Паучиха

It's twelve o'clock in the mornin'

While everybody is sleepin'.

I want him dead in my head lights

Cuz in the shadow he's creepin'.

Drive on down to lonely street

He's always waiting there for me.

Run down the devil,

Run the devil down!

Run the devil down - Alice Cooper

      За свои почти-полвека Тони наворотил столько пиздеца, что хватило бы на десяток жизней. Но такого… Он удивил самого себя.       Что бы сказала мама? Что бы сказал отец?       Сейчас ему хочется причинить себе боль. Какую-нибудь ужасную, адски невыносимую боль. Сделать с собой что-то страшное. Хочется кому-то позвонить. Например, Роуди, который сейчас весело проводит время в реабилитационном центре в Мюнхене. Хочется устроить чистосердечное признание, разделить раздирающее его чувство вины. Хочется слышать, как он материт Тони трёхэтажным, как проклинает. Тони не станет ему звонить. Пока Роуди ничего не знает, у Тони есть лучший друг. К тому же Роуди нельзя нервничать, стресс может откатить его прогресс в восстановлении назад. Весной он начал немного чувствовать левую ногу. Позитивные эмоции, спорт, отдых и симпатичные немочки-медсестрички — вот что нужно Роуди, а не истерические звонки Старка посреди ночи.       Совсем немного хочется принять горстку обезболивающих. Они есть в гостевой ванной в шкафчике, остались как раз от самого Роуди. Совсем немножко, штук пять-десять, так, чтобы успокоило, расслабило, дало лёгкость. Нет, Тони не станет жрать обезболивающие, он не принимал ничего химического без рекомендации врача уже лет пятнадцать, если не больше.       — Блять… Блять… Сука… — бормочет он сквозь зубы, медленно избавляясь от содержимого каждой бутылки, которую находит в баре.       Его ебучая драгоценная коллекция, состоящая из бренди, виски, скотча, бурбона и коньяка, целенаправленно уничтожается.       — Нахуй, нахуй это дерьмо! — тихо рычит Старк, отставляя в сторону на столешницу очередную пустую бутылку. — Пиздец…       Здесь и дешевое вкусное пойло типа Джека Дэниэлса за двадцать баксов, и дорогущее — за сотни тысяч долларов. Всё по очереди откупоривается, опрокидывается в раковину и с бульканьем утекает в слив. Запах алкоголя, кажется, уже растёкся по всему этажу, и Тони уже подташнивает от этих испарений. Он старается не дышать.       У него настоящая истерика. Слёзы текут по лицу без остановки, его мутит, его трясёт от напряжения от этого бесконечного и безрезультатного ожидания. ПЯТНИЦА работает, просматривает снимки с видеокамер по всему Нью-Йорку и пригороду, взламывает девайсы всех лиц, хоть как-то связанных с Питером, слушает звонки, читает переписки.       Питера нигде нет. Последний раз дорожные камеры сняли его бредущим вдоль Северного Бродвея — шоссе вдоль Гудзона. Где-то между парком Ленуар и центром Йонкерса Питер исчез. Или его подобрала попутка, или он поймал такси, или он вообще свернул с дороги. А может его вообще похитили и убили. Столько разных вариантов, выбирай какой по душе! ПЯТНИЦА отслеживает передвижения всех машин, которые проезжали по этому отрезку бродвея с восьми до девяти часов вечера. Уже два часа ночи, результатов ноль.       Не справившись и с половиной бутылок, Тони оставляет это дело. Первый запал поугас, осталась только смертельная усталость и отвращение к запаху бухла.       — Пятница, когда меня не будет, пусть кто-то уберет весь алкоголь из здания. Если хотят, пусть разбирают себе, мне насрать. И из моих аппартаментов в городе пусть тоже выгребут всё. И в самолёте пусть его не будет. И на яхтах. Нигде, слышишь? Нигде не должно быть бухла. Даже вина и пива. Алгоритм «Рехаб» помнишь? Запускай.       — Будет выполнено, сэр. Задачи размещены в календарях сотрудников хозяйственного подразделения. Алгоритм «Рехаб» начинает действие с этой минуты. Запланировать приём врача нарколога?       — Да, запланируй.       Он бредёт в кухонно-гостинную зону, бессильно валится на диван… на тот самый диван. Тони становится хуже от воспоминания о случившемся, но он наказывает себя, оставаясь сидеть здесь. Он никогда не избавится от этого дивана. Переедет куда-то — заберет его с собой, как страшное напоминание о том, какое он мразотное чудовище.       Мэй Паркер звонила ближе к полуночи, и у Тони не было ни сил, ни наглости, чтобы врать ей.       — Я ищу его. Всеми силами. По камерам в городе в том числе, — говорил он, слыша в трубке тяжёлое дыхание паникующей тётушки. — Он оставил телефон здесь, знал, что я отслеживаю его.       — Что у вас случилось, Старк? Что ты сделал? — пытала его Мэй Паркер, сама не догадываясь, насколько была близка к разгадке. — Я знаю, он часто сбегает из дома на ночь, но… В этот раз никто не знает куда, верно?       У них случилось. Очень много чего случилось. И Старк сделал. Совершил непростительное. Совершил преступление. А потом напугал его так, как нельзя пугать никого.       Стоп-стоп… Мэй убеждена, что по вечерам Питер сбегает к нему? Ночует у него? Что за…       — Я был резок. Сказал и сделал то, чего не стоило. Долгая история, Мэй, прости, но у меня нет сил пересказывать… Я сам совсем на нервах, — говорил он совершенно искренне, не желая врать ей. — Я очень виноват перед ним.       Какое-то время она молчала.       — Ты ударил его? — наконец озвучила она свою догадку.       — Нет, я бы никогда его не ударил… — тихо ответил Тони.       «Я бы никогда его не ударил. Я трахнул его. Нажрался, лишил девственности на диване в гостиной и кончил в его маленькую изнасилованную задницу, прекрасно зная о его маленьких паучьих репродуктивных особенностях. Я заделал ему ребёнка, а затем собрался насильно избавить Питера от него. Несколько раз довёл до слёз и попыток униженно умолять о пощаде, а затем напугал так, что пацану пришлось сигать в окно и спасаться бегством. В ночи. Одному в пригороде Нью-Йорка», — вот что должен был сказать ей Тони. Но вместо этого он пообещал Мэй отправить к ней Хэппи с утра в качестве моральной поддержки.       — Он будет сопровождать тебя по городу. Сама решай, куда поедете, где будете его искать. Ты лучше его знаешь, может вы его и найдете в итоге.       Мэй бросила трубку, и Тони не сердился на неё. Ей было так плохо, что она не могла прощаться. Она явно винила его в произошедшем, и Тони полностью был на её стороне.       — Пятница, как дела с восстановлением файлов? — спрашивает Тони.       — Файлы восстановлены, сэр.       — И почему молчала?       — У вас стресс, сэр. Ваш кардиолог…       — Нахуй кардиолога. Включай кино.       Вот — ещё одна статья. Изготовление детского… Артхауса. И хранение. И ещё просмотр. Есть ли статья за просмотр этого жанра? Тони не помнит.       Обычно алкоголизм заканчивается по двум сценариям — вместе с алкоголиком или же отдельно от него. Третьего не дано.       В первом случае много различных вариантов — смерть от церроза, смерть в пьяной драке, смерть от отравления паленым пойлом, смерть в огне от непотушенной сигареты и искры, вспыхнувшей на ковре. Иногда вообще случается нечто ужасающее — алкоголик в случайный момент начинает изливать из себя фонтаны крови и за несколько минут умирает от кровопотери. Разрыв сосудов пищевода — ужасно неприятно и смертоносно. Тони однажды видел такое на улице в северном Куинсе. Несчастный пьяница шёл себе, никого не трогая, вдруг начал блевать кровью и упал замертво. Ужасное зрелище, никому не пожелаешь увидеть такое.       Со вторым сценарием всё куда интереснее и сложнее. Пройдя множество ступеней морального разложения, алкоголик перестаёт различать грань между «скандальным» и «ужасающим». Весёлые прибухнувшие подростки, свистящие вслед дамочке на улице и творящие относительно безвредную дичь, постепенно превращаются в толпу нажратых и социально опасных уродов, с которыми ты не зайдёшь в один лифт и не пожелаешь никому идти по одному тротуару. Вытащить из этой трясины до наступления необратимого и летального исхода может что-то настолько пиздецовое, что полностью перевернёт взгляд алкоголика на его болезнь. Иными словами — событие должно быть отрезвляюще ужасным. Отрезвляющим навсегда.       Тони знал парочку таких людей. Один был его однокурсником в МТИ. Все они тогда пили, кто-то баловался наркотой, но вот Бен Уотсон однажды перешёл все границы. Зимой, в один из предрождественских дней, он хуй пойми откуда притащил на лекцию по астрофизике дохлое животное. То ли это был енот из ближайшего парка, то ли скунс, Тони не помнил. Словив белочку и покрепче ухватив скунса-енота за хвост, Бен накинулся на бедного астрофизика Уолтера Левина, вечно занижавшего ему оценки. Светило науки пытался защищаться от посягательства на свою жизнь с помощью стула, но всё равно несколько раз получил по лицу трупом животного. Оттащить и скрутить вопящего во всю глотку Бена смогли только четверо студентов. Левин всё же доучил курс, но в следующем году навсегда закончил с преподаванием, а Бена Уотсона исключили со страшным скандалом. Чувак извинялся перед Левином, перед деканом и перед всем руководством института, но всё было тщетно. Тони спустя несколько лет наводил справки о нём — после произошедшего Бен стал другим человеком. Его положили в рехаб, откуда он вышел только спустя полгода. Здоровый образ жизни, благотворительность, христианское миссионерство в Африке, жена, четверо детей… Вот что делает с человеком чувство стыда и разочарование в самом себе.       Он знал ещё и худшие примеры. Знал одного парня в девяностых, сынка очень успешного банкира. Тот под водкой и кокаином чуть не убил свою беременную невесту. Привидилось что-то, приревновал, разгромил всю квартиру, пытался придушить бедняжку. А затем проспался, увидел результаты своего прихода, ужаснулся и никогда больше не притрагивался к алкоголю и веществам. Девчонка, конечно, его не простила, но…       Тони совершал в своей жизни множество ужасных поступков, стыд за которые преследовал его до сих пор. Выходки в МТИ чего стоили. Как бы Роуди за ним не присматривал, ограждая от дурных компаний, какие бы нотации не читал, рано вырвавшемуся из-под родительского контроля Тони сносило крышу от вседозволенности. Тони сам был плохой компанией. Чем дальше, тем хуже. Он жил в угаре двадцать лет подряд, гнался за чем-то неосязаемым, за призрачным недостижимым удовольствием. Тем самым, от которого сносит крышу. За бомбой, которая с большей точностью и мощностью убьёт побольше народа, но не оставит радиоционных следов. За мифическим тем-самым-ярким-и-долгим-оргазмом, который бывает раз в жизни. За таким же мифическим приходом. За той самой главной вечеринкой в жизни, лучше которой быть не может. Но на то они и мифические, что после наступает разочарование и чувство пустоты. И тогда понимаешь — снова не то. И дело не в том, что партнёр не тот, кокаин грязный, грибы не того сорта, диджей плох и алкоголя слишком мало. Ты не тот. Ты снова не тот, что нужно.       Потом случился пыльно-кровавый Афганистан, и Тони несколько лет пытался научиться концентрироваться на чём-то одном. Например, на Железных человеках. Или на том, чтобы никогда больше не вспоминать такое родное, ласковое лицо Обадайи, выдёргивающего реактор у него из груди, оставляющего Тони умирать на том диване. Другом. Очень похожем на этот. Тони концентрировался на работе, на Пеппер с её милой чёлочкой, веснушками на плечах и вечно разочарованным взглядом, на идее защиты Земли от космического вторжения. Казалось, вот она — жизнь, которой он всегда хотел. Но он снова был не тем, кем нужно. Ненормально, наверное, хотеть того, для чего ты не создан?       Тони старался не концентрироваться на Питере. На вот этом Питере с экрана, который, кажется, обрабатывает ему пораненные руки. Что он вообще делал с ними, дубасил стену?       Изображение нечёткое, и Тони переключает на другую камеру. Ракурс немного кривой, но так лучше видно его бережные прикосновения и ласковую заботу, которой Тони явно не заслуживал.       — Пацан, ну зачем… — тихо выдыхает он, глядя, как экранный Питер целует его, впавшего во временный алко-коматоз, в щёку.       Тони удивил самого себя. Он ведь не мог, не должен был и думать о таком. Одно дело — держать при себе умного, симпатичного паучьего мальчишку. Строить на него планы только строго в научно-профессионально-наставническом направлении. Приобнимать его — легко, по-отечески, ничего не имея в виду, совсем немного наслаждаясь тем, как быстро вспыхивает румянец на его щеках. Нет ничего страшного в том, чтобы, проходя мимо, взъерошить его волосы, пахнущие дешёвым ментоловым шампунем. Не преступление — разок потереть пальцами его очаровательное розовое ушко, посмотреть как оно краснеет от прикосновения. Не преступление — бросить пару взглядов на его фигурку, когда тот скидывает пропотевшую футболку посреди тренировки. У него ведь такое телосложение, такие бедра, такие плечи… Нет ничего такого, в том, чтобы в пылу спарринга прижать его к полу и, вывернув руку, пощекотать его рёбра или живот. Надо признать, Тони нравилось стимулировать его. Шутки, лёгкий, ни к чему не обязывающий флирт, прикосновения, щекотка, неожиданные подарки и встречи без предупреждения. Тони подсел на это чувство — что бы он ни делал, пацан каждый раз реагировал. Радостью, блеском в глазах, смущением, лёгким раздражением, снова радостью, восхищением. Возбуждением.       Тони нравилось раз за разом запускать эту цепочку реакций. Что-то тёмное внутри него урчало от удовольствия в такие моменты. Это он радует Питера. Он — причина его восторга, смущения и учащённого пульса. Но и в этой странной зависимости нет ничего такого, не так ли?       А вот то, что делает на экране августовский, убуханный в хлам Тони — настоящее преступление.       Экранный Тони валит экранного паучка на диван, вдавливает в мягкие сидения, целует ужасно пошло, как нельзя целовать невинных мальчиков. Французские поцелуи — они даже не для первого секса. Для третьего, наверное.       Честное слово, он думал, что это был сон! Смутно помнил что-то такое, но списал это на пьяный недотрах и подсознание, коварно подкидывающее сюжеты для сновидений.       Питер был неприкосновенным. Запретной территорией. Напоминанием о прекрасном будущем, в котором Тони может заглянуть только через его сияющий взгляд и его рассказы о планах на ближайшие годы.       И вот бёдра паучка скользят по его бёдрам и бокам. С одной ноги у него сползает кроссовок, обнажая розовую пятку.       Пульс Тони ускоряется.       — Пятница, сделай громче.       Она делает громче. Теперь Тони слышит вздохи и тихие стоны Питера. А тот августовский Тони, делает всё, чтобы стоны стали громче на самом деле — двигается на нём всем телом, ласкает его бока, грудь, шею, трётся животом… Господи, будь проклята эта его супер-способность качественно ебаться практически в любом состоянии. Движения настолько выученны и натренированы, что тело действует на автопилоте. Мозги тут не нужны.       И тут происходит что-то очень-очень неожиданное. Экранный Питер касается рукой его шеи сзади. Маленький ласковый жест. А затем его пальцы невозможно нежно скользят выше — в волосы Тони. Ласкают его затылок, тянут за пряди. И в этом столько трепета, страсти, любви…       Член в штанах дёргается, напрягаясь и начиная наливаться кровью. Прежде чем осознать, что он делает, Тони сжимает себя через джинсы.       Всё это плохо. Хуже, чем он думал.       — Пятница, стоп. Выключи, выключи…       Экран гаснет, в комнате становится совсем темно. Только полупустой бар позади всё ещё светится тёплым уютным светом.       Просмотр записей с камер наблюдения задумывался как наказание. Он хотел причинить себе боль, а в итоге… Ёбанный грязный ублюдок! Он возбудился, глядя на сцену изнасилования. Неважно, сколько паучку лет — шестнадцать или семнадцать. Неважно, задувал ли он свои детские свечи на своём детском деньрожденном торте. Это было насилие. Тони был его работодателем, его учителем, его спонсором. Человеком с огромной властью и настолько разнообразным опытом, что самому становилось не по себе. Дисбаланс денег, власти и возраста — вот что делало происходящее преступлением. И как бы Питер не был активно согласен, это не имело значения. Сколько таких мальчиков и девочек с промытыми мозгами проходят через подобное в номерах отелей и лимузинах, на частных островах или яхтах по пути туда?       Сколько бы нежности не было в его ответных поцелуях и ласках, против Питера, против его невинности было совершено преступление.       Тони нашаривает в кармане телефон. Экран загорается, показывая время — без пяти три утра. Питера нет в зоне доступа уже семь часов, и Тони в очередной раз сковывает страх. Это неправильно, непривычно. Питер должен быть всегда в доступе, всегда под контролем. Тони в любой момент должен иметь возможность проверить его жизненные показатели, подсмотреть за ним через камеру в телефоне или послушать его дыхание во сне. За восемь часов паучка могли тысячу раз убить, расчленить или…       ПЯТНИЦА не справляется. Тони не справляется. Он плохо знает Нью-Йорк. Он знает хорошие районы, знает бары и ночные клубы, знает бизнес-кварталы, но он не знает город достаточно, чтобы отправиться на поиски самому.       Ему нужен кто-то местный. Кто-то, кто каждый день шляется по этим улицам. Кто-то, не имеющий связей с правительством, с ЦРУ, с Щ.И.Т.ом, людьми Икс и тому подобной хренью. И точно не кто-то из своих!       — Что ты творишь, Тони? — бормочет он, долистывая контакты до буквы W.       Трубку берут почти сразу. Этот урод вообще спит хоть когда-то?       — Какие лю-ю-юди, мистер Старк… А я как раз девятую серию Игры Престолов досматриваю…       — Меня это не интересует. Ты свободен сейчас? Заказ срочный. Экстра срочный. Десять миллионов предоплата. Строгая конфеденциальность.       — Какой вы нетерпеливый, мистер Старк, — продолжает Уилсон. — Что стряслось? Кого мне нужно навестить и обрадовать? Кто посмел обидеть нашего жестяного короля посреди ночи?       — Никого радовать не нужно! — резковато рявкает Тони. — Сегодня ты будешь играть в Шерлока Холмса. Не знаешь, кто это, посмотри любую экранизацию на досуге. Кроме той с тем британским страшилищем. Досье уже у тебя на почте. Отказ я не приму, сам понимаешь.       — Как тут не понять… — притихает Уилсон, видимо, почувствовав, насколько серьёзен Старк. Длится это недолго, его тут же прорывает. — Нунихуясебе! Это что за твинк-принцесса? Твой мальчик, папочка? Сыночек? Или…?       — Мой мальчик, — неопредёленно отвечает Тони. Он слишком устал для этих игр. — Пропал с радаров семь часов назад в северном пригороде.       — И что ты хочешь, чтобы я с ним сделал? Кромсать его мордашку мне жалко. Бросить в подвал? Напугать? — продолжает измываться Уилсон.       — Найти, доставить в безопасное место. Ко мне — на Базу Мстителей или в мою квартиру в Нью-Йорке, что будет ближе. Адреса ты знаешь. Желательно — вообще не прикасаясь к нему руками, — предупреждает его Тони. — Не пугать, не применять насилие. В случае столкновения с похитителями твоя задача — защищать его жизнь. Если сопротивляется — сообщить мне координаты и не терять из виду. Я заберу его сам.       — Господи-Боже! У меня мурашки по заднице аж побежали, Старк! Что ты с ним собрался делать? И что он такое натворил, что теперь скрывается от строгого папочки? Не сосал сосочку? Не хотел играть с новыми игрушками? А?       — А вот это уже не твоё дело, Шерлок, — скалится Тони. — Давай, у тебя на всё время до обеда. Чем раньше ты его найдёшь, тем больше будет твой благодарственный бонус.       — Уже бегу, не терпится познакомиться с таким сладеньким, прелестненьким…       Тони бросает трубку. Предчувствие шепчет, нет — вопит, что он делает что-то совершенно неправильное. Но ждать он больше не может, каждая минута промедления может обернуться настоящей катастрофой.       Он сам не знает, зачем говорит это.       — Пятница, верни видеозапись. И… Начни с самого начала.       — Дайте руку. И другую, — говорит экранному Тони экранный Питер, присаживаясь рядом и раскладывая добытое в аптечке на журнальном столике.       — Сердце не надо? — отвратительно пьяно бормочет Старк, прожигая паучка взглядом.       Тот краснеет и ничего не отвечает.