина, глаза наполнили затопили слезы, а губа дергалась, пытаясь оправдаться, объясниться, но не находила слов и все глубже погружалась в свои мысли. — Ну а про меня что скажешь? — с обычным «шшш» раздался голос человека в плаще. — Ты просто дурак, который убежал от себя в надежде открыть что-то новое. Ты сам себе говорил: «Вот с ними я узнаю много нового» — оправдывая своё бездействие умным поступком. — Шшш… всё ложь, — тем же голосом заключил он. Незнакомец повернулся к Виктору. — Ну а ты… Он замолчал. Глаза его забегали. — А про тебя я ничего не скажу. — В смысле — ничего? — удивился Виктор. — Вы только что покопались в чужом прошлом, так откройте же и моё. — Не могу. — Это ещё почему? — Ты — подлец. Сам-то умираешь, как последняя собака в подворотне, загнанный болезнью… и как после этого ты смеешь кому-то что-то говорить?! — вмешалась Лидра. — А… точно. Я умираю, — без тени удивления произнёс он. — И откуда ты так уверена, что я загнан? Пространство вокруг начало выворачиваться. Сперва показалось, что это от жары плывет в глазах. Но нет — здания на противоположной стороне улицы медленно, со скрипом, выгнулись наружу, будто их ткнули гигантским пальцем изнутри. Виктор, пытаясь удержать равновесие, увидел в зияющих окнах не комнаты, а нагромождения стульев, столов, диванов — и людей. Людей, которые смотрели на них, не мигая, с кровожадными, слишком широкими улыбками. Дорожка под ногами поплыла, закружилась, как карусель. Мостовая перевернулась — и все, кто стоял на ней, попадали. И тогда солнце на небе усмехнулось, натянуло на себя маску-личину и в одно мгновение стало луной, отбрасывающей резкие, черные тени. — И это вы называете «загнан»? — рассмеялся он.