Цилинь

Гринн выхватила метлу, запрятанную там же в проходе, и, вернувшись в Хогсмид, пробежала до зоны, где можно было взлететь, и полетела. Она соскучилась по этому ощущению безграничной свободы. Свободы от мыслей и обязанностей, свободы от страданий, и только пронизывающий ветер в лицо. Руки окоченели от холода, и она почти не чувствовала их. Планировалась всего лишь короткая вылазка, и слизеринка оделась соответствующе. Кожаный костюм согревал тело, но руки, лицо и уши совсем замёрзли. До нужной точки оставалось совсем ничего, и, полная решимости, она согревалась сладкой мыслю о мести — казалось, это последнее, что поддерживало её на плаву. Она пролетала над большим озером, недалеко от Фелдкрофта — ей всегда казалось, что так безопаснее, чем над сушей. Внезапно до её слуха донеслось отдалённое: «Круцио!», и боль, невидимым электрическим зарядом, пронзила всё её тело, сковав судорогой каждую мышцу, превратив её в вибрирующий, беспомощный комок. Это был не просто удар; это было чистое, концентрированное зло, которое взорвалось у неё под рёбрами. Руки безвольно разомкнулись, и свободное падение захватывало её в свой капкан. Лёд озера стремительно приближался. Грубое и громкое «Арресто Моментум», — всё что она помнит, прежде, чем её сознание погрузилось в кромешную, спасительную тьму. Промозглый запах гнили и затхлой земли ударил в нос, но глаза открыть пока физически не выходило. Оказалось, в Круциатус было вложено столько концентрированной ненависти и желания причинить боль, что тело всё ещё било мелкой судорожной дрожью, забиравшей остаток сил. — Вот ты и попалась, крошка! Незнакомый, громкий голос, сквозящий раздражением и триумфом заставил распахнуть веки. В глаза ударил резкий и яркий свет факела, висевшего рядом на стене, заставляя её морщиться и видеть только пляшущие оранжевые пятна. Неприятный голос принадлежал крупному и высокому лысому мужчине, в жилете с вышитой на неё змеёй. Он продолжил: — Хорошо же ты пряталась от нас. Долго тебя искали, а оказалось всё так просто: стоило закинуть удочку насчёт убийцы твоего драгоценного профессора, и ты бросилась по первому зову. Совсем не заботишься о себе. Дружка твоего тоже поймали, — он усмехнулся, демонстрируя ряд неровных зубов, а сердце Элли на секунду остановилось от ужаса. — Бардольф, бедняга, так и не добрался до Америки. Рот девушки был закрыт заклинанием — губы склеены невидимой силой, и только гортанные звуки плача, похожие на сдавленный вой, прерывали его тираду. Она чувствовала, как слёзы застряли в горле, превращаясь в приступы удушающего кашля. — Говорят, ты очень особенная девочка. Вот мы, — растягивая, словно смакуя каждое слово проговаривал он и обвел рукой себя и ещё двух своих дружков, — и посмотрим, насколько ты особенная. Они расхохотались. Эхо разносило их отвратительный смех по подземелью, а девушка, душа которой разрывалась на куски, могла лишь беззвучно плакать. Первым был их главный, как она узнала позже из разговора, — Сильванус Селвин. Он снял заклятие немоты. «Меня страшно заводит крик и плачь, так что не стесняйся, маленькая», — сказал он, и, улыбнувшись, так, что в его глазах не отразилось ни единой эмоции, схватил пленницу за волосы. Он дёрнул голову назад с такой силой, что по её шее прошла острая боль, и отвесил ей пару пощёчин. Хлёсткий, громкий звук удара заставил воздух вздрогнуть, а в глазах Элли на секунду померк свет. Она кричала и плакала. Крик был не мольбой, а чистым, животным выражением ужаса, который она не могла контролировать. Казалось, страданию не будет конца. Резкие, жесткие движения его бёдер, что грязно шлёпали по её ягодицам, вызывали непреодолимые рвотные позывы. Она чувствовала его тяжелое, горячее дыхание, воняющее алкоголем и табаком. Он истошно застонал, будто получил ранение, а не кончил, и наконец это закончилось. Элли чувствовала, как горячая, липкая жидкость вытекает из её промежности, раздражая и без того разодранное влагалище. Она лежала, парализованная, не в силах даже закрыть глаза. На коже ощущалась гнилая вонь его тела и грязь подвала. — На, выпей, — он грубо всунул в связанные руки пленницы пузырёк с бледно-розовой жидкостью. — Ты же не хочешь общих детишек, правда? — его голос был равнодушен и насмешлив, словно он хотел ещё сильнее унизить её; хотел контролировать не только её тело, но и разум. Гринн откупорила флакон зубами и выпила содержимое до дна. Ей было абсолютно наплевать, даже если там что-то смертельное или парализующее — хуже всё равно уже не будет. Даже смерть казалась манящим, мягким одеялом, гораздо лучшим, чем это. Элли Гринн перестала существовать. Осталась только оболочка, которая должна была выжить. Утром пришёл другой. Наложил на девушку очищающее заклятие и невыносимо долго насиловал её рот. Он стонал и кряхтел, пока вязкая и противная на вкус жидкость не заполнила её рот. — Глотай, сука! — выплюнул он и наградил Элли пощёчиной, которая оставила след на щеке и задела глаз. — Воды не получишь, пока не проглотишь всё до грамма. Их было всего трое и всегда по очереди. Каждый день приносил с собой новый, отвратительный график насилия. Она благодарила небеса, что ни разу они не трогали её все разом. Она бы этого не выдержала — перетёрла бы шею веревками, что связывали руки, или отгрызла собственный язык, чтобы крови больше не осталось в организме и сердце наконец перестало биться и страдать. Ещё можно сломать себе кисти и руки и задушиться верёвками. Но Элли ещё держалась. Держалась мыслями о Себастьяне, Оминисе, Нериде, маме и папе, профессоре Фиге, который погиб ради того, чтобы она жила. Образы любимых были её последним, тончайшим щитом, который вот-вот должен был треснуть. Так прошли десять дней ада на земле. Сперма была везде: в волосах, в носу, в ушах, вся грудь и живот были в засохшей прозрачно-белой жидкости. Теперь Элли просила убить её. Всего одна Авада Кедавра — и страданий больше не будет. Но у них останется её тело — бездыханная игрушка для утех. «Устала с нами играть, маленькая целительница? Ничего, крошка, ещё пару дней, и тебя заберёт другой дядя, будешь играть уже с ним», — остервенело комментировал её мольбы об убийстве их главный. А после снова насиловал. На четырнадцатый день тройка ублюдков напились до скотского состояния, до невозможности даже имя собственное вспомнить. Алкогольный угар был единственной её удачей. Гринн плохо помнила, как именно она выбралась. Всё происходило как в тумане, инстинктивно. Но то, что она сделала в подвале, — не забудет никогда. Пьяные идиоты, заскучавшие трахать связанную игрушку, решили, что она уже и так их захочет. Вытащить палочку из кармана пиджака имеющего её мужлана оказалось не сложно. Но на то, чтобы оттолкнуть его, ушли все силы. Несмотря на то, что палочка была не её, страх и ненависть, сконцентрированные в чистый, безумный гнев, сотворили мощнейшую Бомбарду Максима в её жизни. Куски, когда-то тел, этих ублюдков разлетелись по стенам комнатки, где её держали целую вечность, наполнив воздух липким металлическим запахом. В чистилище, — так Гринн про себя назвала коридор, ведущий из подвала, стояло несколько метел. Вскочив на одну, она понеслась туда, куда глаза глядели. А именно в Хогсмид. Сейчас это было самое безопасное для неё место. И только один человек мог ей помочь, не задавая лишних вопросов и не заставляя вспоминать этот ад — Сирона Райан. Открыв глаза, Элли с криком подскочила с кровати, но осмотревшись, тут же успокоилась. Её сердце продолжало бешено колотиться, отдаваясь гулом в ушах. Она была в «Трёх мётлах» на третьем этаже. Одна. В безопасности. Как и предполагала девушка, хозяйка паба не задавала лишних вопросов типа «что случилось?» или «тебя изнасиловали?». Она видела достаточно, чтобы понять всё без слов. Только узнала где болит; что ей, Элли, нужно; нужно ли противозачаточное зелье и кого позвать. Сирона залила в неё доброю дозу Рябинового отвара, набрала ванну и принесла бутылку огневиски. Отвар стянул раны, а виски должно было притупить острую боль. В ту ночь пострадавшая больше не видела ни Сирону, ни кого-либо другого. Дверь отворилась и вошла Райан. — Элли… ты как? — Плохо… но будет лучше. Ты кому-то сказала? — Гринн обеспокоено подняла глаза на женщину. — Нет, но должна сказать, по крайней мере, кому-то в Хогвартсе, — твёрдо и бескомпромиссно сказала женщина. — Дай мне день или два. Я не могу в таком виде… — поёжилась девушка, и накопленное за две недели напряжение прорвалось: она разрыдалась в голос. Элли ревела как маленькая. Как девочка, которая потеряла родителей. Как человек, который потерял всё. Больно и отчаянно. Она упала на колени и плакала. — Тише-тише, дорогая. Всё кончилось, — заботливо прошептала Сирона, присев на пол и приобняв плачущую девушку. Она была образцом спокойствия, а её присутствие было якорем для Элли. — Принести тебе что-то? У меня небольшой запас зелий, но есть те, что помогут заживить твои раны. — Да, пожалуйста. И огневиски. Бутылку, — сквозь всхлипы, пыталась говорить студентка. — Скажешь, что произошло? — Райан вскинула на Элли омрачённые печалью глаза, но та лишь помотала головой. — Завтра я напишу в школу, что ты здесь. Они просидели так ещё с четверть часа, пока Гринн не успокоилась полностью. — Я сама напишу. Пока мы можем доверять только профессору Шарпу, но без подробностей. Никому не говори о прошедшей ночи. И мне нужны перо и пергамент, — по-доброму, но требовательно изложила Элли. «Оминис, я жива. Надеюсь, скоро вернусь в школу. Со мной всё в порядке. Пока меня не будет, можешь поговорить с Шарпом. Расскажи ему всё, что сочтёшь нужным о «деле». О том, что я связалась с тобой можешь сказать только ему и Сэллоу. Больше никто не должен ничего знать.                                                                   Элли» Выпив всю бутылку действительно хорошего огневиски, она уснула и проспала до самого утра следующего дня, проснувшись лишь раз ночью — тогда и отправила письмо. Чувство безопасности, которое придала забота Сироны, и добрая доза алкоголя расслабили Элли, позволили хотя бы немного не думать. Там, в подвале, она просыпалась от малейшего шороха, от любого звука со страхом. Страхом неизвестности, страхом новых пыток и унижений. Поэтому она почти не спала, что давало время подумать, много думать — поток мыслей был неконтролируемый и нескончаемый. На третий день сил думать о своём положении не осталось, и она размышляла о маме и папе, об Оминисе. Ещё слушала: мысленно повторяя каждую фамилию, дату или локацию по сотне раз, чтобы наверняка запомнить. После услышанного стало ясно одно — родителей она сможет найти только напрямую через Руквуда, Фоллстрайта или его семью. Больше Гринн не собиралась прятаться, доверять незнакомым людям, записям, недоказанным сведеньям. Только собственные глаза и уши могли показать правду. На утро второго дня в «Трёх мётлах» под дверью раздались крики и шум борьбы, что заставило перепуганную девушку подскочить с кровати, схватить палочку и прятаться за пологом штор, заслонявшим только наступавший день. — Сирона, пусти меня! Я должен увидеть её сейчас же! — кричал Мракс, сам не похожий на себя даже голосом, в котором звучало отчаяние и почти безумная тревога. Элли не понимала, хочет ли видеть его сейчас, находясь в таком состоянии. Когда она писала письмо, то знала, что так и будет, но планировала успеть собраться, хотя бы с мыслями, к его приходу. Выйдя из-за шторы, она присела на край кровати, накинув на себя плед. Скрывая им израненное тело, она почувствовала себя сломанной куклой, завернутой в лоскутную тряпочку. — Она ещё спит, — строго объявила Райан. Её тон немного пугал Элли, но в тоже время радовало, что та, словно жмыриха, готова защищать своего детёныша любой ценой. — Вы, Мраксы, считаете, что вам всё дозволено! Вон отсюда. К звукам перепалки добавился тяжёлый, неравномерный шаг Эзопа Шарпа, медленно преодолевавшего ступеньки. — Мистер Мракс, сейчас же прекратите, иначе я лично выведу вас отсюда. Сирона, прошу вас, разбудите мисс Гринн, — мужчина говорил встревоженно и устало, словно всю ночь не спал. Скорее всего, так и было: сова с письмом улетела из паба около трёх часов ночи, как показывали большие напольные часы из красного дерева, мерно цокавшие в углу комнатки. Если получатель прочёл записку сразу, то и профессора разбудил тогда же. Палочка Элли рассекла воздух, и дверь открылась, показав ей студента припёртого к стене Сироной с палочкой наготове и безэмоционально смотрящего на них профессора. Оминис повернул голову на скрип двери и оттолкнул, ослабившую хватку, женщину. — Элли! — Он бросился к ней. — Нет! Стой, где стоишь! — грозно приказала она, ещё не готовая, чтобы хоть один мужчина, пусть даже Оминис, прикасался к ней. Это было последним, что она могла вынести. Он повиновался и, словно поражённый Глациусом, замер посередине комнаты. Вошли остальные. — Сирона, оставь нас, пожалуйста, одних и принеси ещё бутылку того же, что и вчера. Спасибо, — Гринн была настроена серьёзно, больше не собираясь оправдывать свои желания или отступать от них. — Элли, может не стоит? На вопрос хозяйки паба она ответила лишь пронизывающим, красноречивым взглядом. Райан вернулась буквально через минуту, внеся на коричневом подносе три стакана и бутылку, наполнила сосуды и, не обронив ни слова, ушла. Присутствующие не решались первыми нарушить тишину, даже экс-мракоборец ждал, когда начнёт говорить девушка. Только достаточно выпив, она начала свой короткий рассказ: — В день, когда погиб профессор Фиг, мы отправились по наводке, полученной из записей, найденных в тайнике Роуланда Дубса. Мы должны были быть осторожнее, умнее, но он решил геройствовать и поплатился жизнью за помощь мне. — Элли… — хотел сказать что-то Оминис. — Нет! Я говорю, — громыхнула на него она. Чувство страха сменилось яростью, так же, как после смерти Элеазара. — Скажешь, когда я закончу. Сироне передали записку, в которой были координаты места, где мог находиться его убийца или причастные к этому люди. Я надеялась, что письмо было от того же информатора, что сдал Муна. Но это оказалась ловушка. Я поверила, решила геройствовать и поплатилась за это! Меня держали в подвале замка на юге от Крэгкрофта. На меня напали в районе Фелдкрофта. Главный — Сильванус Селвин, другие использовали только клички: Рог и Нюхль, но они просто выполняют грязную работу. Я записала всё, что услышала от них. — Она протянула пергамент профессору, привстав с кровати. — Отдайте это тем, кому доверяете. — Хорошо, мисс Гринн, но вы должны вернуться в школу, и я обязан сообщить в Министерство, что вы вернулись. — Вы должны сделать всё, чтобы они не забрали меня из школы. Министерство кишит бандитами, в тот числе и Мракоборческий отдел. Там меня ждёт если не смерть, то заточение. — Я сделаю всё, что в моих силах. Даю вам слово. — И ещё кое-что, профессор. Она подошла к мужчине и положила ладонь ему на грудь, чем вызвала его недоумение. Студентка выглядела уставшей и истощённой, но никак не безумной. Чтобы лишний раз не вызывать её гнев, профессор зельеварения молча наблюдал. Гринн закрыла глаза, сосредоточившись, вспоминая уроки, похвалы, дружбу Шарпа с Фигом, и она почувствовала контакт — он был заражён, не проклят. На ногу было наложено заклятие, вызвавшее болезнь, а болезни она могла исцелить. Тёмная, ядовитая нить в его ноге оказалась тонкой и легко рвущейся. — Что? Что вы сделали? — недоумевая прошептал Шарп. Таким он ещё не представал перед учениками — обескураженным. — Больше не болит, правда? — Элли улыбалась, довольная тем, что смогла помочь хоть кому-то. Впервые за очень долгое время она почувствовала себя полезной и целой. — Я не понимаю… — Профессор Фиг не мог вам рассказать всю правду, пусть и посвятил вас в некоторые подробности. Я целительница, поэтому меня разыскивают бандиты. Сэр, дайте нам несколько минут, пожалуйста. Шарп вышел, всё ещё хромая — старая привычка осталась, но лишь в его голове. — Оминис, ты можешь подойти, только не прикасайся ко мне, я пока не готова, — чуть смягчившись проговорила она, и парень присел на стул около кровати, всего в метре от неё. — Мы не будем обсуждать, где я была и что со мной было. Сейчас я хочу знать, связывалась ли твоя семья с тобой? — Элли… — с болью протянул он, но тут же взял себя в руки. — Нет, пришло только приглашение на свадьбу. Она через неделю, и через три дня я должен отправиться в поместье Мраксов. Ты можешь рассказать мне… я же… Она видела, как изменился Оминис: идеальная осанка осунулась, одежда мятая, волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги, а острые скулы выделялись на похудевшем лице ещё сильнее, чем раньше. Хотя она выглядела ещё хуже. Спасибо Райан — утром она спрятала все зеркала в комнате, но Элли успела увидеть ту, что выбралась из того подвала. Это была больше не она: тощая, вся в синяках и ссадинах, ранах и шрамах, измученная, разбитая. — Как Себастьян? — Всё плохо, но не думаю, что сейчас стоит… — Оминис, позволь мне решать, ладно? — сквозь зубы прошипела она, решив для самой себя, что больше не будет слабой, больше не позволит ею командовать, больше не доверится. Тяжело сглотнув, он взял свой стакан, и отпив, начал: — Сэллоу разобрался, где находит реликвия, — эти слова дались ему с трудом. — Да, он говорил. — Это не всё. Он отправился туда вместе с Дубс, и они нашли реликвию. Я нагнал их слишком поздно — филин семьи Сэллоу уже стар и долго не мог найти меня. Когда я пробрался в катакомбы, реликвия была уже в руках Себастьяна… — запнулся он и с силой отёр лицо ладонями. — Чёрт, Элли, я не знаю, как сказать это тебе… Я просил его, умалял оставить реликвию там, взывал к его рассудку, но он не привык отступать и остался глух к моим словам. Завязалась ссора, и я сказал, что не выпущу его с реликвией без боя; что я не готов нести ответственность и мириться с его безрассудством. И он… — Мракс замолчал: не просто сделал долгую паузу, а не в силах был продолжать. — Оминис, говори же! — выкрикнула Элли. Её сердце чувствовало, что обычно красноречивый парень не просто так молчит. — Он использовал Империус, приказав отступить… — выдохнул он. — Он наслал на тебя Империо? — мертвенно-глухим голосом спросила она. Собственные слова больно отбивались по костям черепа, настукивая какой-то безумный ритм. Шок от предательства был почти таким же сильным, как травма подвала. Она считала, что после пережитого, её ничем не удивить, но бывший парень хорошо постарался всего за две недели её отсутствия. — Когда я смог побороть действие заклинания, я нашёл записи этого ученика Слизерина. Он описывал, что для активации реликвии требуется Тёмная жертва. Даже Министерство отдало приказ не трогать реликвию и не в коем случае не выносить её из катакомб, где она и была погребена столетиями. Теперь Себастьян ведёт себя так, будто ничего не случилось, точнее, будто меня вообще не существует, полностью игнорируя меня… — Это чудовищно… — Руки Гринн онемели, кровь пульсировала в висках, будто вся перетекла в голову, заставляя мозг работать, но она не понимала, что должна сделать. — Аделаида хорошо разбирается в проклятых вещах благодаря дяде, она не просто так заинтересована. Нужно выяснить, какую цель преследует она, — потерянным голосом изрекла она. — Он обезумил, Элли. Сейчас он прокладывает себе путь прямиком в Азкабан. Сэллоу понимает, что я не сдам его, но только тем случаем всё не кончится. Мы должны спасти его. — Я же говорила, что ты хороший. Он применил к тебе Непростительное, а ты хочешь спасти его от самого себя. Мракс, где ты нимб потерял? — Я уже и так практически потерял Анну, думал что потерял тебя навсегда, и просто не могу потерять ещё и Себастьяна. — Я поговорю с ним, постараюсь вразумить, — выдавила она, ощутив кислый вкус обиды на языке. Им обоим нужно было прекращать нянчиться с Сэллоу, словно он невинный маленький мальчик. — Я хочу обнять тебя, хочу поцеловать, прикоснуться… — Я не готова, — обрубила Элли, и сильнее завернулась в тёплый плед, скрывая израненное тело, так же, как скрывала искалеченную душу за напускной серьёзностью. — Я искал тебя, каждую ночь прочёсывал окрестности Хогвартса, Запретный лес, был в каждом доме Хогсмида… Но тебя нигде не было. Когда Икар вернулся назад с моим же письмом, я понял, что что-то произошло. Он нашёл бы тебя где угодно, если бы ты была на воле. Но… Вот причти… — Оминис передал ей конверт. — Нет, я не хочу. — Что там было? Я должен знать, что с тобой сделали! — он кричал, поднявшись с места, но подходить не стал, наоборот, отойдя к окну. — Это всё уже не важно. Выйди, мне нужно собраться. Я скоро спущусь. Мракс послушался. Элли осталась одна, сердце обливалось кровью, но она сделала то, что нужно, сказала то, что должна была. Сейчас так будет лучше для неё, для них обоих.                                           *** Шарп, объединившись с Уизли и Гекат, отстаивал перед Министерскими церберами Элли, её свободу. Её расчёт сработал с безжалостной точностью. Теперь профессор был должен ей, и она прекрасно это понимала. Понимала ещё тогда, когда решила его исцелить. Было ясно, что Фиг посветил Шарпа в дело, ещё с первой встречи, когда девушка подслушивала их разговор. Пролетая над заснеженным побережьем назад в Хогсмид, она уже знала, что сможет исцелить Эзопа, будь только это в её власти, и он поможет ей остаться в школе, обременённый долгом. Профессор Шарп, как уважаемый человек, аврор в отставке, заручился поддержкой другого уважаемого Министерством человека — Дины Гекат, что дало мощную броню Элли. Элеонора не смогла найти веских аргументов, почему молодую волшебницу должны лишить права на достойное образование, и она побеждённая удалилась. Они хотели забрать воспоминания Гринн, но тут вступилась Матильда с вопросами этичности и нужности данного действия. Хогвартс — 1: Министерство Магии — 0. Было решено, что даже последующие допросы будут проходить исключительно в присутствии Шарпа, как человека, которому Гринн доверяла. И такой, какой она была при разговоре, они внимали — слизеринка заявила, что если Министерство продолжит с ней так обращаться, она никогда не пойдёт к ним на работу, спрячет свой дар от всего мира, оставив их гнить в их собственных болезнях. Несколько дней спустя, она явилась на занятие, до этого безвылазно просидев в спальне и не отвечая ни на чьи вопросы, игнорируя присутствующих соседок. После смерти Фига было легко списать её очередную пропажу и молчание на тоску по наставнику. Но пришло время серьёзного разговора с Себастьяном. Элли залечила внешние раны, и была действительно готова показаться обществу. Парень будто приклеился к Аделаиде, отходя от неё только в гостиной Слизерина, где Гринн его и поймала, сильно схватив за руку. Её хватка была неожиданно жёсткой. — Элли, наконец-то! Мерлин, где ты пропадала? — встрепенулся он, радостно и обеспокоенно одновременно. — Нам нужно серьёзно поговорить, — скомандовала она. — Не здесь, пойдём в крипту, хорошо? — Я туда больше ни ногой, давай лучше в скрипторий Салазара Слизерина? — Нет, мы пойдём в крипту, только там можно спрятаться от Дубс, — её приказной тон и выражение лица говорили о полной серьёзности её слов. — Когда вы оба отвернулись от меня, она поддержала. В отличии от тебя, Аделаида пытается сделать хоть что-то для Анны! — прокричал он так, что все взгляды устремились на них, и зрителей стало прибавляться — другие подтягивались с соседних помещений. Его голос был полон обиды и маниакального рвения. — Я пыталась, ты же знаешь… Себастьян, после того, что ты сделал с Оминисом… — она говорила очень тихо, чтобы больше никто не услышал. Но он её грубо перебил: — Что я сделал твоему драгоценному Мраксу? Он пострадал или ранен? Нет! Переживёт! Я просто задел его хрупкое эго, а он уже нажаловался, — без доли сожаления, с холодной, чудовищной беспечностью, бросил покрасневший Сэллоу, сжав кулаки, и пулей вылетел из гостиной. А Элли осталась стоять, замерев в шоке от услышанного. «Просто задел его хрупкое эго», — прокручивала она в голове. Нужно было найти Мракса, пока тот не уехал на свадьбу брата и… Она и сама не знала, что хочет сказать ему, просто знала, что они должны поговорить до его отъезда. Потомок Слизерина больше не прятался у входа в скрипторий: там его мог найти Сэллоу и Дубс, и там уже не покоилась Ноктуа. Он был в крипте, как она и надеялась. Комната изменилась, превратилась в его личный склеп. Казалось, будто он жил там всё это время. На полу стояла посуда с недоеденной едой, валялись бутылки от алкоголя, на столике одиноко стояла шкатулка с ароматами, подаренная Элли, а на диване рядом с подушкой лежал, аккуратно сложенный, её форменный пиджак, оставленный там перед похоронами Элеазара. — Ты тут жил? — тихо обронила она, но внезапное появление не напугала парня, его слух сразу уловил её появление. — Да… Не мог находиться в одной комнате с Сэллоу, после случившегося. — Он захлопнул шкатулку. Она увидела его лицо, едва освещённое подвесной жаровней: осунувшееся, как у призрака. — Я пыталась с ним поговорить. Прости, у меня не вышло. Он совсем другой, чем месяц назад. — Она села на диван, внимательно наблюдая за реакцией собеседника на её слова. — Он изменился с тех пор, как его рук коснулась это проклятая реликвия, — пробурчал Оминис и, сев на другом конце дивана, оставляя между ними пространство, передал пиджак владелице. — Почему он здесь? — не шелохнувшись, спросила она. — Он пахнет тобой… — выдохнул он, и положил его на свои колени, поняв, что девушка его не возьмёт. — Я не хочу, чтобы ты ехал домой. Я убежала, и они снова возьмутся за тебя. Оминис, там опасно. — Я не поеду, если ты расскажешь, что с тобой произошло, — сказал он серьёзно. Грусть покинула его тон. Элли начинала злиться: каждый день она только и слышала «где ты была и что с тобой было», что порядком выводило из себя. Каждый такой вопрос мысленно возвращал её туда в подвал, где она стояла на коленях, насилуемая в рот. — Мне казалось, что этот вопрос закрыт, — грубо ответила она сквозь сжатые зубы. Он замялся, но решил, что немного надавив добьётся своего: — Я тебя знаю, Гринн. Ты хочешь рассказать, хочешь, чтобы стало легче. — Он повернул голову в сторону девушки, направив на неё палочку с красным огоньком на конце, будто бы смотря на неё. — Ты фантазируешь о той, кого не существует! О той, кого ты сам выдумал! — Ты думаешь, я не знаю кто ты? — Может быть, раньше и знал. Но не сейчас… — едва смогла она закончить: из её глаз горячим потоком хлынули слёзы, которые она быстро остановила. — Ты хоть понимаешь, что я пережила? Ты представляешь, что там со мной было? Ты больше ни черта обо мне не знаешь! Как и все. Лучше бы в меня сразу Авадой запустили, или пытали Круциатусом сутки на пролёт, чем это! Он сглотнул комок, подступивший к горлу и стальным тоном спросил: — Что. Там. Было? — Ты или кто-либо другой никогда этого не узнаете. Зато теперь я так же сломлена, как и ты! Теперь мы идеально подходим друг другу — ты должен радоваться… — протянула она, ехидно улыбнувшись. В этой кривой ухмылке было что-то болезненно безумное, дурное и ненормально одновременно. — Прости, Гринн. Легилименс! — выкрикнул он и проник в её разум, погрузившись в воспоминания. Именно так Мракс мог понимать мир, показываемый ему его палочкой. Контуры, воспроизводимые волшебным древком, он иногда рассматривал в воспоминаниях других людей, что давало ясность картины и помогало ориентироваться в пространстве. Но, с тех пор, как он познакомился с новенькой слизеринкой, он ни разу не использовал Легилименцию, боясь увидеть её и полюбить ещё больше. Правда, больше было некуда. Бурным потоком пронеслись картины того, через что она прошла за эти четырнадцать дней в плену: побои, насильственный, непрекращающийся кошмар, пытки, сломанные кости, сломленная душа. Она пережила ад, а он сейчас вторгся в неё с такой же жестокостью, как её похитители. Его вышвырнуло из сознания Элли. — Депульсо! — с остервенением выкрикнула она, и Оминиса отбросило к стене, сильно приложив о неё головой. Её чистая, дикая ярость сбросила его, как грязную вещь. — Какая же ты мразь, Мракс! Гори в аду! — Огонь распространялся по её щекам, и голова совершенно опустела. Она выбежала, снова закрывшись в спальне, спряталась за пологом тяжёлых штор, и не покидая тёплое убежище до самого утра. Проснувшись, Элли увидела под дверями очередное письмо, ровно сложенное и надёжно запечатанное фамильной печаткой Мраксов. Оно было адресовано ей. Не хотелось читать, не было желания прикасаться к чему-либо, что трогал Оминис. Сейчас для неё он был немногим лучше тех сволочей, что держали её в плену. Но предчувствие недоброго взяло верх над обидой. «Элли, у меня нет души. Не после всего, что я сделал. Ты не можешь к ней взывать и просить меня о чём-то. Я должен был знать, теперь я должен что-то с этим знанием сделать. Не ищи меня. Себастьян не в курсе, что я собираюсь сделать, как и никто другой. Может, так я смогу искупить то, что натворил с подачки моей грёбаной семьи? Но это не важно. Важно лишь то, что ты жива и сможешь жить спокойно, если эти ублюдки больше не будут дышать с тобой одним воздухом. Ещё с детства я знал, что все Мраксы прокляты, включая меня, конечно же. Ты только посмотри на меня! Слепой, худой и бледный. Когда другие девчонки соблазняли меня, стонали подо мной — я знал: единственное, что их интересует, — это имя и состояние Мраксов. Хочешь посмеяться? Мы на грани разорения. И на грани вымирания. Если бы кто в действительности знал это, никогда бы и близко не подошли к слепому парню. Это я в тебе и люблю — ты с первой встречи была правдива. Настоящая Гринн не скрывала антипатию ко мне, не пыталась добиться моего расположения. Поэтому ты заслуживаешь быть счастливой. Спасибо, что была настоящей.                                                 Всё же твой Оминис»