Паучиха

Little girl gone, got a gun from a gangster

Run little girl, run little girl, faster

Little girl gone, got a gun from a gangster

Honey, I've changed so much since I last saw ya

Little Girl Gone — Chinchilla

      Питер, конечно, не был итальянцем по крови. Он был белым неопределённого вида, правда с английской фамилией и еврейской бабушкой, которую он ни разу в жизни не видел. Но его воспитала добрая, порядочная итальянка, и смотреть на происходящее ему почти физически больно. Мэй бы назвала это святотатством.       — Это обязательно? — осторожно спрашивает он.       — Ты сказал, что тебя тошнит. От этого точно не будет, — отвечает Наташа, медленно, но удивительно аккуратно разламывая пучки спагетти на одинаковые кусочки.       — Я про… Ладно, неважно.       Те падают в кастрюлю, наполовину заполненную закипающим молоком. Делает она это одной рукой, вторая — левая у неё в жёстком пластиковом гипсе.       Операция в Будапеште и правда прошла просто ужасно, и Питер никак не может избавиться от чувства неловкости перед Наташей. У неё выбрит висок — на нём длинный, жуткого вида шов. Волосы собраны в хвост на затылке, и от этого её лицо кажется худым и усталым. На лбу у неё царапины, самая большая пересекает ещё и бровь и щёку. Фингал под глазом, разбитая губа. Рука сломана, Питер надеется, что перелом хотя бы закрытый. А еще она хромает.       Питер чуть не расплакался прямо там, в шумном индийском кафе, когда Наташа села за его столик и спросила, готов ли он идти. Он потревожил её в тот момент, когда ей самой нужны были отдых и забота. Как всё это было некстати!       — Приятного, — без улыбки, но мягко говорит Наташа, наконец ставя перед ним тарелку с молочными спагетти, от которой идёт пар.       — Спасибо, — неуверенно улыбается Питер, но его голос заглушает шум электрического чайника.       Они в Америке редкость, а этот ещё прозрачный и приятно светится синим изнутри.       Питер берёт ложку, зачерпывая немного и дуя на поломанные спагеттинки в молоке. И правда, так гораздо удобнее — меньше вероятности обжечься.       К его удивлению, получилось на самом деле вкусно. Это странное блюдо очень похоже на сладкую молочную кашу… Но с лапшой. Наверное, это что-то русское, а после русской кухни в животе всегда тепло и спокойно — они с Мэй пару раз ходили в русский ресторан и ни разу не пожалели. Тянущее чувство тошноты постепенно отступает, и Питер даже начинает чувствовать голод. Может его мутило от голода? Он не помнит, ел ли что-то в течение дня.       — Я могу узнать, что у вас случилось? — спрашивает Наташа, присаживаясь на стул напротив с чашкой чая в здоровой руке. — Мне нужно понимать, насколько мы рискуем, оставаясь здесь на ночь.       Питер виновато опускает голову. Он так и не смог ничего толком объяснить, но теперь увиливать уже совсем неприлично.       — Ты же помнишь, что я пауко-мутант? Ну, помнишь, конечно. Зрение, слух, сила, липучесть. Так вот… Недавно я нашёл у себя ещё одну мутацию. Очень неожиданную… Очень.       — Ты ядовитый? Укусил кого-то с летальным исходом? — совершенно спокойным тоном спрашивает Наташа, отпивая из чашки. Пахнет чем-то мятным и травяным, будто лекарственным.       — Нет, не ядовитый. Я… Двуполый. Что-то вроде гермафродита. Гермафродит-паук.       Питер опускает голову, предпочитая разглядывать пальцы с искусанными ногтями. Ему неловко и тяжело, а ещё страшно увидеть в глазах напротив отвращение.       — Не припоминаю за Старком особой нелюбви к мутантам или гермафродитам-паукам, — всё так же невозмутимо отвечает Наташа. — С чего это он решил тебе угрожать?       — Я не говорил, что он мне угрожал. Просто… Точнее он угрожал. Но не совсем мне, — бормочет Питер, чувствуя, что начинает задыхаться.       Паника подступает к горлу, сдавливает, перекрывает воздух.       — Питер… — Наташа отставляет чашку в сторону и накрывает его предплечье ладонью. — Дыши. Вдо-о-ох, — она делает медленный вдох, а затем так же медленно выдыхает. — Вы-ы-ыдох. Посмотри на меня. Ты можешь рассказать мне всё.       Питер смотрит, вот только Наташа и кухня в целом расплываются от слёз. Он смаргивает, те проливаются, и изображение становится чётче.       — Питер, скажи мне, что он сделал? Кому он угрожал? Твоей тёте? Друзьям? Кому-то, кто тебе дорог? — хмурится она, успокаивающе поглаживая его руку. У неё ровный пульс и тёплые пальцы, и Питер тут же ощущает невозможную тоску по Мэй. — Старк, конечно, тот ещё псих, но он не маньяк. Ты уверен в том, что всё настолько серьёзно? Не то, чтобы я не доверяла твоим опасениям, но… Ты же его любимый малыш-паучок. Кто угодно может перейти ему дорогу, но не ты… Мне так казалось.       «Любимый малыш-паучок. Так оно выглядит со стороны? Будто у мистера Старка ко мне нежный отеческий инстинкт?» — думает Питер.       Возможно, так оно и есть. И после всего того, что Питер натворил… Он испортил всё самое светлое и чистое между ними. На месте Старка он бы ненавидел себя лютой ненавистью. А надо бы — самого Питера.       Иногда показать наглядно гораздо проще, чем долго и спутанно объяснять. Поэтому Питер неловко встаёт, поднимает худи вместе с футболкой под ним, приспускает джинсы и поворачивается боком, чтобы его мутантское деликатное положение сразу бросилось в глаза.       Наташа застывает, переводя взгляд с лица Питера на его живот и обратно. Конечно, это конец третьего месяца, и у него нет никаких выдающихся объёмов. Но эта плавная округлость, несвойственная мальчишеской фигуре, явно вызывает вопросики.       Лицо у него горит. Уши тоже.       — Ну в общем… Вот. Мистер Старк, он против. Категорически против, — тараторит Питер, смущенно опуская худи обратно. — Он хочет решить эту «проблему» как можно скорее… А я не считаю это проблемой. Я видел ребёнка на узи и в три-дэ модели. С ним всё хорошо, и со мной всё хорошо. И пусть так и остаётся. Короче… Мы с мистером Старком немного не сошлись во взглядах по этому вопросу. Он считает, что это слишком опасно и…       — Итак… — Наташа делает ме-е-едленный вдо-ох уже сама. — Старк собрался убить мальчика… — она явно пытается подбирать слова. — С которым ты спал без защиты? Я правильно, понимаю, он хочет применить М. О. Р. Г., чтобы выяснить его личность и отправить его… В морг? — кажется, теперь она пытается шутить. — Так? Поэтому ты сбежал?       Питер молча качает головой, плюхаясь обратно за стол. Он мог бы придумать что-то такое, чтобы успокоить Наташу. Но у неё и так слишком много проблем.       — Он хочет позвонить своему знакомому доктору, вскрыть меня и… Ну, сделать операцию.       — А что с мальчиком? Не хочешь обсудить это с ним? Ты ведь знаешь, кто… — всё так же осторожно говорит Наташа. — Второй родитель?       «Честность в команде — основа самой команды. Без неё всё рушится. Сначала кажется, что нет ничего такого в небольшой лжи. А в итоге кончается всё катастрофой», — как-то говорил Роудс, имея в виду Роджерса, историю с Барнсом и Россию. Любая ложь могла разрушить остатки всего, что у них было. А были-то как раз остатки.       — Нет, там… Не было никакого мальчика, — Питер тщательно подбирает слова, но, кажется, всё тщетно.       Только теперь он замечает, что у Наташи странно сжаты губы. А ещё у неё подрагивают пальцы на здоровой руке. Как-то кровожадно. Так, будто этим пальцам очень не хватает чего-нибудь — пистолета или рукояти ножа. Ей будто физически больно сдерживаться.       — Питер, скажи мне, пожалуйста, — говорит она ласковым, совершенно ровным тоном, который жутко контрастирует с блеском в её глазах. — Это ведь был Старк? Питер, посмотри на меня.       Она говорит словами и паникующе-ласковыми интонациями, которыми говорила бы Мэй. И от этого становится жутко.       Питер вдруг представляет Мэй в полном обмундировании Чёрной вдовы, только с обвесом из патронов и каким-то убойным автоматом, заходящей в главный холл Базы и широким шагом направляющейся к лифту, чтобы подняться на жилой этаж, разыскать мистера Старка и разрядить в него всю обойму…       — Питер, посмотри на меня, — повторяет Наташа уже не так спокойно.       Питер не смотрит. Ему казалось, он покраснел? Вот теперь он покраснел. Лицо аж зудит от горячего липкого стыда.       — Это не имеет значения. Всё не так, как ты думаешь… Но это правда неважно, — бормочет он и злится на себя за неспособность говорить чётко и уверенно. Слова будто не могут отлепиться друг от друга и с каждым новым его речь превращается в кашу. — Самое главное — безопасность ребёнка. Я не позволю причинить ему вред. Но, если уж мы говорим о том, как… Всё это… Не было насилием. Поэтому я не вижу ни одной причины…       Наташа порывисто встаёт и сделав два быстрых неустойчивых шага к Питеру, обнимает его голову здоровой правой рукой. Питер утыкается лбом ей в живот куда-то под грудью и затихает, слушая, как быстро бьётся у неё сердце. От неё пахнет антисептиком, травяным чаем и чем-то сладким. У Питера больше нет сил говорить, доказывать что-то и сражаться, особенно, когда его так ласково гладят по затылку.       Он просто безумно скучает по Мэй. Звонить ей отсюда — означает выдать их местоположение, но его ломает от невозможности связаться с ней. Она, наверное, с ума там сходит, пока он прячется в чужой квартире, пережидая приступ панической деловой решительности мистера Старка.       — Когда это произошло? — Питер явно слышит гнев в голосе Наташи и весь внутренне сжимается от страха и вины.       — Сразу после моего дня рождения. И произошло в Нью-Йорке, если что! Так что всё совершенно законно.       Наверное, это звучит слишком заученно, потому что Наташа раздражённо выдыхает и отстраняется. А затем начинает ходить по этой маленькой, тесной кухне, словно большая кошка в клетке.       — Он ответит за всё, что сделал, я обещаю тебе. Не говори ничего, Питер! — велит она ему, и Питер возмущённо хмурится. — Ты всегда был к нему слишком добр. Ко всем, но к нему в особенности.       Наташа останавливается прямо перед ним, тяжело дыша. Ещё никогда Питер не видел такой яростной, беспомощной паники на её лице.       — Это моя вина, я сам…       — Это. Не. Твоя. Вина! — шипит Наташа, беря со стола телефон.       Зачем ей телефон, Питер не знает, но этот жест его пугает до чёртиков. Кому она собралась писать или звонить? Не думая, что делает, Питер выдёргивает телефон из её руки и прячет себе в карман.       Его паучья чувствительность просыпается — в воздухе повисает напряжение. Тишина звенит.       — Отдай, — неуместно сдержанно велит ему Наташа.       — Не звони никому. Я отдам, только не звони…       — Не стану, — качает головой она. — Даю слово, я не стану. А теперь отдай.       Она протягивает руку, и Питеру приходится вложить в её ладонь телефон. Он доверяет Наташе, доверяет полностью. Иначе нельзя, иначе какая из них команда?       — Послушай, ты ведь понимаешь, что я мог бы остановить его одним движением руки? Я мог бы убить его, если захотел бы! Мистер Старк ни к чему меня не принуждал… Просто… — Питер снова плюхается на стул и вцепляется себе в волосы. Если дёргать себя за пряди, мысли бегут как-то активнее. — Более того, Наташа, я сам… Я воспользовался им, понимаешь?       Он поднимает на неё полные ужаса глаза. Каждый раз, когда он вспоминает случившееся между ними, картина кажется Питеру всё хуже и хуже.       — Одно то, что ты всё ещё называешь его «мистер Старк» говорит об обратном, — Наташа тоже наконец сдаётся и садится, придвинув стул поближе к Питеру. Она обхватывает свою левую загипсованную руку и начинает её баюкать, будто ей больно. — Он для тебя не «Тони», не «Энтони» и даже не «Старк». О чём это говорит, как думаешь? О твоей власти страшного мутанта-паука над ним, маленьким и беззащитным человечком? Нет, Питер. Насилие не всегда происходит через физическое сопротивление, удары и борьбу. Насилие — это про молчание, страх дать отпор и сжирающее тебя чувство вины. Это попытки рационализировать и нормализовать произошедшее. Но какая взаимная любовь может быть между ребёнком и пятидесятилетним мужиком?       — Ему сорок восемь вообще-то! — вставляет Питер и сам понимает, как жалко это звучит. — Но… Да, ты права. Никакой любви быть не может, в этом и дело. Я сам принудил его, понимаешь?       — В каком это смысле? — хмурится Наташа, непонимающе склоняя голову набок.       — Он несколько раз попросил меня уехать. Я остался ночевать на Базе без его ведома… В тот вечер они с Мисс Поттс расстались. Там был такой скандалище, ты бы видела! Она, кажется, швыряла в него что-то, била стёкла, даже поранила его… В общем, мистер Старк велел мне выметаться. Он хотел напиться в одиночестве, а я подкараулил его посреди ночи и… Он уже отключался, когда я начал к нему приставать. Я воспользовался его уязвимым положением, получив то, чего мне хотелось. Он попросил меня уйти, понимаешь? А я полез к нему в штаны. И нет никакой разницы, какого он пола. Если бы ты была пьяна, а я полез к тебе, всё выглядело бы по-другому, верно?       Наташа смотрит на него так, словно не верит. И Питер сам себе не верит. Теперь он чувствует себя глупо, будто пытается вывернуть факты наизнанку, будто лжёт самому себе.       Наверное, поэтому он продолжает:       — Я так давно его люблю. Я с ума схожу, когда его вижу. А ещё хуже — когда вижу их вместе. Вижу их, и хочу убить — его, её, а потом себя. Я ждал, я думал, что это пройдёт. Месяц, год — и отпустит, — Питер говорит громко, зло и отчаянно. — Но оно не проходит, Нат. Оно не проходит! Чем дальше, тем оно сильнее пускает в меня корни. Я такая мразь, Нат, знала бы ты… Ему там разбивают сердце, у него жизнь рушится, а я подслушиваю сквозь стены и радуюсь этому. Ничего не могу с собой поделать. Он плачет, а у меня улыбка на лице! Я люблю его, но это не любовь. Не настоящая.       — Питер, многие через это проходят и… — пытается вставить Наташа, но Питер не даёт ей.       Теперь он меряет кухоньку широкими шагами, словно не может найти себе место. Его снова начинает мутить.       — Я не претендую на эксклюзивность моей истории. Но в этом случае, уж поверь, ответственность полностью на мне! Он был очень пьян, уязвим. И неважно, кто там был… Ну, кто в кого что вставлял! Я был трезв и имел злой умысел. И вот оно, моё наказание! Доказательство существования кармы! — Питер очень нервно и очень театрально разводит руками и указывает ладонями на свой живот. — Вместо того, чтобы жить себе спокойно, мирно проводить с ним вечера в мастерской, смотреть фильмы, перепевать старые мюзиклы и тестировать новый экзо-костюм для Роуди, я вот… вот здесь… — Слёзы подступают совершенно неожиданно, и голос у Питера срывается. Заканчивает он совсем шёпотом. — Посреди ночи кричу на тебя на твоей же кухне как какой-то психопат. А тебе… Тебе лежать надо… У тебя официальный больничный, ты сама сказала.       Наташа ничего не отвечает. Она спокойно закидывает посуду в раковину, видимо заливает её водой, собираясь оставить до утра.       — Наташа, пожалуйста, не надо мстить ему за то, что я сделал с нами двоими… — никак не может угомониться Питер.       — Я не мщу ему, я собираюсь спать, — устало фыркает она, копошась в горе таблеток на столешнице. Наверное, ищет те, которые нужно принимать на ночь. Например, обезбол. — Давай, паук, иди в ванную первым…       — Нет, ты… — упрямится Питер.       Ему всё кажется, что стоит ему отвернуться, как Наташа вызовет сюда или к Старку сто нарядов полиции. Или весь Щ.И.Т. во главе с Фьюри.       — Ой да как знаешь! — психует она и хромает по направлению к ванной первая.

***

      — Наташ… Наташ, я там всё уронил, — бормочет Питер, стоя над полусонной Наташей в её спальне. — Я искал постельное белье и всё уронил на пол. Я завтра всё поутюжу, чтобы оно было стерильным…       Мэй всегда гладит постельное белье, и Питер всегда считал это единственным правильным вариантом нормы.       — М-м? — Наташа приоткрывает один глаз — тот, который без фингала — и мрачно смотрит на Питера, не произнося ни слова.       — А у тебя есть одеяло или плед? Я простынь нашёл, а плед…       — На кой чёрт тебе плед? Ложись давай, — бурчит она.       — Ой, нет, — краснеет Питер.       Он никогда не спал ни с кем в одной постели. Конечно, кроме Мэй — после смерти Бена они спали в их большой спальне в обнимку, не в состоянии справиться с общим чувством одиночества и потери.       — Ложись давай, насильник хренов, не испытывай моё терпение. Заборчик из одеяла строить не будем, я же в безопасности — у меня нет фонарика вместо сердца, я тебе буду неинтересна.       Питер должен бы обидеться. Но ему отчего-то становится легче. Он осторожно забирается в кровать, стараясь занимать как можно меньше места и не мешать.       — Спокойной ночи, Наташ… — шепчет он, ведь в темноте принято шептать. — И это… Спасибо.       — Не за что. А теперь дай мне поспать. Спите давайте, пауки…       От этого множественного обращения Питера вдруг снова пробивает на слёзы и он закрывает себе рот рукой, чтобы не всхлипывать. Ему отчего-то становится безумно стыдно за то, что назвал ребёнка своим наказанием и доказательством существования кармы. Он, конечно, принёс ему много проблем, этот геккончик. Но разве со Старками может быть как-то иначе?

***

      Его будят звуки радио и потрясающий аромат кофе. Кажется, это Элвис Пресли.       — Онли-и-и ю… Кэн мэйк ол фис чендж ин ми-и-и…       Вот только Элвис Пресли странно фальшивит. И поёт а капелла. И шуршит чем-то на кухне, шаркая и гремя посудой. И вообще у Наташи нет радио.       Питер подскакивает на кровати, спросонья пытаясь высмотреть Наташу. Наташи нет, а вот присутствие чужака в квартире он ощущает кожей.       — Малы-ыш, просыпайся! — ласково зовёт его смутно знакомый голос с кухни. — Я приготовил завтрак. Давай, вставай, сладость моя, нам пора идти!       Питер одним прыжком прилипает к потолку и, стараясь держаться поближе к стене, ползёт к коридору, откуда можно увидеть часть кухни. Благо, босые ноги и колени хорошо магнитятся к штукатурке. Притаившись в тени, он начинает наблюдение.       «Где же Наташа? Боже, где она?» Питер не слышал звуков борьбы. Может она ушла, не разбудив его?       Несколько мгновений в квартире царит гробовая тишина, и Питеру даже кажется, что у него были слуховые галлюцинации. Но ведь кофе, кто-то сварил кофе! И вдруг на кухне мелькает знакомая внушительная фигура в знакомом красно-чёрном костюме. Уэйд! Это же Уэйд!       Питер спрыгивает на пол и, пониже натянув мешковатую футболку, выходит на кухню. Уэйд тем временем заканчивает намазывать очередной сэндвич джемом. Уже несколько таких же громоздится на тарелке.       На холодильнике висит записка. Почерк Наташин. «Сиди тихо, ни с кем не связывайся. Вернусь». Куда она вообще отправилась? Четвертовать мистера Старка?       Питер тихо прокашливается и мнётся на границе кухни и коридора, переступая босыми ногами с плитки на паркет и обратно.       — А вот и наш соня! — сияет Уэйд, насколько позволяет ему маска. — Ох ебтвоюналево, ты ещё младше, чем на фотке. Такой улимусипусичный! Тебе точно уже легальные семнадцать есть, ягодка моя? — пищит он, подбираясь к нему ближе и издавая странные звуки, отражающие высшую степень умиления. — Мне нельзя тебя трогать руками, но как же хочется пожамкать тебя…       Питер мгновенно жалеет, что выполз к этому психу в трусах. Трусы конечно больше похожи на шорты, но всё же он чувствует себя голым.       — Ох, прости, малыш, — хлопает себя по лбу Уэйд. — Я не представился. Все называют меня Мистер Дэдпул, гроза плохих мальчиков. Но ты можешь звать меня, как тебе угодно, сладенький. Ты ведь хороший мальчик, хоть и был плохим прошлой ночью, насколько я слышал…       А он ведь забыл! Они не знакомы. Точнее — знакомы, но ни с каким Питером Паркером Уэйд не знаком. Они ни разу не видели друг друга без масок. Всё, что Питер знал о Дэдпуле — его имя, сомнительную репутацию и то, что он почти весь покрыт какими-то жуткими ожогами. Они несколько раз делали набег на одну прекрасную такошную, ужинали вместе на крышах, и только тогда позволяли друг другу увидеть нижнюю часть лица. Всё-таки есть тако в полностью опущенной маске — такое себе занятие.       Питер бы ответил ему что-то дерзкое. Они вечно подкалывали друг друга, когда сталкивались в городе, у них даже образовался какой-то особенный стиль общения, состоявший из взаимных подколов, флирта и чёрного юмора. Но сейчас Питер должен был молчать. Голос может выдать его, а раскрывать свою личность перед Уэйдом… Мистер Старк бы не одобрил. Да никто в здравом уме бы не одобрил. От него же потом не отделаешься!       — Садись, давай, завтрак готов. Поедим, а потом найдём тебе штанишки и пойдём отсюда. Ох, знал бы ты, как я задолбался выжидать, пока Наташа уйдёт. А я ведь её большой фанат, ты понимаешь, как мне было трудно держать себя в руках, детка? Так и тянуло познакомиться с прекрасной смертоносной паучихой! Так, всё готово. Ешь давай, приятного! Давай, а то папочка уже заждался своего малыша, он ужасно скучает. Всю ночь не спал, глаз не смыкал, думал о тебе… — не перестаёт болтать Уэйд, разливая свежесваренный кофе по двум чашкам. Видимо, он собирается присоединиться к Питеру за завтраком.       Стоп-стоп-стоп. Папочка? Это мистер Старк послал его за Питером? Ебучего наёмника — за ним?       — Ты что молчишь? Стесняешься дядю Дэдпула? О мой бог, ты так мило краснеешь. Знаешь, я всё же нарушу запрет на троганье тебя руками, прости, не могу сдержаться. Только папочке своему не говори, а то плакали мои лимончики…       Многое происходит в следующую секунду.       Во-первых, Уэйд протягивает руку к лицу Питера, видимо, чтобы погладить его по щеке. Во-вторых, Питер перехватывает эту руку. Слишком резко перехватывает, наверное, ломая ему запястье. Он явно слышит характерный хруст. На Уэйде заживёт, конечно, как на псине — мутантской и неубиваемой псине. В-третьих, Уэйд с ультрагиперкосмической скоростью отлетает, встречаясь лицом с шкафчиком для посуды и задевая холодильник. Вмятина получается знатная. Чашки и тарелки с грохотом и звоном сыплются на него сверху, и Питеру кажется, что у него вот-вот лопнут ушные перепонки.       Что скажет Наташа, когда вернётся?       — Ну нихуя себе… — удивлённо тянет Уэйд, поднимая глаза на потолок. — Вот в чём подвох. Ёбанный Старк…       Питер ничего не может сделать с паучьими инстинктами. То ли дело в стрессе, то ли в беременности, но сейчас его тело реагирует будто само по себе. И если ему кажется, что прилипнуть к потолку сейчас безопаснее, то пусть так оно и будет.       — Я конечно знал, что ты красавчик, паучок, — восторженно выдыхает Уэйд, выгребая из кучи осколков и остатков шкафчика. — Но чтоб такой секси-мутантский-пупсик… Ёбанный Старк, почему ему всегда достаётся самое лучшее?       — Да иди ты нахуй, Уэйд Уилсон! — не выдерживает Питер.       Он прыгает на стену в коридоре, а оттуда — обратно в спальню.       План прост — сцапать одежду и уже привычно сигануть в окно. А там уже Нью-Йорк сам ему поможет.