мысли в огне, когда с тобой наедине

Как только Серафим зашел в гримерку сменить чёрную удушающую его рубашку, в которой провел весь вечер, прикрывая за собой дверь слабым толчком пальцев, почувствовал, как неизвестный силуэт проскользнул через щель и, закрыв дверь ногой, повернул Сидорина к себе лицом, не дав опомниться, впечатал его в ближайшую стену с лёгким шипением от оглушающей боли и недоумения. По-хозяйски спускаясь к шее и оставляя несколько поцелуев и укусов, сжимая его затылок. – Глеб, бля-я-ть... Тянет Серафим сквозь зубы, сжимая Глебовское плечо ладонью, пока второй вцепился в рубашку, которую пришел сменить перед последними двумя песнями, стараясь быть тише. Клыки младшего покрывали самые малозаметные места его шеи и плеч красными следами, что сойдут через несколько минут, не собираясь оставить и живого места на участках, которые можно скрыть рубашкой или майкой, мазал губами по шее и обводил языком татуировки, оставляя мокрые дорожки, которые принимался покрывать дополнительными поцелуями, как по разметке. Глеб не сдержался. Еще на сцене, когда Серафим выбежал поймать его у входа, тогда уже чувствовал, ловил себя на том, что не может прекратить облизывать губы каждый раз, когда заострял взгляд на светлых глазах и татуировках на лице, которые хочется обводить языком, сначала по щекам, потом ниже... Одни мимолетные мысли об этом, и Глеб прикусывал электронку зубами, испытывая зверское, тянущее нижнюю часть живота желание украсть со сцены парня напротив, зубы будто чесались, и их срочно нужно было поточить. Но нет, точно не сейчас, эта мысль выводила из себя, поэтому страдала электронка, и он прикусывал ее, ерзая по ней зубами. Внизу живота тянуло, и медленно сплетались нити желания, образуя крепкий узел, который нужно будет очень постараться развязать. Лишь бы не зацикливать на этой проблеме внимание, Викторов блуждал по сцене туда-сюда, постоянно выдыхал дым, затягиваясь в перерывах между треками, и крепко сжимал электронку в ладони, вцепившись мертвой хваткой. Будто у него ее отбирают (хотелось вцепиться мертвой хваткой в татуированные плечи, пока насаживаешься до упора под рыки и тяжелое дыхание старшего. Но, блять, опять не сейчас). Глеб уже тысячу раз проклял этот концерт, на который согласился приехать. Перемещал микрофонные стойки куда не надо, хозяйничал на чужой сцене, и всё это лишь бы не сорваться и не коснуться лишний раз татуированной ладони, когда Серафим будто специально мимо проходил. Потому что одно легкое соприкосновение, и Глеб сорвется, как голодная собака, что скучала по хозяйским ласкам, и отдастся в сильные ладони, что так хорошо бы смотрелись на его шее, перекрывая дыхание и обводя большим пальцем кадык. Выступление прошло хорошо, и Глеб, попрощавшись, удалился со сцены, перед этим пожав руку Серафиму, который будто специально сжимал ее сильнее, чувствовал, что Глеб сам не хочет расцеплять этот замочек. И приблизился к уху, шепча бархатным голосом: — Задержись сегодня, нам нужно поговорить. Это было сказано слишком хорошо, слишком хрипло и с явным намеком на разговор, в котором не будет места словам, там будет место прикосновениям, горящим от желания глазам и сорванному голосу в последствии.