Теплообмен

Утром я проснулась с громким гулом в голове и подступающей тошнотой. Ощущение было, будто я не проснулась, а всплыла кверху брюхом, как дохлая рыба в аквариуме. Очень хотелось закрыть глаза обратно, отрастить жабры и съебать на дно жрать ил, как делают мелкие рачки. Пиздец, конечно. Нахуя я столько пила, скажите мне на милость? Я же уже не пиздючка восемнадцатилетняя. Сажусь на кровати. Башка гудит, как турбина самолёта, во рту сухо – губёшки просто слиплись, – спину ломит, потому что я опять, походу, дрыхла в позе морской звезды. Ну да, вон простыня даже сбилась куда-то в бок. Волосы пахнут жареным – спасибо вчерашнему бару и этой ебучей вытяжке. Матерясь, сползаю с кровати и шлёпаю в душ под горячую воду, чтобы окончательно пробудиться древним злом. Шкрябаю кожу намыленной мочалкой от всей души, в надежде смыть воспоминания: ну, ту вчерашнюю девчонку, похожую на мою первую женщину. После душа немного полегче. Собираю волосы в небрежный хвост, натягиваю растянутую футболку с разводами от отбеливателя и штанцы с лампасами – эти мамины любимые, «как у зека», как она любит повторять. Это шутки у неё такие. Спускаюсь вниз, но на кухне пусто. Мама, видимо, ещё не вернулась из роддома, а отец смылся на рассвете – он так привык вставать в 5:40, что даже на пенсии не желает изменять армейским привычкам. Сажусь за стол, таращась в окно. Всё тот же двор, каким он был в мою юность, всё те же кусты сирени, которые мама периодически обновляет... Всё как было, так и осталось. Блять, решено – еду в Калининград. Не знаю, зачем – просто еду. Может, я всё ещё подсознательно думаю о той девчонке, а может, хочу убедиться, что она – не она, ну, не Софья, в смысле. На «Ласточке» до центра минут сорок. Электричка плавно несётся по рельсам, вокруг толпа туристов, успевших наплескаться в морюшке с утреца, школоло в панамкам со своими майнкрафтами, бабки с полными грибами вёдрами и какие-то заезжие европейцы. Я сижу в наушниках, пялясь в окно и слушая Flёur, хотя терпеть их не могу за унылые тексты. Просто голоса знакомые, как будто кто-то рядом из юности стоит. Макдак возле вокзала облеплен подростками, мамками с колясками, мужиками с пивчанским и туристами с большими рюкзаками – короче, всё как всегда. Пялюсь в меню, хотя и так знаю, что всё равно закажу биг тейсти, картошку по-деревенски и холодную колу без сахара. Всё жирное, вредное и солёное – самое оно для похмельной дуры. Получаю заказ и устраиваюсь у окна, где дует из кондиционера, и можно хоть немного одуплиться. Грызу булку, и соус течёт прямо по пальцам. Сейчас позавтракаю без особого удовольствия и пойду гулять. Тоже без особого удовольствия. И никаких блядских эмоций мне не нужно. - Ой, Богданова?! – раздаётся откуда-то сбоку, и я чувствую, как каждый мускул напрягается, начиная с шеи. Поворачиваюсь, замечая тётку в бейсболке с логотипом и в униформе Макдака. Улыбочка у неё ещё натянутая такая, как будто ей по носу щёлкнули, но сразу премию дали. - Не узнала? Это же я, Юнонка Караченцова! Ну из гимназии. Чётвёртый класс, хах! Офигеть, столько лет прошло! Охуеть, не то слово. Я чуть не давлюсь бургером, и только потом выдавливаю: - Ага… офигеть. Эта ж та самая мандавошка, что в третьем классе рисовала в тетрадках комиксы, где я была жабой с бородавками. Она же мне повесила однажды на спину бумажку «страшила», и весь день я бродила с ней по коридорам, не понимая, почему все ржут, пока кто-то из учителей не сорвал, хмыкнув. И она же собирала толпу девчонок и пускала их по кругу дразнить меня, когда от стресса мне лицо обсыпало – мама дома ещё долго меня уговаривала не реветь, «потому что эти мокрощёлки все просто завидуют». - Ну ты, конечно, изменилась, вообще не узнать! – продолжает она, склоняясь ближе, а я только стакан с колой к себе пододвигаю. – А какими судьбами вообще? Ну, ты же, вроде, уезжала. В отпуск приехала? - Ага, - киваю, сжимая стакан сильнее. – Родителей повидать. - А кем работаешь? Ты же вроде куда-то в военное пошла? Или не? – и лыбится, тупая пизда, как будто мы всегда были лучшими подружками, но я-то помню, как когда-то зарывалась в подушку лицом и просила маму перевести меня в другую школу. - Да, я по стопам отца пошла, следователем работаю в службе безопасности, до капитана вот пока дослужилась на Камчатке. У Карачки улыбка медленно тает, видать, не ожидала услышать что-то такое. В её ожиданиях я, наверное, должна была пахать всю жизнь у мамки в саду или максимум работать бухгалтером в каком-нибудь «Магните». - Фига себе… Вот это ты молодец, конечно, - выдаёт она, явно не зная что добавить. – А я вот… хе-хе… временно тут. Подрабатываю пока что. Жму плечами и доедаю бургер. Мне вообще до пизды, если честно, даже злорадствовать не хочется. Для меня это существо умерло сразу, как только я впервые натянула на себя китель. - Ладно, побегу я, - говорю, поднимаясь и прихватывая с собой поднос до ближайшей урны. – Удачи. Карачка кивает, и я уже почти ухожу, когда снова слышу её голос: - Ева! А может, кофе как-нибудь попьём? Школьные годы вспомним? Ой, да иди ты на хуй, варись в своём фритюре сама. - Не, не думаю, - отвечаю, даже не обернувшись. Улица прогрета солнцем так, что даже воздух жаром парит. Я достаю сигарету, прикуриваю, глубоко затягиваясь. Мда, именно за этим я сюда и приехала, чтобы в очередной раз убедиться, что я сама выросла, а эти все мандавошки остались теми же, только из гадких девочек переросли в тупых пёзд… Чёткого маршрута у меня нет, ноги сами несут вперёд. Просто волочусь куда глаза глядят, разглядывая витрины магазинов, где распродажа синих сарафанов по скидке «два по цене одного». Блять, вот серьёзно, кому надо два одинаковых сарафана? Один парадный – для приличных обедов, – а другой шоколадный – чтобы говно в нём месить – или что? Поворачиваю к набережной, где люди бродят с мороженым, однотипно фоткаясь на фоне воды и Рыбной деревни. По Преголе катера туристов развлекают, как будто у нас тут курортный рай, типа Ривьеры. А с другой стороны, хуй с ним, тоже покатаюсь! Ветер приятно бьёт в лицо, унося остатки пивного перегара. Рядом парочки влюблённые сидят, кто-то бутерброд жрёт, кто-то сторис снимает, комментируя заунывным голосом. Я же залипаю на разлетающиеся от бортов волны, и как солнце бьёт по ним бликами. Потом гуляю по острову Канта. Площадка залита светом, детвора визжит у фонтана, туристы поедают шаурму и спорят о достопримечательностях. А я покупаю у тётеньки с тележкой вафельный рожок с клубничным шариком. Он тает и течёт по пальцам, пока я его медленно лижу, как будто это что-то другое, а не просто мороженое. Сажусь на лавку, подняв взгляд на готический собор – строгий такой, тёмный. На скамейке напротив сидит молодая пара. Обнимаются, делятся наушниками и ржут над чем-то. Я отворачиваюсь, закатывая глаза. Унылая хуета… Иду дальше, через мост, мимо книжных, где на витринах стоят книги с названиями вроде «Восемь шагов к себе» или «Как научиться отпускать». Ага. Хотела бы я научиться отпускать, но пока не выходит. Но платить за какой-то графоманский высер мамкиных психологинь косарь не буду. Солнце уже к вечеру клонится, тени на асфальте удлиняются, надо бы обратно в Зеленоградск ехать, если хочу успеть на электричку, но меня домой всё ещё не тянет. Все оттуда разбежались, как тараканы, там сейчас тихо и уныло. Я снова иду ко вчерашней «Лавке Бахуса», а у самой внутри всё дрожит. Ну, вот приду я туда, просто взгляду, как она двигается, как улыбается и как бутылки носит, и пойму, что она обычная, ничем не выделяющаяся девчонка, и моё пьяное подсознание просто схавало первую попавшуюся тень, напомнив про Софью. Захожу и сразу же обламываюсь. Сегодня за стойкой стоит не она, а сменщица с каким-то пластиковым лицом и без улыбки. И руки у неё толстые, с дешёвыми браслетами на запястьях. И жвачку она жуёт, как корова травинку, ковыряясь в терминале. - Девушка, что-то подсказать? – вяло говорит она, даже не посмотрев на меня. - Нет, спасибо, - выдавливаю и разворачиваюсь. Позорище, блять. Вся сцена, которую я себе уже напридумывать успела – как пузырь такая: хоба, и всё. Лопнула. Я чувствую себя больной на голову, ну серьёзно – ищу приветы от прошлого там, где их нет и быть не должно. Домой добираюсь откровенно заёбаной, как будто не гуляла весь день, а вагоны с углём разгружала – Карачку бы, наверное, такой вариант тоже устроил. Калитка опять скрипит. Самой её смазать что ли, а то приехала в гости, а никакой помощи по дому от меня нет… Нахлебница с загонами какая-то, блять, и как такую только воспитали. На лавке перед домом расселся отец в типичном таком боевом комплекте: в майке-алкашке и камуфляжных шортах, в носках и шлёпанцах. Уткнулся в старенький планшет. Наверное, опять залип в Youtube, где кто-то чинит двигатель своей ласточки, делает самодельные дровоколы или охотничьи ножи сравнивает. Может, планшет ему новый купить, а этот с разбитым экраном на запчасти сдать? Хотя, папка скажет, что и этот ещё нормальный. - Евочка вернулась, - он даже не поднимает головы, но голос у него тёплый, и мне сразу уютно становится. - Ага, вернулась, - отзываюсь, опускаясь рядом. Мы молчим пару минут, и мне вполне комфортно, пока он не отводит взгляд от экрана, посмотрев на меня: - А на кого ты там сегодня с такой миной охотилась? - Да ни на кого, - говорю, откидываясь на спинку лавки, вытянув вперёд ноги. – Просто бродила по Кёнигу, гуляла, прошлась до одного магазина, а там… не то, - вздыхаю, щурясь на закат. Солнце уже почти село, окрасив небо в какой-то дымчато-малиновый цвет, а над крышей нашего дома летает чайка, надеясь, что ей что-то обломится. Отец хмыкает – это у него такой способ реагировать на всё подряд. Такой универсальный ответ на любой жизненный пиздец. Как будто он уже всё на этом свете видел и давным-давно выводы сделал. Только он ими не делится никогда. - У меня, знаешь, вон в магазине на Тургенева, рядом с твоей гимназией который, ну, рыболовный, тётка работает одна – ну вылитая Алла из соседнего батальона, - он чуть поворачивается ко мне, отставив планшет. – Я как первый раз увидел, так аж в дверях застрял. Стою, пялюсь, а сам не понимаю – живое это лицо или в башке закоротило… - А она умерла, Алла эта твоя? – спрашиваю, хотя, вроде, всё равно знаю, что да. Они с мамой говорили об этом, когда я ещё училась. - На Дубровке, - коротко отвечает папка. – Давно это было… ты ж маленькая ещё была. Я вроде как привык к этому, а память всё не отпускает. Мы снова замолкаем. Дворик пахнем землёй, мамиными цветами и чем-то копчёным – кто-то из соседей сосиски на мангале жарит, наверное. Я поджимаю ноги, обняв их руками, уткнувшись подбородком в колени. Над ухом гудит комар, и я лениво от него отмахиваюсь, не торопясь его прихлопнуть. - Знаешь, папка, - говорю, не смотря на него, - иногда мне кажется, что у меня в жизни всё так… криво, что ли, пошло. Я вроде не на свою колею встала и теперь плетусь чёрт знает где. - Криво пошло – это когда ты, вроде, встал, а одной ноги у тебя нет, - он ухмыляется и чешет затылок. – А всё остальное – это просто жизнь, Ева. Она у каждого своя, карты к ней нет. Смотрю на него. Пожилой мужик в майке-алкашке и с тысячей армейских привычек, упрямый, как баран, но всё равно такой родной… Я бы может и сказала ему правду про свои нынешние пристрастия лгбт-шные, но не могу. Не потому что боюсь, а потому что не хочу, чтобы он чувствовал потом себя виноватым и горевал от того, что пытался бы понять, но не мог. - Я чувствую себя не такой, как все… - говорю вполголоса, скорее просто в пространство, а не ему. - А ты всегда была не такая, Ева, - фыркает он, поднимаясь. – Ты когда на выпускной в детском саду в моих кирзачах припёрлась, мы уже с мамой поняли, что с дочуркой нашей будет весело. Усмехаюсь, смотря ему вслед, как он заходит в дом, и остаюсь одна на лавке. Сижу до тех пор, пока не загорается уличный фонарь, пока не слышен крик чайки за крышей, пока не поднимается ветерок, напоминая, что лето скоро закончится. Может быть, завтра девчонка снова будет там. Ну, в алкогольном. И, возможно, это ничего не изменит, но я всё равно опять попрусь туда.