Цилинь

Погода двадцать второго января была не то что недружелюбной — казалось, она ненавидит всё живое. Небо, цвета грязного свинца, тяжело нависало над горной северо-западной частью Шотландии. Мороз, внезапно пришедший на смену солнечному дню, сковывал движения, прошибая до мозга и костей; оседал на ресницах белой коркой инея, не давая в полной мере видеть мир. Ученица и профессор, верхом на мётлах, неслись, разрезая ледяной воздух между скал Высокогорья, мимо верхушек деревьев, к заброшенной шахте. Когда-то она была заполнена гоблинами, добывающими металл, но пустовала со времён их восстания в 1752 году — более ста лет. Фиг был уверен, что сможет помочь девушке вернуть семью; что сегодня — великий день, который положит её страданиям конец. Он рассчитал абсолютно всё: и время их прилёта, и возможные варианты нападения, когда Драммондов будут сажать в карету, и лучшие места для Трансгрессии с ними. Профессор верил в свою победу и чётко описал Элли множество вариантов развития событий. Прилетев к шахте, которая находилась на берегу бушующего моря, они затаились у старых сооружений, построенных рабочими гоблинами. Старые трухлявые доски плохо защищали от непогоды, а резкий, солёный ветер, пропитанный ледяной влагой, свистел в прорехах. Но другого укрытия поблизости просто не было. Температура здесь, казалось, была сильно ниже нуля, и местами море покрылось тонкой коркой льда у самого берега. Элли чувствовала, как её щёки каменеют от мороза, а тело дрожит не только от холода, но и от нервного напряжения. Воздух здесь был пропитан запахом ржавого металла и гниющих водорослей. Они ждали — до указанного времени оставалось меньше получаса. Затаив дыхание, стараясь не издавать ни звука, старик и молодая девушка молча поглядывали на выход из шахты. Когда они вконец замёрзли, послышались звуки движений. Два огромных с виду бандита вывели двоих с чёрными мешками на голове. Тогда Фиг допустил первую ошибку — бросился, очертя голову, в атаку. Гринн же сразу почувствовала что-то неладное: эти двое совсем не походили на её маму и папу. Те двое были слишком высокими, слишком сутулыми. Это оказалась засада, коварно подстроенная «Мантикорами», которые неожиданно были умнее и хитрее местных «Пепламб». Элли не могла просто наблюдать, как любимый профессор в одиночку отбивается от шести волшебников, и бросилась к нему на подмогу. Те двое, что были с закрытыми мешками головами, тоже оказались бандитами, ещё двое, явно ожидавшие прихода Фига, вышли из тени. Не ясно было лишь одно: как именно они подбросили лживые данные Элеазару. Когда из шахты вывялило ещё с десяток мужчин во главе с Харлоу, стало понятно — живыми Гринн и Фиг не уйдут. Трансгрессия оказалась невозможной, и, отбиваясь, Элеазар крикнул, чтобы Элли улетала, пока он в состоянии прикрыть её спину. Она отказалась, и в этот момент случилось худшее — рядом пролетела слишком быстрая и слишком яркая зелёная вспышка Авады. Храбрый профессор бросился оттолкнуть подопечную, принимая всю мощь Убийственного заклинания на себя, издав последний в своей жизни сдавленный крик: «Беги!». Он пал. Бездыханное тело распласталось на мокром песке. Удар о землю был глухим, окончательным. Молчание, всего на мгновение наступившее после крика, было громче грома. Оно пронзило Элли, как миллион ножей. «Идиот! Она нужна живой, или сдохнешь и ты!» — кричал на одного из своих Харлоу. Гринн вскочила на метлу, пока бандиты были в переполохе, и унеслась прочь, уворачиваясь от зелёных и красных вспышек заклинаний. Она должна была забрать Фига. Забрать его тело. Её мозг, в данный момент, отказывался думать о чём-либо другом — это стало её единственной, жгучей целью, вытеснившей боль и шок. Нельзя было, чтобы бандиты спрятали его навечно в каком-то грязном, провонявшем подземелье. Он не должен был гнить непонятно где, подобно Ноктуе Мракс. Преимущество девушки состояло в том, что они не могли её убить, а значит — она справится. Эта мысль была тонкой, стальной нитью, не дающей ей сорваться в безумие. Она резко развернула метлу, пробив ею плотный, ледяной воздух. Внутренности скрутило от страха, что она опоздает. Воздух был тяжёлым от запаха горелого пороха и магии. Но пляж оказался пуст — ни одного бандита там уже не было. Только одинокое, холодное тело на песке. Оно казалось невероятно маленьким и хрупким, на фоне величественного моря. Ноги Элли утопали в мокром, ледяном песке, когда она подошла. Каждая ступня проваливалась в зыбучую, холодную массу, заставляя её обессиленно спотыкаться. Она опустилась рядом, не в силах коснуться, и её губы беззвучно шептали: «Нет». Она задыхалась. Вкус соли и горячего ужаса смешался во рту. Студентка смотрела на открытые, остекленевшие серые глаза любимого профессора, в которых навсегда застыло небо. Преодолев парализующий ужас, она заставила себя действовать. С надрывным усилием Элли подняла его безжизненное тело. Оно было неестественно тяжёлым и жёстким от холода, как кусок мрамора, и казалось чужим. Она долетела до ближайшего поселка с мёртвым профессором на спине и попросила торговца трансгрессировать труп в Хогвартс и разыскать там профессора Шарпа. Её голос был хриплым, скрипящим, как будто она не говорила несколько дней, а глаза горели лихорадочным, диким огнём, не оставлявшим торговцу выбора, кроме как повиноваться. В карман наставника она засунула его палочку и письмо для Эзопа, с кратким описанием случившегося, нацарапанным судорожным, неразборчивым почерком. Когда Элли честно призналась себе, что наставник мёртв, она пропала на четыре дня. Никто не видел её ни в школе, ни в Хогсмиде. Вооружившись палочкой и верхом на метле, в первый день она летала по Запретному лесу, нападая на браконьеров и передвижные лагеря бандитов. Студентка не убивала, нет, такой цели просто не было. Ей хотелось сделать больно, так же, как сделали ей. Свою душевную боль она могла заглушить только чужой физической. Ярость была не просто эмоцией; она была топливом, горючей смесью, пульсирующей в каждой вене. И не сказать, что за эти пол года в Хогвартсе она стала более искусной в боевой магии, просто эмоции, которые подпитывали её, делали всё сами: Бомбарды были мощные, как никогда, Диффиндо резали глубоко, а Десцендо ломали кости о землю. Каждый взмах палочки был криком её души, который она не осмеливалась издать голосом. На второй день Гринн отправилась крушить Южное побережье. Она летела над серыми, пенистыми волнами, и её единственным спутником был пронизывающий ветер. Сила, внезапно выплеснувшаяся из неё, пьянила. Это было похоже на лихорадку, на горячий, сладкий яд, текущий по венам и требующий выхода. А желание отомстить съедало изнутри, превращая её в чистую, беспощадную волю. Два огромных тролля пали от её рук. Они были всего лишь мишенью, символом того зла, которое отняло у неё всё. Она не использовала сложных заклинаний — только могучий выброс чистой, неконтролируемой злости, который швырял их громоздкие тела о скалы, ломая кости с жутким хрустом. Она даже не взглянула на их бездыханные трупы, ощущая их тухлый, земляной запах, который тут же уносил ветер, взмыв в воздух, как только послышался грохот их падения. Вынести горе утраты было чрезмерно тяжело. Каждая секунда бездействия была агонией. Элли ожидала совсем другого исхода — скорее, что Фоллстрайт доберётся и убьёт её саму, и была к этому готова. Она жаждала этого конца. Но она не была готова к тому, что погибнет её любимый наставник и друг. Смерть Фига была предательством Вселенной, нарушившей все правила. И теперь Гринн мстила миру за то, что он посмел это сделать. В лагере было всего четверо «Пепламб», мирно попивающих дешёвый алкоголь у костра. Дезиллюминационное заклинание стало теперь её любимым, позволявшим быть самой собой, невидимой для других, вершить немое правосудие. Поскольку власти не вмешивались и не станут искать убийцу Элеазара — это должна была сделать она. Элли поклялась самой себе, что пусть в одиночку, но она найдёт родителей и накажет всех виновных. И больше никто не пострадает ни из-за неё, ни из-за её глупого дара. Бандиты, теперь обезоруженные и покалеченные, были разбросаны ею у того же костра, так и не увидев, кто с ними это сделал. Она крушила каменные валуны, купающиеся в морских волнах, безжалостно убивала топероек, кромсая тела рептилий на ингредиенты для зелий, калечила и связывала бандитов почти четверо суток, не зная ни сна, ни покоя. Она питалась лишь злостью и ледяным воздухом, который жёг её горло. Остановиться её заставил филин-альбинос, круживший над мысом Мэнор, ища именно её. Птица перехватила девушку, летевшую на метле, закружив над ней, словно коршун, и заставила снизиться. После мирно села ей на руку, давая снять с лапы письмо, запечатанное такой знакомой сургучной печатью с оттиском змеи. «Гринн, прошу тебя, вернись. Завтра похороны профессора Фига, ты должна присутствовать. Я знаю, что Икар найдёт тебя, где бы ты ни пряталась. Надеюсь на твоё благоразумие. Все места себе не находят, ищут тебя. И, зная тебя, ты не простишь себе, если не попрощаешься с Фигом. Вернись, умоляю.                                                                         Мракс» Элли прочитала это короткое сообщение дважды. Отпустив птицу, она взмыла в воздух, обгоняя её. Письмо было крепко сжато в руке, обхватившей рукоять метлы. Добравшись до маленького островка посреди моря, она спешилась и заорала во всё горло. Она кричала и материлась, проклинала всё на свете. Крик был диким, надрывным, содранным с самой души, и его тут же поглощал шум волн, что было лишь усилением её одиночества. Что-то внутри сломалось. Она обессиленно свалилась с ног, обняв себя руками за колени, горько проплакала несколько часов. Слёзы, горячие и жгучие, прорезали корку инея и грязи на её щеках. Боль, а больше даже опустошение, было слишком глубоко — завтра его закопают в землю, и всё это станет абсолютной правдой. Гринн не могла спать эти дни, боясь, что когда проснётся, смерть друга окажется не кошмаром, не страшным сном, а неизменной правдой. И Мракс знал, что единственное, что может её вернуть — это чувство вины и долг перед покойным наставником. Он пробил её броню, за которой остался только пепел. Где-то нашлись силы на то, чтобы подняться, чтобы сесть на метлу и долететь до школы. Она чувствовала, как её тело горит от усталости, а мышцы сводит судорогой. Несколько раз она была замечена «Пепламбами», но разве они могли поймать её, пронёсшуюся, как снитч, мимо? Студентка специально летела низко, нарываясь на неприятности, желая, чтобы появился повод не возвращаться в школу. Пусть бы в неё попало вражеское заклинание, и она свалилась с метлы. Пусть бы ударилась головой о камень и пролежала без сознания всю ночь и завтрашний день, только бы не увидеть Фига в гробу: бездыханного и холодного. Её била мелкая дрожь от одной мысли о деревянном ящике. Он больше не скажет своё «мисс Гринн, Элли…», не успокоит, не посмотрит своим взглядом, который говорил бы, что она не права, но может исправится. Сегодня Элли была не готова объясняться, где она была все эти дни, и она забралась в крипту. Вдохнув пыльный и прохладный, но такой успокаивающий воздух, она увидела на диванчике мирно спящего Мракса, держащего в расслабленной руке флакон с амортенцией. — Оминис, — шепнула она и тронула парня за плечо, от чего тот подскочил. Его незрячие глаза расширились от паники, пытаясь нащупать палочку под подушкой. — Элли! — воскликнул он и, так и не найдя «зрение», бросился обнимать девушку, осыпая мелкими поцелуями её лицо. — Оминис, не нужно, от меня воняет… — устало бросила Элли. Она была совсем обессилена отсутствием сна и пищи. Под глазами залегли глубокие тёмные круги, щёки впали. Хорошо, что он не мог этого видеть. — Где ты была? Нужно сказать Уизли! На твои поиски прибыл отряд мракоборцев. Ты… — он не нашёл слов, чтобы описать, что творилось в его душе во время её отсутствия. — Мне нужно поспать немного, хорошо? Разбуди меня за несколько часов до похорон, хорошо? — с трудом проговорила она, укрывшись тёплым пледом, под которым ещё минуту назад лежал Оминис. Она закрыла глаза, почувствовав, что он нежно гладит её по волосам, устроившись на полу подле дивана. Он так и просидел до утра, не смыкая глаз, давая подруге немного поспать, оберегая её сон. Будить её не хотелось, но чем раньше она объявится, тем большей была вероятность, что она сможет проститься с наставником. А это было нужно Элли. Нужно, чтобы однажды она смогла простить себя за то, что с ним произошло — чтобы там ни произошло. Прощание с профессором прошло тихо и без лишней драмы. Его почтили речью на общем обеде, а тех, кто был близко знаком с ним — в основном преподавателей, отпустили на церемонию погребения. Утро, предшествующее прощанию с Элеазаром, выдалось не такое сложное, как ожидалось. Уизли вцепилась в директора и авроров мёртвой хваткой, заставив отстать от студентки с допросами на сегодня и дать проститься с наставником как полагается. Церемония была, как и сам профессор Фиг, — скромной, без слёз и сожалений. Мириам сказала самую красивую речь, которую только могла произнести любящая вдова. Элли так и не решилась подойти к ней, простояв всё прощание в дальнем углу зала, крепко сцепив зубы, не давая волю эмоциям. Её глаза были сухими, но боль сжимала грудную клетку, не позволяя дышать полной грудью. Только когда все разошлись, Гринн нашла в себе силы подойти и в последний раз взглянуть на профессора. Он был почти таким же, как в тот злополучный день у гоблинской шахты. Одет в мантию и шарф — тот, что связала для него Элли. Это стало последней каплей, вызвав неконтролируемый поток горячих слёз. — Элли… — Сзади к ней подошла миссис Фиг, облачённая в тёмно-фиолетовый наряд. — Мне так жаль, Мириам… если бы я только знала, что он… Простите меня… Я… — В его смерти нет твоей вины, дорогая, — со скорбью и заботой в голосе прошептала женщина и обняла Элли, тоже тихо заплакав. Почувствовав тепло и силу в объятиях Мириам, Элли обмякла. — Он был истинным Гриффиндорцем — я знала за кого выходила замуж… В школе тоже почтили профессора Фига, облачив комнаты в траур: все гобелены окрасили магией в чёрный цвет. Находиться там стало невыносимо — тяжёлый, бархатистый чёрный цвет давил, напоминая внутреннюю обивку гроба. Каждый сантиметр Хогвартса напоминал об утрате, о потере друга. Все попытки заговорить с ней, Гринн отвергала, молча разворачиваясь и уходя прочь от собеседника. Её глаза стали пустыми и отрешёнными. Она закрылась ото всех, игнорируя соседок, и даже Оминиса и Себастьяна. Отвечала она только преподавателям, и только когда те спрашивали. Но говорить всё же пришлось: через два дня её силой трансгрессировали в Министерство Магии Британии. В допросной комнате, где холодный, резкий свет магических ламп бил в глаза, она провела часов шесть, не меньше. Односложные ответы о том, почему Фиг оказался там, где погиб, и где она провела четыре дня после его смерти, мало устраивали Старшего аврора. А когда прибыла Элеонора — стало ещё хуже. Женщина кидалась обвинениями, что именно Элли виновна в смерти Элеазара, потакавшая его глупому расследованию. Голос Вульф был звонким, как стекло, и полным холодного осуждения. Смысла спорить с ней и доказывать что-то не было. Мракоборка стояла на своём, грозясь забрать подопечную из школы. Это тоже мало тронуло Гринн. Всё потеряло для неё смысл. И если долбаное предсказание Онай сбудется — скоро умрёт и Оминис. А Элли прыгнет с высокой скалы, и пусть её проклятый дар уносит море, разбивая бездыханное тело о скалы. «Поскольку ты несовершеннолетняя, я не могу забрать тебя из Хогвартса просто так. Во всяком случае, пока там достаточно безопасно. Но, если станет известно, что ты покидала его территорию, не сомневайся — ты будешь заперта в доме одного из наших до семнадцатилетия!» — закончила Элеонора и перенесла студентку обратно в школу. Когда Элли начала немного оттаивать и возвращаться к белее-менее привычной жизни, оставался только один человек, с которым она по прежнему не говорила. В тот день она хотела только одного — незаметно забрать свои вещи из крипты и больше никогда туда не возвращаться. Мракс был прав — снова, когда сказал, что даже дружба может нести опасность для них обоих. Этого она допустить не могла. Она должна стать ядом, который он откажется принимать. — Элли! — окликнул он девушку, проследовав за ней в тайное убежище. — Да, в этот раз я следил за тобой. Может объяснишь, чем я заслужил твоё молчание? — Он тронул её за руку, но та была резко, словно от удара током, одёрнута. — Я всё ещё должен тебе свидание… — Мы больше не можем общаться. Это конец. Ты должен быть рад — это же именно то, чего ты так желал всё это время, — её тон был полностью пропитан суровостью и жестокостью. — Не так, и не при таких обстоятельствах. Я не хочу оставлять тебя, зная, как ты разбита, — с грустью протянул он. Его лицо выражало глубокое сожаление и боль, сочащуюся и в его словах, и в том, как он их произносил. Он сделал шаг к ней, его незрячие глаза были сосредоточены на точке, где, как он чувствовал, она стояла. — Я больше не хочу, чтобы ты был в моей жизни. Можешь это понять? — презрительно бросила она. Если бы только он мог видеть её лицо, когда она произносила эти слова, то никогда не поверил бы, что они правдивы. Каждое слово было ударом, направленным не в него, а в себя. — Да, Гринн, могу, — в его голосе исчезла всякая теплота, осталась лишь ледяная, горькая пустота. — Больше не побеспокою тебя. Элли прошла мимо парня, держа в руках охапку книг, которые в последнее время они читала именно там, и её сердце сжалось болезненной судорогой. «Пусть лучше так, чем прийти на его похорон», — подумала она, выбегая на улицу, где прожигающий тело холод мог немного притупить чувство боли, съедавшее её изнутри. Через несколько дней к ней подошёл Сэллоу, умоляющим тоном прося поговорить с Оминисом, акцентируя на том, что таким он никогда не видел друга — от него осталась лишь тень его прежнего. Мракс, действительно, с того разговора в крипте не появлялся на занятиях и пропустил все приёмы пищи. — Так будет лучше для всех… — выдавила из себя она. — Мне нужна помощь вас обоих. Я изучил книгу Слизерина и нашёл кое-что, — Себастьян говорил сбивчиво и обеспокоено. Но слизеринку обрадовало, что в деле Анны появился просвет, который может отвлечь её от собственных тёмных мыслей. — Я помогу, если там не будет Мракса. — Ладно, он всё равно отказался участвовать в этом. Было сложно сложить воедино записи Салазара, и это заняло слишком много времени. Но ничего увлекательнее я в жизни не читал, Элли. Очевидно, он выступал за преподавание в Хогвартсе Тёмной магии — в те времена Империус и даже Авада не считались Непростительными. Он считал, что ученики должны быть готовы использовать Тёмную магию при необходимости — и не бояться её. Вот почему нам пришлось использовать Круцио, чтобы попасть в скрипторий. Он не хотел делиться знаниями с теми, кто боится силы этих заклинаний. — Себастьян… — Элли пугало то, как увлечённо начал говорить её собеседник, будто гордясь тем, что смог наложить Круциатус и пройти испытание самого Слизерина. — Погоди, я у самой сути, — он не дал сказать ей больше и слова. — В его записях упомянута некая утраченная реликвия, которая, как я понял, наделяет владельца силой снимать Тёмные проклятия. Я полагаю, что она способна исцелить Анну. Я собираюсь найти её. Оминис и слушать не стал, когда я снова заговорил о записях его предка, так что не стоит посвящать его в подробности — он всё равно не поймёт. — Ты должен рассказать Мраксу. Если он узнает о реликвии не от тебя — ты потеряешь друга. И реликвия утеряна, где ты собираешься её искать? — Я подумаю над тем, чтобы сказать ему, — вскользь проговорил он. — Снова таки, насколько я понял, один из учеников Салазара обнаружил её, когда изучал катакомбы и саркофаги вблизи Фелдкрофта. Он тоже смог проникнуть в скрипторий, изучая записи основателя, как и я. В сообщении ученика сказано, что им не позволили забрать реликвию с собой. А значит, скорее всего, она так и осталась в катакомбах Фелдкрофта. — Признаться, мне не очень нравится то, что ты рассказал. Это больше похоже на навязчивую идею, чем на план. — Элли, ты разве не понимаешь, что реликвия может спасти Анну, раз ты не смогла, — он пронзительно посмотрел ей в глаза, пытаясь вызвать стыд за проваленное исцеление, который заставит пересмотреть свой взгляд на его рассказ. И у него вышло. — Ладно, — выдохнула Элли, — я помогу тебе. Но расскажи Мраксу! — строгим тоном закончила она разговор. — Грядёт оттепель, и в катакомбах могут быть обвалы. Мы должны выждать неделю или две. Когда стукнет мороз — мы вернёмся к этому разговору. В одиночку я не справлюсь.                                           *** Она бежала по проходу Одноглазой ведьмы, стараясь передвигаться как можно быстрее. Никто не должен был заметить её отсутствие в школе. Быстрые шаги переросли в бег. Подошвы тяжёлых кожаных ботинок шлёпали по грязным небольшим лужам, собравшимся от растаявших снегов. Преподаватели стали, словно ястребы, следить за каждым передвижением студентки. Не стоило ей тогда пропадать на целых четыре дня. Теперь у Гринн не осталось помощника — она была совсем одна в этой борьбе. К тому же, все записи Фига и документы, хранившиеся у него, были изъяты Министерством. У неё ничего не осталось. Поиски родителей зашли в глухой угол, выхода из которого, казалось, не было. Она давно не видела Сирону — человека, который знает всё, что происходит в округе. Но девушка правда соскучилась по женщине и хотела увидеться, даже если та не скажет ничего полезного. К ней она сейчас и направлялась. — Привет, Сирона! — Здравствуй, Элли! Рада тебя наконец-то увидеть. Признаюсь, ты заставила меня поплакать своим рождественским подарком, — весело призналась женщина и обняла гостью. — Надеюсь, это были слёзы счастья, — Элли впервые, после смерти профессора, улыбнулась. — Можно сказать и так. Выпьешь? — Да, немного огневиски, пожалуйста, — поджала губы она. Хозяйка паба наполнила отполированный стакан наполовину и прошептала, наклонившись к Элли: — Кто-то оставил для тебя письмо. Я пыталась выяснить, кто именно, но безуспешно. Под стаканом, протянутым по барной стойке, лежало то самое письмо. — Может, ты слышала что-то или видела? — всполошилась Элли, но постаралась не выдать этого. — Нет, прости, за праздничной суматохой ничего… Потом месяц все опохмелялись, и тоже было не до того… Здесь яблоку негде было упасть. — Спасибо и на этом, — Гринн нахмурила брови, смотря на конверт с таинственным посланием. Девушка быстро выпила горькую жидкость и, сославшись на то, что не может надолго отлучаться со школы, убежала обратно в проход, чтобы как можно быстрее прочесть письмо. Она раскрыла конверт, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения и страха. «Я знаю, кто убил профессора. Тот, кто причастен к его смерти и похищении твоего отца, пробудет там до 22 февраля, поторопись. Координаты: 57°38′47″ с. ш. 3°18′55″ з. д». Кратко, но этого было достаточно. Элли питала надежду, что это таинственное анонимное послание — от невидимки из «Кабаньей головы».