Теплообмен

Уснула я поздно, а проснулась рано. Где-то между тремя и пятью утра я лежала, залипая в потолок и слушая, как в доме всё скрипит, хрустит и пердит. Где-то капала вода, ветка долбилась в окно, царапая стекло, в углу громко тикали часы. Всё это складывалось в какую-то какофонию с непрекращающимся гулом, будто в башке у меня генератор завели – и он, сука, греется, дребезжит, а выключателя нет. К семи я уже была одета, нацепив те же штаны и ту же футболку, а волосы собрала крабиком кое-как наотъебись – за пять лет они здорово отросли и уже мешали, то цепляясь за воротник, то путались. Бесили, короче. Обстричься сходить что ль? На кухне папка сидел за столом с кружкой растворимого кофе, разгадывая сканворд. Он мне только кивнул, но этого было достаточно. Мы с ним в этом одинаковые, для нас тишина не проблема, поэтому мы снова с ним спокойно помолчали минут двадцать, пока он заполнял клеточки словами, а я вгрызалась в хлеб с маслом, пытаясь проглотить завтрак через силу – обычно я редко завтракаю, предпочитая сразу переходить к обеду часов в двенадцать. - Опять поедешь? – спросил он, когда я встала за своим мелким рюкзачком, набитым всяким бесполезным дерьмом вроде SPF, солнечных очков, кошелька и пауэрбанка на случай, если срочно нужно будет зарядить телефон. - Ага, может, книги какие посмотрю. - Возьми денег в кармане куртки. Мамка сунула. - Да не надо мне, – бурчу на автомате. – Я уже давно сама зарабатываю, пап. - Возьми, я сказал, – он даже глаз от скандворда не поднял, но голос у него был стальным. И я взяла, спрятав мятую рыжую купюру в карман. В детстве я бы могла на эту пятёрку год жить припеваючи, питаясь каждый день шоколадками и пиццей из столовки, а сейчас из-за этой инфляции этот пятак улететь может за сутки – так, разочек в Spar или в Викторию зайти и набрать продуктов домой, в надежде, что ещё на пачку сигарет останется. Не люблю брать деньги у родителей. Блять, я, конечно, не сука гордая, но внутри всегда всплывет вот этот дебильный червячок, грызущий душу – взрослая баба, не школьница уже, а ни семьи, ни стабильности, и батя опять деньги даёт, не стыдно? Ну, не то чтобы стыдно, просто тяжело как-то. До «Ласточки» добралась по инерции. В вагоне душно, кондиционер пыхтит, уже не справляется, а напротив меня уселся школотрон с портативной колонкой, орущей русскую репчину. Мне захотелось свернуть эту сраную колонку в трубочку, как лаваш, и засунуть ему в ухо, но я просто достала наушники и врубила себе глухой эмбиент, пытаясь провалиться в другую реальность. Калининград снова встречает духотой и гудением машин. Люди на вокзале толкаются, спешат и матерятся. На меня всем насрать, разве что на выходе из вокзала безопасники коситься начали – типа, чё она тут каждый день трётся? А вот хуй меня знает, что я тут трусь. Я прохожу пару кварталов, прикурив у газетного киоска – надо будет купить новую пачку, а то у меня пара сигарет осталось. И те уже где-то подмокнуть успели, табак с них сыпется немного. Захожу в книжный, щупая обложки и листая всякую психологическую макулатуру, прочитав пару страниц из книги с пафосным названием «Путь к себе через неврозы» – откровенная хуета, скажу я вам. Особенно первая же фраза «Ваш внутренний ребёнок – это раненый ангел» доставляет так сильно, что я фыркаю. Во время учёбы у нас был курс по психологии, чтобы понимать возможные линии поведения террористов, педофилов и прочего говна общества – вот там каждая фраза заставляла кровь в жилах стыть от осознания. А здесь во всех этих книжках авторы несут полную дичь, никак не связанную с логикой и психологией, словно просто по жопе поглаживают, чтобы ты расслабился и накупил ещё их хуйни про обиды. Так, мыльные пузырики для тех, кто всё никак не может решиться уйти с концами от мужа-тирана и ищет разрешения в подобной книжке. Стою между полок, листая ещё. В одной из них тест даже есть: «Насколько вы доверяете себе?». Мысленно тыкаю крестики, уже предвкушая результат, а в итоге: «Вы пока боитесь себя услышать». Ну ёбаный цирк, блять. Вот кого-кого, а себя я слышу каждую ночь, и слышу слишком хорошо. И всё равно продолжаю стоять дальше. Что-то в этих дебильных книгах манит. Даже не содержание, наверно, а сама иллюзия того, что можно починить себя, тупо прочитав до конца. Только всё равно не дочитаешь, потому что не работает эта хуйня, потому что в детстве тебя не обнимали так, как надо было, или потому что первая любовь предала, или потому что на работе ты научилась эмоции отключать, и никакая книжка тебе уже не поможет. Выйдя из книжного, без удовольствия пью холодный чай в банке, купленный в магазине, и жую мятную жвачку, а потом выкидываю всё это в урну и опять топаю к «Лавке Бахуса». Не тороплюсь и не надеюсь, но просто – ну, вдруг, повезёт. А девчонка оказывается на месте. Стоит у холодильника, запихивая в него банки пива – по одной, спокойно так, без суеты. Волосы снова собраны в пучок, вьющиеся пряди снова выбиваются, как и в прошлый раз. Она кому-то – какой-то мужик, выбирающий пивчанский себе на вечер, – смеётся, и смех у неё живой. Не натянутый, не рабочий. Хочется слушать его, потому что он как музыка… Блять, неужто и правда не показалось? Сердце дёргается, как после прыжков через скакалку, и я стою в дверях, как ебанашка какая-то, даже не зная – заходить или не стоит. А девчонка, как назло, поворачивается и смотрит на меня. И улыбается, господи. - Доброе утро! – дружелюбно говорит она, и у меня мигом во рту пересыхает. Поджимаю губы, ну точно как дурочка, киваю в ответ и бреду к полкам, будто мне реально что-то срочно понадобилось… Хуй знает, сидр надо? Кальвадос? Самогон на боярышнике? Она наклоняется над стяжкой и достаёт новую партию банок, не обращая на меня внимания. Её спина прогибается, как у кошки, и тонкие ручки такие уверенные… На плече у неё тонкий шрам, будто простой порез, который, наверное, ничего и не значит, но я глазею на него, как на знамение какое-то. Ебанутая, честное слово. - Вы и вчера заходили, да? – спрашивает она, выпрямляясь и глядя уже на меня внимательнее. Голос такой низкий, с хрипотцой, будто она уже сто лет курит. Не писклявый, а такой, что долго можно слушать. - Да. Просто смотрела. - Ну, спрашивайте, если что-то нужно, - она кивает и указывает подбородком на полки. – У нас вот сегодня на красное полусухое скидка, - она снова улыбается. - Обязательно, - бормочу, делая вид, что изучаю полку с настойками. На автомате читаю этикетки: брусника, клюква, смородина. Всё это для старых тёток и мужиков с опухшими лицами – я пока на такое не тяну, но всё равно продолжаю смотреть, лишь бы не уходить. Лишь бы не спугнуть… Она продолжает возиться, а я всё стараюсь не пялиться на неё, не палиться, что сканирую каждое её движение – как она откидывает прядь, сдувая с губ волосинку, и как ставит банку, засовывая руку по самое плечо в холодильник. Всё обычное, всё нормально, всё, кроме одного: меня это почему-то цепляет. Реально, как Софья – спокойно, мягко, будто кто-то тёплый подошёл сзади и просто обнял. - Может, что-нибудь подсказать? – снова говорит она, заставляя меня вздрогнуть. Блять, что же ты делаешь… - А Вы почти каждый день работаете? – вот уж этого я спрашивать не собиралось, а оно само сорвалось, мозг даже включиться не успел. - Только по средам и пятницам выходные беру, - она пожимает плечами, будто я не спросила ничего такого. – А я всё никак не пойму, местная Вы или нет? - Я родилась в Зеленоградске, - усмехаюсь, пытаясь звучать естественно. – Служу на Востоке, решила приехать к гости к семье – у меня родилась племянница. Вот и гуляю, книги интересные неподалёку искала… - В «Буквоеде» были, да? Там раздел с нон-фикшеном – вообще огонь. Я там такую одну книгу нашла про женщин в полиции, ммм… - Про женщин в полиции? – тупо переспрашиваю, чувствуя, как дёргается уголок рта. - Ага. Там и статистика, и интервью, и личные истории, и всё такое. Интересно было. Я вообще очень люблю такое – про жизнь, про то, как люди ломаются, а потом встают, - она смотрит на меня так, будто между нами какая-то невысказанная фраза повисла. - Надо будет посмотреть, - бормочу. - Обязательно посмотрите, - кивает она, и у меня снова сердце делает этот ебучий кульбит. Надо срочно съёбывать, пока я совсем не расклеилась, потому что это всего лишь девчонка из алкогольного со своими вежливыми ответами… - До встречи, - выдыхаю, хватаясь за ручку двери. - До, - отзывается она, и её улыбка остаётся со мной даже после того, как я вываливаюсь на улицу. Ох-ох-ох, господи! Солнце уже не такое ядерное, как вчера, но всё ещё припекает. Воздух пахнет хлебом с соседней булочной. Где-то во дворе истерично верещит ребёнок, проезжает машина с громкой музыкой. А я стою на углу, вжавшись лопатками в прохладную стену, и просто дышу. Сердце скачет так, будто я пробежала пару километров, а не просто в магазин зашла. Блять, ну что ж такое-то? Я же не школьница какая-то с рюкзачком, млеющая только от одного «доброе утро» в свою сторону. Мне уже за тридцать, я человек взрослый. У меня работа, у меня погоны. У меня даже какой-никакой опыт имеется за плечами – и хороший, и такой, что лучше не вспоминать. Я могу позволить себе вообще всё, чего душа пожелает, правильно? Даже какой-то короткий курортный роман – а чё такова-то? Здесь меня не помнит уже никто и не знает, кроме семьи и пары старых друзей из детства. Я ничем не рискую, если буду осторожна. Даже перепихнуться с девчонкой из алкогольного могу – если, конечно, она не будет против. Почему нет-то? Люди на югах себе мужиков снимают, на «олл инклюзиве» крутят свои вот эти недельные любови с первыми встречными – и ничего, потом живут дальше спокойно. А я что, хуже, что ли? Я же заметила, что на её тонких пальцах было много колец. И на большом тоже. Такое обычно не носят случайно, это ведь, типа, как маркер – свои. Конечно, это не значит, что она стопроцентная лесбиянка, автоматически согласная на случайный секс, но… это значит, что меня не просто так к ней тянет, что я не ошиблась в ощущении. Мы можем встретиться ещё пару раз, поговорить, задержать взгляд подольше обычного, и я могу невзначай коснуться её руки, надеясь, что она не одёрнет. А потом снять номер в каком-нибудь отеле или пойти к ней домой, где будет запах дешёвого вина. Её волосы распадутся из пучка, тёплые пальцы окажутся на моём затылке, и я услышу её смех… Это будет просто ночь, и всё. Блять, даже мысли об этом сводят с ума. Вот что недоёб с людьми делает, господи! Я просто снова случайно окажусь поблизости и зайду за бутылкой вина, допустим, во вторник, когда она работает. А потом ещё разок – в четверг, прихватив пару банок сидра. Задержусь подольше у полок, задам какую-нибудь хрень вроде «а что лучше под мясцо – это или это», а там уже как пойдёт. Может, чаю попьём где-нибудь неподалёку… или не чаю. Или не попьём. Телефон в кармане взрывается стандартным рингтоном так резко, что я чуть не роняю пачку сигарет. - Чё ты там? – голос Адама звучит так, словно мужик уже на взводе. – Мы через пятнадцать минут уже у роддома будем, ты в курсе, да? Замираю. Блять, я же вообще забыла, что мы всей семьёй забираем нашу малышку с мамой из роддома. Вот абсолютно из башки вылетело с этими курортными любвями! - Да, конечно, - мямлю, уже резко сворачивая к ближайшей остановке. – Ща я… еду уже. - Шустрее, клоп, - шипит брат и отключается. Прячу телефон в карман и прикидываю, не проще ли мне такси вызвать, чем стоять в ожидании маршрутки. Наш роддом, вроде, недалеко от зоопарка, там же по Чайковского, если не ошибаюсь. Я успею, я должна. Вылетаю из машины, высадившей меня на углу, и перебегаю через дорогу, едва не врезавшись в какой-то Мерседес. Издалека уже вижу нашу семейную делегацию у ворот роддома: мама стоит с букетом розовых гвоздик – её прямо от гордости распирает, – а папка в своей любимой рыбацкой панаме держит детскую автолюльку, при этом умудряясь спорит с кем-то по телефону. Сам братец топчется туда-сюда, как тигр в клетке, и держит в руках детское одеяло и плюшевого зайца. - Ну наконец-то! – он встречает меня так, будто я на полдня опоздала, а не на пару минут. Всё равно движуха ещё не началась, что бубнить-то теперь. Ловлю своё отражение в стекле двери. Щёки чуть раскраснелись от бега, лохмы на голове растрепались, а глаза горят – да меня в таком виде можно в дурку спокойно отвозить. В холле роддома душно, пахнет детским кремом, хлоркой и чем-то молочным. Я машинально подхватываю у мамы сумку с детскими вещами, а Адам уходит за женой и малышкой. Отец что-то рассказывает про новых соседей, которые то ли собираются утеплить крышу, то ли хотят завести голубей, – мне, в принципе, насрать что у них там, у соседей этих, и я тупо киваю и поддакиваю, хотя в голове до сих пор крутится совсем другое. Дверь, наконец, открывается, и брат выходит, весь такой из себя сияющий, как начищенный орден, словно ему «Оскар» выдали. За ним выходит и его жена – откровенно заёбаная женщина, но, вроде как, счастливая, – и в её руках крохотный комочек в розовом конверте. Я заглядываю в него и вижу этакий морщинистый… короче, не знаю, на шарпея чем-то новорождённая племянница моя похожа, тут как-то не подобрать красивых эпитетов.