Теплообмен

За окнами тёплый июль – именно вот такой, как я люблю. Воздух прогретый, но ещё не жаркий до удушья – настоящее лето, которого мне вечно не хватает на Камчатке. Там и +20 ощущается милостью небес – как ветер с океана налетит, и снова мёрзнешь, пряча руки в карманы, потому что солнце вроде есть, а тепла в нём с гулькин хуй. А здесь лучи проникают под кожу и остаются внутри, грея как плед. Солнце уже закатилось, но не ушло совсем: висит в небе рассеянным золотом, подсвечивая облезлый фасад здания напротив, облупившиеся буквы над баром и ржавую трубу вытяжки, от которой несёт жареным маслом – я чуть не блеванула, когда решила покурить рядом с ней, не подумав башкой, потому что дым сигареты так мерзко смешался её гарью. Пришлось отойти в сторону, чтобы просто отдышаться. Внутри душно, потому что кондиционер давно работает через жопу – воздух вроде гоняет, а толку с этого нет. Ещё и пахнет перегретым пивасом, капающим с кранов, лососем – возможно даже просроченным – из несчастного «Цезаря», и уж очень невыносимо фонит потом – после восьми вечера скопился такой концентрат человеческих ароматов, что ни один антисептик его не перебьёт. Но людей всё равно полно – орут, пьют, жрут и радуются жизни. - Ну, за малую, - кивает Адам, поднимая бокал. Эту фразу за весь вечер он уже раз пять-шесть – я уже со счёта сбилась, если честно, – произносит, и я фыркаю, поднимая свой бокал и подыгрывая: всё-таки не каждый день человек становится отцом. - Ага, за новую Богданову, - пью медленно, потому что, честно говоря, башка уже гудит, и не мешало бы тормознуться. Не то чтобы я уже напилась в говно, но этот гул уже как-то настораживает – как бы не пришлось блевать сегодня ночью. Брат сияет. Его прямо распирает от счастья. Улыбка до ушей растянулась, лицо светится – ну как будто в лотерею человек выиграл сто тыщ мильёнов, а не дочь родил, не иначе. Хотя может для него это и есть джекпот – у них с женой долго дети не получались, и мы все вообще думали, что всё, потому что он в Сирии на мину напоролся и лишился ноги вместе с одним яйцом. А тут – четыре триста, девочка, пятьдесят пять сантиметров. Я думала, там кесарево было, а моя золовка сама её выдавила. Героиня, не иначе, пока мы тут, блять, с пивком и арахисом сидим. Я даже график отпусков специально подстраивала под это событие, хотя начальник – неприятный хуй, присланный из Москвы, – не сразу отпустил – пришлось расписывать в рапорте во всех подробностях откуда берутся дети и почему мне срочно нужно на другой конец страны к своей семье. В итоге одобрил с максимально недовольным ебальником. Мать наша теперь на седьмом небе от счастья и высаживает уйму цветов различных розовых оттенков в нашем дворике, чтобы всем показать, что у неё внучка родилась. Отец постоянно шлёт голосовые со всякими кряхтениями и хрипами секунд по десять вместо вступления – человек до сих пор не может освоить свой новый телефон и не знает, как «эти наши голосовые» правильно надиктовывать, а аргумент «ну ты как будто рапорт диктуешь» не работает. А Адам вот – прям передо мной сидит, пьяный, раскрасневшийся, но счастливый, как ребёнок. - Так ты-то когда? – спрашивает он вдруг, уставившись на меня с таким ебучим выражением, что я терпеть не могу. Сочувственно-саркастическое такое, ублюдское. Он вроде и из лучших побуждений, но, сам того не понимая, рану мне ковыряет. Очень хочется ему по уху дать, да только даже пьяным увернётся и в ответку может на автомате прилететь – кто ж с ветеранами вообще так шутит? - Адик, по тонкому льду ходишь, - отвечаю я, закидывая в рот солёный арахис. Слишком солёного, что аж на зубах скрипит. И ведь это они, козлы такие, специально такой подсовывают, чтобы пить хотелось и пива больше брали. Он хмыкает и отворачивается, видимо, вспомнив. Вся семья знает, что у меня было ранение лет семь назад, совпавшее с беременностью на маленьком ещё тогда сроке – не сложилось, увы. Один из захватов преступника закончился ножом в пузо, операцией и шрамом поперёк живота. До сих пор кишки при смене погоды крутит после такого. Получилось как получилось, а с тех пор я даже не пыталась забеременеть и не хотела пока. Потому что… блять, ну хватит ли во мне любви на ребёнка, если я её даже к самой себе толком не чувствую? Адам достаёт телефон и проверяет фотки из роддома, зависнув, словно их там уже штук сто. Но я-то знаю, что братец просто не знает, как вести себя со мной в такие моменты. Столько времени прошло, а он всё ещё никак не может слов подобрать. - Яндекс прикатит минут через десять, пишет, – внезапно говорит он, кивая на окно и доставая свой костыль – с протезом особо нормально не походишь и по лестницам не напрыгаешься. – Не хочешь ещё по бутылочке на утро взять? - Блин, да тут такой ценник, что мне проще самой в «Лавку Бахуса» зайти, – бурчу, нехотя поднимаясь. Он, естественно, бурчит из чувства братского долга, но я уже иду к дверям, шатаясь – ноги прям одеревенели совсем, ещё и спина гудит. Я немного хромаю на правую ногу из-за старой травмы, а когда я пьяна это, наверно, особенно заметно становится, и сейчас мы, наверное, с братом на двух инвалидов похожи, но мне похуй. Всё равно пройдусь. Иду медленно по тёплой улице, чувствуя, как приятно пахнет липой и сухим асфальтом. Калининград – моя любовь, моя родная область. Всё детство и вся юность – здесь. Любимый Зеленоградск, Балтика, солёный ветер с моря и медленные красные трамваи, которые уже обновили, сделав зелёными и современными. Всё вроде изменилось, а вроде и нет. В алкогольном прохладно – тут-то кондиционер точно справляется. Полки до потолка практически, бутылки везде в рядочках аккуратных, холодильники заполненные... За стойкой девчушка – лет двадцать пять может, а может и меньше. Волосы русые, вьются, выбиваясь из-под резинки. И глазки такие, что сразу меня цепляют – этакий молочный шоколад. И улыбается она вежливо, будто ей тут не противно быть и с алкашами работать – ну или вид умеет делать. - Ищите что-то конкретное? – спрашивает она. Заверни себя с собой и пошли бухать, солнышко. - Нужно что-то, чтобы утром не вскрыться, - хрипло отвечаю. Горло першит, видать, сигареты с жиром своё дело сделали. Она хмыкает с пониманием и вытаскивает из холодильника какую-то тёмную бутылку с незнакомой этикеткой. Немецкое какое-то, вроде как, на вид крепкое. Руки у неё тоненькие, ладошки маленькие – почти детские, – даже интересно, как она тут вообще бутылки тягает. По знакомству устроилась что ли… Я смотрю на неё и вздрагиваю, осознавая: Софья. Девчонка слишком похожа на мою первую женщину, и не лицом даже, а ощущением. Спокойствием. Своей манерой смотреть, не боясь встретиться взглядом. И тепло от неё исходит такое сильно, что даже жарко становится. Даже в магазине температура как будто поднялась, и мне уже хочется расстегнуть куртку, хотя её на мне и нет. Беру бутылку дрожащей от алкоголя – конечно же от алкоголя, – рукой. Расплачиваюсь. Спасибо, до свидания, приходите ещё. Ух, блять. Выхожу на улицу, передёргиваясь. Щёлкаю зажигалкой, но не прикуриваю из-за комка в горле. Ебучее курево. Ебучий мир. Успеваю сделать только пару шагов, и уже вижу подъезжающее такси – Адам машет изнутри, приглашая сесть. Уже на полпути до дома, наблюдая как Адам с водителем дёргаются под какой-то дебильный дабстеп, ловлю себя на мыслях, что мне не дают покоя лица, похожие на её. Почему я вообще её всё ещё вспоминаю? Мне уже тридцать три, блять, а я всё ещё не могу отпустить женщину, что пять лет назад отдала меня на растерзание волкам! И сбежала ещё, сука, даже не попрощавшись. Какого хрена, скажите на милость? В машине воняет освежителем с запахом клубники и бензином. Водитель то и дело подёргивает плечами в такт бездарной электронной хуете, которую он, видимо, считает музыкой, а Адам вдруг переводит на меня взгляд и прищуривается: - Что-то ты вообще не в духе, Евок. - Мне лицо твоё не нравится, - бурчу, смотря в окно, где проносится вывеска «Бургер Кинга», и прикрываю глаза, пытаясь отгородиться от разговоров. – Устала. Жара, духота, люди… - Люди тебе всю жизнь не нравятся, - фыркает брат. – Как у тебя вообще дела с личным фронтом? Неужели не нашлось хорошего мужика после твоего гика? Отвечаю не сразу, потому что он всё равно знает. Все в семье знают, что после развода с амёбой по имени Артёмка – человек постоянно смотрел анимешные мемасики на планшете и играл в компьютер, вместо нормальной семейной жизни, – у меня никого не было всерьёз. Не потому что я вся такая закрытая и загадочная, а просто потому что реально никого не было. - Пара попыток было, - говорю, разглядывая накрашенные в салоне ногти, – и всё. - И почему? - Потому что не те. Он кивает, как будто понял, хотя вряд ли. Что он там понимает вообще? Он любит и всю жизнь любил только свою жену – она за ним и в огонь, и в воду, и в Москву на учёбу, и по больницам после Сирии. Такую и не грех любить, хотя она не шибко-то и красавица, но вон как зацепила. А у меня был целый ворох «не тех». У меня была женщина с невероятно красивыми глазами, которая постоянно пиздела, и никакая сила была не способна её заткнуть, если она начинала. У меня была женщина с прекрасными руками хирурга – постоянно намазанные антисептиками, с коротко обрезанными ногтями и без какого-либо лака, и безо всяких украшений на пальцах и запястьях, – но у неё вместо сердца был холодный лёд. У меня была женщина, с которой у нас даже до секса не дошло, потому что она внезапно решила вернуться к бывшей – бывшая, конечно же, оказалась мужиком по классике жанра. Все эти сраные попытки завести отношения были похожи на дешманские сигареты: вроде дымят, но вкус омерзительный и ещё тошнит потом. Ни одну из них я не хотела по-настоящему – мной двигала лишь похоть, скука и одиночество, – ни одной не верила, когда они твердили, что я им нравлюсь. А те, кто нравились мне всегда были недоступны, как, например, милая девочка-переводчица из отдела полковника Мурова, тоже чем-то похожая на Софью. Она всегда смотрела в столовке на меня так, словно видит насквозь. Наверное, это и есть моя беда – я всё ещё ищу её черты в других людях. В их голосах, интонациях, в выражениях лиц. Листаю одно и то же кинцо по кругу, не замечая уже, что сюжет давно не актуален. Сравниваю всех с той, что однажды взяла и сдала меня. Блять, по-хорошему, пора уже просто принять, что я никогда не буду нормальной. - Приехали, Евок, - вырывает из мыслей брат, когда машина плавно тормозит у забора. Выхожу вслед за ним, и в нос сразу бьёт сладкий запах маминых цветочков – не зря она всё-таки под старость лет на ландшафтного дизайнера отучилась, – и морюшком пахнет. Всё как я люблю, блин, всё родное. Только гораздо тоскливее, чем было раньше. Наше «родовое гнездо» двухэтажное, с покосившимся забором и висящем наперекосяк почтовым ящиком, висящем на одном шурупе – отец обещал починить ещё лет десять назад. Мама зачем-то снова повесила на забор табличку «Добро пожаловать!», как будто сюда толпами шастает кто-то кроме курьеров Яндекса и вечно пьяной тётки Сраки из соседнего дома со своими бесконечными претензиями ко всему живому. Скрипит калитка, я захожу на узкую дорожку, выложенную плиткой – где-то местами пробиралась мята, и теперь пахнет ещё приятнее. Двор ухожен мамиными стараниями, но пока подзапущен. Адам идёт вперёд, опираясь на костыль, а я плетусь за ним, слушая, как всё-таки странно он дышит – хрипло, с каким-то тихим посвистом. - Чего тормозишь, курица? – ворчит он через плечо. - Наслаждаюсь атмосферой, - отвечаю, и мы двигаемся дальше. В доме прямо с порога пахнет сушёной мятой и чем-то сдобным – мама, скорее всего, что-то пекла. Вечером она смылась в роддом, чтобы дежурить около новоявленной мамашки с младенцем. Адам, даже не попрощавшись, уходит к себе наверх, и я остаюсь одна в гостиной, где в рамке видит здоровенная фотография нас с братом – там мы молодые, ещё здоровые и счастливые. Я как раз тогда закончила учёбу и приняла торжественную присягу, вцепилась в Адама – товарищ офицер почётным гостем был, между прочим, – и плачу от счастья, пока он утирает мои слёзы локтём. Сажусь в кресло и просто сижу, залипая на саму себя с фотографии. Та пиздючка была другой – вредной, целеустремлённой и полной сил. А я сейчас заёбаный жизнью кусок говна без амбиций, который просто по течению текёт. Девчонка из алкогольного всё покоя не даёт, господитыбожежмой! Ну пиздец какой-то, честное слово. Я пыталась отпустить. Пять лет пыталась, честно. Но, видимо, нихуяшеньки у меня не получилось. Ни с кем не получилось – ни с болтливой пиздой-адвокатшей, ни с ледяной врачихой, ни с той студенткой-эмо с ебучими кольцами в носу, что вернулась потом назад к своему трахалю. Потому что я всё время смотрела на них, а надеялась увидеть кого-то другого, хотя у нас с Софьей и любви-то не было никакой. И это самое дебильное, на самом деле. У нас просто что-то было. Блять, ну прямо как рана, заросшая хреново – как шов после ножа в животе. Я не хочу вспоминать, а эта сука всё равно ноет при смене погоды. Выключаю свет, топаю наверх. Отец уже давно спит, он рано ложится – у него в ухе опять, наверное, батарейка в аппарате села, поэтому ему без разницы, когда великовозрастные алкодетки вернуться домой. Всё равно для него всё сейчас мирно и приглушённо, а иначе он бы не храпел на весь этаж. В коридоре чуть скрипит пол – всё такое старое и родное, что пиздец, – и занавески с птичками, которые мама ещё в девяностых сшила из остатков скатерти, колыхаются на сквозняке. Раздеваюсь в темноте, ложусь под одеяло и долго смотрю в потолок. Завтра, наверное, снова поеду в Калининград. Сяду на «Ласточку» и прокачусь. Даже не знаю зачем. Может, снова зайду в ту «Лавку Бахуса», а может, просто по городу поброжу. Может, я просто повод ищу снова почувствовать, что что-то ещё может у меня начаться. Только пока ничего не начинается…