Иней на Золоте

Сир Хаффл Аррен, несмотря на то, что был родом из Долины, умел хранить тайны как коренной северянин. И никак — ни словом, ни жестом, ни даже тоном молчания — не выдал их тайны. Преданность Джейсу, возведенная в абсолют. Лорд был ему благодарен. Проходит всего две луны, и жители Винтерфелла и окрестных его территорий узнают любопытное известие: Джейс Старк отправляется в длительную поездку к Стене. О, официальных причин было придумано и сказано немало — Виктор прибегнул ко всей широте своей фантазии. Рассказать об истинной причине — исследовательском интересе к обсидиану — не вызывая насмешек, недоумения и подозрения у северян было нельзя. Иные все еще являлись бабушкиной сказкой в глазах простого народа. Потому и официальное обоснование немного отличалось от правды. Джейс заверил, что едет к Стене с инспекцией: лорд выразил желание проверить состояние оборонительных крепостей, справиться о быте и нуждах Дозора, побеседовать (и познакомиться) с Лордом-Командующим лично, а не в отчетах, принесенных воронами. Более того, поездка к Стене несла в себе и культурно-историческую цель: Джейс изъявил о намерении восстановить память о предках, отправившись в экспедицию по территориям, когда-то покоренным Первыми Людьми. Север ведь помнит. И надо знать, о чем именно он помнит. Эта причина откликнулась в северянах с особым вдумчивым и воодушевленным уважением. Ну и про выгоду лорд не забыл упомянуть; он пообещал вернуться домой с новыми материалами, которые могут пригодиться в дальнейшем: уникальная древесина, обладающая небывалой крепостью и устойчивостью к морозам; согласование и исследование новых земель, где можно построить рудокопные шахты; а также обсидиан, с подсказки Виктора, добыча которого могла принести не только практическую, но и экономическую пользу. Его можно использовать для выделки шкур не только для «своих», но и продавать, как полезный инструмент, в другие королевства, которые только готовятся к предстоящей перезимовке. Идеальная многослойная легенда для прикрытия. Провожал в дорогу Джейса Север полным составом. Лорды соседних крепостей присылали людей, крестьянские матери отправляли сыновей за Джейсом со слезами гордости на глазах. Отправляются они в путь настоящим небольшим поселением. Кортеж длиной в сотню метров: воины, строители, кузнецы, охотники, ремесленники. И Виктор — его правая рука, незаменимый мейстер и ученый муж, что руководил этим огромным ульем с Джейсом на равных. Дорога ему давалась тяжко: пусть и в крытом экипаже, окруженный всеми возможными припарками, снадобьями и порошками. Он не решался заглядывать под слои мехов и шерсть робы — знал, что нога его уже почернела полностью. Что двигаться по не протоптанным тропам с костылем наперевес просто не хватит сил. Что Джейс, смотрящий несчастным волком в его сторону, лишь может зародить новую волну слухов. Что, скорее всего, обратно в Винтерфелл он попросту не доедет. Знал. И принимал это с обреченной покорностью. «Деву Пурпура» в период подготовки к поездке он перегнал и выжал в снадобье. Колол внутримышечно, прямо в черную плоть. Иногда, когда от узких трясущихся стен экипажа чувствовал, что теряет рассудок, вылезал наружу. Дамское седло — казалось бы, унизительное для мужского северного достоинства — спроектированное когда-то для леди Химены, отлично подходило для его изуродованной ноги. Он садился на пегую оседлую кобылу, подаренную Джейсом перед поездкой, и тащился в конвое столько, сколько мог. Голова проветривалась от наблюдений спокойных снежных просторов и ряби многовековых деревьев; свежего, морозного и пустого воздуха, в котором не было удушливого запаха лекарственных трав; и разговоров других людей, заменяющий звон трясущихся склянок в его экипаже. Мужи севера, оказывается, любят потрещать. Трещат о всяком. И о глубоко философском: «Зима все сотрет. И следы наши, и тропу эту. Вот и думай потом, были мы здесь или нет. Только в историях и останемся. Потому и помнить надо. Потому-то Север и помнит...», и о насущном: «Холод ебучий, яйца отмерзают». Виктор внимает молча их разговорам. В полемики не вступает, все слушает и слушает, напитываясь живительными и такими простыми человеческими страстями. В долгом походе есть место и смеху, и крику, и ссорам, и примирениям. Спустя три недели с их отбытия, в одну из ясных безлунных ночей они разбивают лагерь у подножия скалистого холма, на небольшой роще среди каменных елей. У шатра лорда Старка, расположенного лицом к лагерю, звонко трещит костер, караул из трех дружинников — Сида, Винса и Хаффла — заступил на ночной пост. Крытый экипаж Виктора уже представляет собой передвижную палатку со всеми минимальными удобствами: койкой-полкой, обмотанной ворохом волчьих шкур, и маленькой печкой, чтоб кости так сильно не ломило. Она, как и должно, стоит по правую сторону от лорда. Виктору не спится и неспокойно. К Джейсу хочется, но нельзя. Маятно и тоскливо. Близко, а не дотянуться. Нога пульсирует болью. Он заряжает латунный шприц с пурпурной сывороткой и, стиснув зубы, вкалывает себе новую дозу, когда до уха доносится приглушенная речь. — Такими темпами мы к весне до Стены доберемся, — сипит Сид. — А ты куда-то торопишься? — насмехается над ним Хаффл. — Ну, например, куда-нибудь, где есть горящий очаг и мягкая постель. — Кто о чем, а вшивый о бане, — вздыхает Винс. — О, и в баньку бы… — подхватывает Сид. — Тоску не нагоняй, — устало вздыхает Хаффл, — ты от соплей этих сейчас к полену примерзнешь. Разнылся, как баба. — И бабу бы… — продолжает он мечтательно. — Такую. Хорошенькую. Чтоб титьки торчком. И животик мягкий. И ляжечки, чтоб таз сломать мне могла. Ух, бля. Знаю я одну такую в Зимнем Городке. Элла… — Ну и сидел бы дальше в Зимнем Городке, — гундит Винс. — Милорд никого силком не тащил. И они привычно сцепляются языками: — Да знал бы я, что так долго волочиться будем! — Дурень, тебя ж предупреждали, что мы не на вылазку до Стены и обратно. А в экс-пе-ди-ци-ю. И мы едва половину пути прошли до Черного Замка. — Вот именно! Едва половину за три, Винси, три недели! Медленно. Слишком медленно. Из-за… — А ну цыть, — злостно шипит Винс. Виктор, чувствуя противный холодок, сжавший кишки, невольно перебирается ближе к приоткрытой двери экипажа. Дружинники сидят на поваленном бревне у кострища, грея руки. Хаффл задумчиво смотрит в огонь, пока Сид и Винс вертят головами, проверяя, не услышал ли кто. Виктор в темени экипажа остается незамеченным. Ответ Сида тих. Он пучит глаза и машет руками мелко, сильно и коротко, выдавая свое негодование: — А я просто понять не могу, чего он-то с нами поперся. Вот кому-кому, а ему уж точно оставаться в Винтерфелле следовало бы. Мало того, что мы из-за него стопоримся чаще необходимого, так еще и традиции нарушаем. Мейстерам место в замках, а никак не в походах. — Он важен лорду, — Винс скептично вскидывает на него брови. — Пф, ясно как важен. Об этом каждая собака уже посудачила. — Важен лорду, как ученый муж. Экс-пе-ди-ци-я. Не вылазка. Не охота. Не война. Экспедиция! Что в ней, по-твоему, делают, идиота кусок? — Ох, Винси, да не будь ты таким наивным! Они ж, — и Сид делает жест. Головой кивает вбок. Обычно так призывают шлюх в борделях с намерением уединиться. В Викторе просыпается пламенная ярость. Скотина неблагодарная. Сплетник ебучий. И прямо под носом, в дружине Джейса. Боги! Он тут костьми улегся, дирижирует этим эскортом, следя за тем, чтобы все были накормлены и подлечены, а он… он! Да как он смеет?! Ему хочется выйти из экипажа. Гаркнуть на него со всем вспыхнувшем негодованием и отчитать его как тугоухого и слабоумного ученика, научить это балабола манерам и уважению не только к себе, но и к лорду. Хочется… Но не можется. Слухи эти были, есть и будут. А яростная попытка их отрицать лишь сильнее укоренит их в сознании. Нет, тут надо действовать мягче и осторожнее, но Виктор слишком измучен для подобной мозговой деятельности. Он потерял хватку в филигранных манипуляциях, едва его нога почернела до кончиков пальцев. Сейчас в нем нет ни малейшего желания выкручиваться и придумывать, сейчас в нем истинно лишь желание облегчить себе боль. Потому он и остается в своем экипаже, не смея распахивать дверь, прекрасно осознавая, что дрожащий от напряжения голос будет трактован, как страх. И слабость телесная воспримется за слабость духа. Но на помощь — как благословение богов — внезапно выходит Хаффл Аррен. — И ты этим слухам веришь? — разочарование его столь естественно, что у Виктора аж брови на лоб взлетают. — Боги, Сид, ты хуже бабы базарной. Я разочарован. — В жопу себе сунь свое разочарование. Уж как-нибудь переживу. А то, что милорд излишне нежен к мейстеру, — так это факт, который только дурак не заметит. Стало быть, ты, Аррен, конченный кретин. — Мейстер — болен, — цедит Винс с закипающим раздражением, — и наш лорд ему просто сочувствует. А слухи эти — грязная ложь, и я поверить не могу, что ты к ним прислушался и вбил себе в голову. — Ой, да оставь его, Винси, — Хаффл небрежно хлопает его по плечу со снисходительным прищуром. — Чего с дураком-то спорить? Лучше скажи-ка мне вот что, Сид: исходя из твоего умозаключения, ты трахаешь всех, кому сочувствуешь, или сочувствуешь всем, кого трахаешь? Хаффл и Винс сипло и сдавленно гогочут, пока Сид, покрывшийся пятнами от возмущения, шипит: — Да пошел ты нахуй!

***

Идеальная легенда играет идеальной симфонией. На подъезде кортежа к Черному Замку Виктор чувствует сгустившееся предвкушение. Оно витает в воздухе не только потому, что дорога оказывается мучительной для него самого и маячившая на горизонте передышка манит теплой постелью и крышей над головой слишком сладко, но и потому что братья Черного Замка ждут прибытия Хранителя Севера. Дозорные, построенные по струнке, вычищенная от мусора и залежей сугробов территория, грузная тишина встречают кортеж подобающе. Виктор смотрит на них из окна экипажа. Ловит странное дежавю. Черные, как кляксы чернил на белоснежном листе бумаги. Молчаливые и смотрящие с ожиданием. Лорд-Командующий Дориан Соллар оказывается широкоплечим высоким мужчиной в годах. Они жмут руки вполне радушно, хоть и Джейс высказывал Виктору свои опасения на его счет. Им дают время обосноваться и осмотреть территории, уже затемно Джейс и Дориан запираются в кабинете Лорда-Командующего для обсуждения насущных вопросов. Виктору хочется подслушать, но он послушно остается ждать результатов переговоров в выделенной ему комнате. Джейс уже не юнец. Джейс вырос из волчка в настоящего сильного волка и вполне способен вести переговоры самостоятельно. Тем более Виктору не хотелось привлекать к себе лишнее внимание, которое могло бы лордов отвлечь. Он сидит в крохотной комнатенке, больше похожей на темницу. Вообще, это должна быть комната мейстера Черного Замка, но тот загадочно исчез после случайной смерти предыдущего Лорда-Командующего. Время идет. Чуть дальше на соломенном матрасе лежит книга, путеводитель по застенью, похищенная из архива от скуки. На беспокойное ожидание сил нет, потому и он недвижим. Виктор проводит пальцем по лезвию короткого и изящного кинжала. Еще один маленький секрет на их большом жизненном пути. Ручка из кости мамонта, возможно, той самой, чей кусочек сейчас покоится изящной брошью на песцовой накидке Виолы. На ней ажурно и объемно вырезаны покатые шипы и искусные листья, что завораживают взгляд, но удобны руке. А на кончике рукоятки бутон белой розы. Подарок Джейса. Лезвие из Валирийской стали. Он, втайне ото всех, переплавил фамильный Лед, сделав его на четыре сотни грамм меньше. И отдал их Виктору в руки, воплотив в настоящее произведение оружейного искусства. Роза Севера — так он ее назвал. Таковым он считал Виктора. Этот кинжал — и дар, и портрет. И большая тайна. Вручено лично в руки, как акт безграничного доверия, как жест бесконечной любви. Оттого и приятнее к сердцу. Лезвие легкое, как перо, и острое настолько, что Виктор пускает горошину бордовой крови, едва прикоснувшись к нему. Щиплет. Сует палец в рот. Дверь распахивается. — Он выделит нам группу разведчиков, — делится Джейс, едва заперев за собой дверь покоев Виктора. — И мы сможем отправиться к Твердыне Ночи. — Умница, Джейс, — рот Виктора ползет кривой измученной усмешкой, сцеживая солоноватую и вязкую кровь. Похвала и ласковое слово действуют на него моментально. Взгляд Джейса теплеет, становится в разы мягче и ласковей. Он стремительно приближается к Виктору и по-семейному, целомудренно целует в лоб. — Как ты, солнце мое? — он подсаживается к нему на койку. Виктор откладывает фолиант и кинжал на стоящую рядом тумбу с яркой зловонной свечой. — Устал немного. — Опять порезался, — Джейс заботливо достает из кармана носовой платок и бережно прижимает его кровоточащему пальцу, потянув его за руку на себя. — Ерунда. Спасибо. Виктор позволяет себе уронить лоб в широкую грудь. Позволяет себе пару мгновений просто быть под защитой сильных и любимых рук. Он хочет вновь поговорить о насущном. Но знает, что Джейс вновь упрется рогом. Но Виктор в упертости готов бодаться с ним до гробовой доски. — Я хочу поехать с вами. — Вик, это опасно. — Ты взял меня с собой, чтобы я отсиживался в Черном Замке? Джейс, я хочу быть полезным. — Ты и так полезен. Мы принесем тебе все, что найдем. — Разведчики — слепцы и идиоты, вы наверняка пропустите что-то важное. Джейс. Пожалуйста. — Вик, прошу, давай не будем спорить. — О чем? Ты лорд Винтерфелла, любовь моя. Прикажи, и я останусь. Если считаешь меня обузой. — Я, — Джейс отстраняется и заглядывает ему в глаза с нескрываемой горечью. — Я не считаю тебя обузой. Виктору горче становится от его вида. Ему хочется просто зарычать от собственного бессилия. — Тогда позволь поехать с тобой. Хоть на санях. Я хочу быть полезным на месте, а не куковать в башне, как какая-то помирающая девица. — Насколько мне известно, ты точно не девица, — и Джейс, пытаясь разрядить обстановку в своей излюбленной плутовской манере, накрывает пальцами его внутреннюю сторону бедра и проводит небрежно к паху. Виктор устало и тихо смеется и рвано выдыхает. — Придурок… — голос срывается до мягко шепота. Он накрывает руку Джейса своей и бормочет ему не то в шею, не то на ухо: — Джейс, хороший мой, нам... нельзя. Мы не дома. Вдруг кто-то зайдет. От ласки и прикосновения мысли разбегаются, а голос становится слабым-слабым, почти не сопротивляющимся. — Я запер дверь, — так же тихо отзывается Джейс. — А еще ужасно по тебе соскучился. — И я по тебе. Только… тише. Иди ко мне. И это срабатывает как спусковой механизм. Джейс резво подбирает Виктора, устраивая на койке с тонким соломенным матрасом удобнее, нависает сверху, осыпая лицо тихими поцелуями. Виктор притягивает его к себе. Целует с отдачей в губы. Тихо-тихо, чтобы никто не услышал.

***

В застеньях Твердыни Ночи громче всех доселе гулял только ветер. Виктор тоже гуляет, но куда тише и осторожнее. Костылей теперь два. На один полагаться было бы опрометчиво. Джейс тоже гуляет. Осматривается. На расстоянии шага. И дружина здесь, разбивает лагерь в относительно целом и не продуваемом помещении. Жгут костер из пущенных на доски столов, бочек с истлевшим от времени хламом и обломков рухляди и слушают гнусавую, но мелодичную «Медведь и Деву», что гундит Грегор Карстарк уже восьмым кругом подряд. Руины обглоданы льдом чуть ли не по сердцевину черных камней. Поскользнешься — костей не соберешь. Но Виктор упертый. Справляется. Барахтается. И волком смотрит на порывы лорда чуть что подставить локоть. Я сам. Сам. Сам справлюсь. Мороз по коже ползет не только от холода. Крепость пуста. И покрыта льдом. И пахнет смертью, хоть и воздух здесь должен быть таким же пустым и бесцветным, как и везде. Что стряслось здесь сотню лет назад? Прагматик-Виктор десятилетней давности мог бы сказать, что крепость была сгублена набегами Одичалых, общим упадком Ночного Дозора и отвратительным руководством. То был бы Виктор мудрец-юнец, скептик и рационалист до мозга костей. Сейчас по разрушенным коридорам, громыхая металлическими зубчатыми пластинами ортеза шагает Виктор нынешний: едва ли ходок, лань умирающая. Гордая, отчаянная, воистину уверовавшая в неестественное под влиянием своего возлюбленного лорда. — Мне, если честно, чуть-чуть не по себе, — гундит Джейс простецки шкрябая собственный затылок. — Здесь что-то… не так. Неправильно. — Нет тел, — тихо выдыхает Виктор. — Заметил? — Трудно не заметить, — усмехается он в ответ без капли веселья. — Ни обломанной кости, ни трухлявого черепа, ни разодранного тулупа, ни наконечника стрелы или зубца железного меча. Это… странно. Весьма. — Хочешь сказать… — Либо Одичалые, о которых мне рассказывал Дориан, — Джейс скептично дергает бровью, — мародерствуют так чисто, либо… Вслух продолжить он не решает. Все-таки, помимо них в главном зале есть еще люди. Да и кликать беду на свою голову желания нет. Мало ли. Крепость была построена с внешней стороны Стены. Самая мощная, укрепленная с трех сторон камнем, а с четвертой толстым льдом. Передовой наблюдательный пункт, форпост, а еще раньше — точка отсчета, от которой Стена и была построена первыми людьми. Вернее, Брандоном Строителем — основателем дома Старк. Официальная причина для посещения прозаична и логична: лорд Джейс Старк вместе с дружиной, Виктором, а также группой разведчиков из Ночного Дозора должны осмотреть крепость и решить, можно ли восстановить эти руины во что-то годное для обороны от (ну конечно же) Одичалых, что повадились пролезать через проход внутри Стены на территорию Семи Королевств и устраивать разбои и нападения. В случае отрицательного результата проход в Стене, представляющий собой достаточно узкий ледяной тоннель для небольшой группы людей, заделать, отобрав у Одичалых хоженую тропу для бесчинств. Но то была официальная причина. Джейса и Виктора интересовал путь до Подгорья, который можно весьма ненавязчиво проложить через Твердыню Ночи — самое близкое к нужной местности сооружение. Пропустив пару чарок крепкой браги, привезенной из Винтерфелла, вместе с братьями Ночного Дозора, Джейс наслушался истинных мнений об этом месте. Даже бывалые старожилы братства обходят Твердыню Ночи кривым крюком. А после пятой чарки так и вообще клялись, что не сунутся туда даже под страхом казни. Самых смелых, считай провинившихся, отправили к ним в сопровождение. И за что только их так невзлюбили сослуживцы — загадка, к которой Виктор абсолютно равнодушен. А здесь, в глуши и тиши, как назло, покоя нет вообще. Возможно, в этом виновна пустынность, возможно, запах, возможно, свист ветра, который чудится сиплым многоголосым шепотом. Возможно. — Надо проветриться, — бухтит Виктор, недовольно перехватив костыли в подмышках. — Я провожу. — Милорд, — цедит Виктор сквозь зубы. — Мейстер? — такой же язвой отвечает Джейс. — Я справлюсь сам. — Я в Ваших способностях не сомневаюсь. Но мне тоже надо на воздух. Виктор краем глаза ловит пристальный взгляд Сида, волочащего ящик с инструментами. Немой, не осуждающий, но пристальный. Боги. Как же Виктору опостылел этот театр. Внешний двор, ожидаемо, недвижим. На мили вокруг, кроме них, ни души. По-крайней мере, живой. Здесь тихо, статично и невозмутимо, что кажется, будто бы само время остановилось в вечности. Даже воздух здесь стоит, остывший, будто бы опустевший. Или никогда не знающий полноты. Солнце светит тусклыми бликами на корке серо-черного льда, облепившего кладку стен. Джейс выходит во внешний двор первый. Виктор, видя его спину перед глазами, позволяет себе рассеяно смахнуть выступивший пот с висков и плотнее сжать челюсть от усилия. Управляться двумя костылями несподручно. Но по-другому нельзя — хлопнуться раз плюнуть. На улице действительно легче. Дышать, по-крайней мере, да и блеклое солнце приятней ощущается на коже после синевато-серого полумрака. Ноги его едва держат. Виктор полагается на собственные плечи, в которые плотно впиваются гладкие рукоятки. Тяжело. Блядское пекло, как тяжко. — Ригард говорит, что к ночи туман поднимется, — вещает Джейс, всматриваясь в горизонт. — Наверное, стоит глубже в крепость перебраться, а то замерзнем, как цыплята. — Скажи им, пока задницы не расслабили в разбитом лагере, — рассеяно отвечает Виктор, а сам тянется скованными руками к поясной сумке. Жгут на руку, шприц, ампула, стянутая зубами перчатка. Виктор сам. Виктор справится, он делал это уже не один десяток раз. — С рассветом двинемся в сторону ущелья. Чур, я на санях. — Эх, — с деланной досадой подхватывает Джейс, — опередил. И как ты вечно меня обставляешь? — Джейс с медленно тающим озорством несколько мгновений просто наблюдает за копошением и не выдерживает: — Тебе помочь? Виктор злобно сопит и мотает головой. — Справляюсь и без Вашего участия, милорд, — колоть в больную ногу, обнажив ее на морозе чревато и неудобно, потому и Виктор достаточно ловко и отточено ставит инъекцию в едва оголившуюся левую руку. — Виктор, нет ничего зазорного в просьбе о помощи. — Не начинай, — рычит он устало. Сыворотка льется по вене кипятком. По живому разносится быстрее и оборачивает горячей волной дурмана. И плевать, что дозировку увеличил. Голову чуть ведет, горизонт кренится в сторону, ноги подгибаются. Не сметь расслабляться! Это для дела. Для поддержания жизни без боли. Виктор глотает рваными вдохами пустой воздух, будто тот может разбавить дурман и немного уравновесить эффект. Джейс смотрит на него с немым укором. Ему-то не плевать, что дозировка сыворотки стала заметно больше. И колоться Виктор стал чаще. Надо тему перевести. Виктор вглядывается в высь одной из стен крепости. — Она на восток кренится, — хмыкает он, кивнув Джейсу. — Как думаешь, есть ли смысл тут что-то восстанавливать? Джейс щурит глаза, высоко задрав голову. Даже задумчиво прикрывает ребром ладони обзор, чтоб отсветы не слишком слепили. — Да, крен есть. Один удар тарана и все рухнет к чертовой матери… Восстановить навряд ли, Вик. А вот завалить проход — вполне. Но! Надо знать, как сделать это аккуратно, чтобы не усугубить ситуацию. У меня есть пара соображений на этот счет, но… Виктор не слушает. Он просто кинул удочку Джейсу, прекрасно зная, что рассуждения с самим собой его ненадолго отвлекут. И Виктор позволяет себе устало откинуться спиной на кладку стены, дав «Деве Пурпура» рассосаться по венам и подействовать. Взгляд рассеивается, словно глаза заволокло слезами. Виктор смотрит на солнце, оно как маленькая дыра в пространстве, пустой кусок на раскрашенном полотне. Вдалеке виднеются контуры черных гор. Он оборачивает голову. Блики лучей лениво отражаются на мутно-серой корке льда, облепившим внешние камни крепости. Погодите. Лед не серый. Виктор вглядывается в стены, пока Джейс, слишком увлеченный собственными соображениями продолжает размышлять вслух, глаз от Стены не отрывая. Его голос кажется далеким, будто многократно стихшим. Все внимание Виктора приковывается к обледенелым стенам крепости. Он делает несколько шагов вдоль, всматриваясь в уплотняющийся с каждым шагом нарост, что испещрен буграми. Словно что-то когда-то живое навеки вмерзло в невозмутимые камни. А еще он… Боги. Шевелится? Виктор жмурится и мотает головой, пытаясь прогнать шутки подсознания. Привиделось же? Он для надежности трет глаза пальцами. Вновь всматривается. Нет, не кажется. И это не игра солнечного света и не обманка сознания. Во льду, облепляющем стены в конкретном участке, буквально в сорока метрах от центральных полуразрушенных ворот, лед шевелится. И нет, Виктор почти уверен, что не сошел с ума. Он ковыляет ближе, четче распознав неслышное шевеление на стене. Нет, он ошибся. Шевелится не лед. Какая-то… дымка? Внутри него. Ветер усиливается. Словно внутри головы свистит и воет. Руку протягивает. Ладонь режет и щиплет холод. И перед глазами Виктора моментально встает белоснежная вспышка. Видение? Он отчетливо видит все то же место, однако же сейчас вокруг совсем темно. Будто по щелчку кнопки солнце выключилось. Сначала он слышит ветер. Тот завывает и мельтешит снежным бураном. Вот только он его на себе не чувствует. И боли в собственном теле не чувствует. И стоять прямо на своих двоих, без опоры в виде костылей. Костыли исчезли. Следом за ветром он слышит и звуки битвы. Он оборачивается и замирает. Она вокруг. Она повсюду. Настоящая. Стон живых и хрип кого-то иного. Плач стали. Скрип снега. И кровь. Под ногами. И в воздухе. Брызжет. Льется. Теряется. Бой идет уже долго. Кто это? Что это? Как это? По периметру разбросаны истерзанные тела. Виктор узнает черные доспехи — братья Ночного Дозора. Но бьются они не с Одичалыми. Мертвецы. И ноги его подкашиваются от изумления. Мертвецы! Иные! Прямо здесь — руку протяни. Их полчища. Серые, бледные, синие. В истлевших лохмотьях, со сгнившими телами, плоть на которых едва держалась, обнажая кости. Они проворны, быстры и хищны. Они — сама смерть: и символ, и знамение. Они не ведают усталости и страха. И они победят. Братья Ночного Дозора проигрывают, но не сдаются. Это ужасает. Бой похож на уродливый и кишащий живой организм, полный боли, поломанных костей, брызг крови и изодранной плоти. И стенания. И усилия. И отчаянья. Смрад свежей крови и гнилой плоти должен был ударить по носу, но Виктор, оказавшийся сторонним наблюдателем, не чувствует и его. Из гущи яростной битвы к нему стремятся двое. Лорд-Командующий, похожий на яростного мохнатого медведя в отличимой черной накидке, и Иной. О, он не был похож на других мертвецов. Он выше и тоще любого человека, что Виктор когда-либо видел в своей жизни. Белый, как сам снег, проворный и увертливый, как вьюга. Словно бы и скелет, но сотканный зимой. Он — и есть Зима. Внушающая ужас, несущая смерть. Его одежда — лохмотья, его кожа — лед, испещренный синими венами, как морозный узор. Лицо его, несмотря на свирепые и ловкие движения, не дрожит, застыв непроницаемой маской. А в руках — меч, лезвие которого сделано не из металла, а из зазубренного синего льда. Это создание не похоже на разложившееся тело человека. Напротив, все его части тела целы, вытянуты и истончены. Особый Иной? Генерал армии мертвых? Лорд-Командующий нападает, ревет осипшим боевым кличем, а Иной маневрирует лихо, будто играючи. И Виктор чувствует, как все его органы резко опускаются вниз. На голове Иного он замечает корону из маленьких острых льдинок. Король Ночи? Здесь была схватка с самим Королем Ночи. Не с полчищами Одичалых, не с безликой и уродливой массой мертвецов, а с самим злом. С его обезображенным и спокойным ликом. Они застывают в одном шаге от Виктора. Тот рефлекторно отшатывается, но глаз отвести не может. Лорд-Командующий, израненный и яростный, совершает последний рывок и вгоняет в грудь Короля Ночи свой меч. Король Ночи рассыпается на тысячу ледышек, словно тело его было соткано из хрупкого стекла. Они облепляют стену, превращаясь в корку, к которой Виктор прикоснулся. Полчища мертвецов едино вздрагивают в короткой судороге и падают уже недвижимые, оставив воинов в полном недоумении. И стен Твердыни Ночи касается тишина. Та самая, что царит и по сей день. Горстка живых немо переводит дыхание, устремив свои взоры на Лорда-Командующего. Но победный вопль так и не раздался в мертвой тишине. Всего несколько мгновений, всего пара вдохов еще живого тела, а затем… Виктор не может поверить своим глазам. К Лорду-Командующему бегут его безымянные люди. Ослабленные, окрыленные от молниеносного облегчения, но тот падает на колени. Хватается за нагрудник, зацарапав по металлической пластине. Разевает рот, но ни звука вымолвить не может. Кожа его белеет. Изо лба прорезаются зубья острых льдинок. Он хватается за лицо, содрогаясь всем телом, и выдыхает последний вздох. Братья Ночного Дозора застывают в изумлении. И перед парой десятков Дозорных с колен поднимается новый Король. Глаза распахивает — там синева. Кристально-чистая синева. Рукой ведет — и упавшие замертво поднимаются вновь. Живые бросают оружие. Быть может, проходит минута. Быть может, две или пять. Но солдаты, оставшиеся без своего командира и потерявшие последнюю надежду и веру в то, что это может закончиться, сдаются добровольно на растерзание гнилых пастей. Они кричат, умирая. Они молятся последними словами. Но тишина грядет. Мертвая тишина. Она окутывает Твердыню Ночи, как густой туман. Звенящая, шипящая, покорная. Неумолимая. И ряды армии мертвых пополнены еще даже не остывшими головами. Все убитые братья Ночного Дозора распахивают голубые глаза. Поднимаются с окровавленной земли и становятся прямо, приветствуя нового Короля. Он смотрит прямо на свое войско, но вдруг... Король Ночи поворачивает голову прямо на Виктора — тот готов в этом поклясться Старыми и Новыми богами. Тянет к нему свою ледяную руку, схватив за плечо. Виктору кажется, что это касание ножом ковыряет в костях.

«Спаси меня...»

Он слышит это как собственные мысли, но чужим, незнакомым голосом.

Спаси меня.

Спаси. Спаси. Спаси.

Рокот в мозгах. Пульс в глотке. Чужой голос тих, надломлен. Он молит его, как божество. — Виктор! — доносится откуда-то. И тело встряхивает. Видение пропадает. Виктор распахивает глаза. И снова солнце бросает тусклые отсветы на корку льда. Вокруг нет тел ни живых, ни мертвых. И Короля Ночи тоже нет. А за плечо его держит Джейс с ужасно перепуганным лицом. — Что с тобой? А Виктор и не знает. Сердце шарашит по грудной клетке, во рту и на губах горячий привкус железа. Касается пальцами — кровь. Виктор в ужасе отшатывается от корки льда, падая Джейсу в руки. Дышит сбивчиво, глотает воздух захлебываясь, полоумно вцепившись в чужой меховой воротник. Тело бьет неконтролируемая дрожь. — Боги, Вик… — Ты был прав, — захлебываясь выпаливает Виктор, — ты был прав. Прав. Боги. Джейс испуган. Джейс, седьмое пекло, испуган из-за него до полной оторопи на лице. Он рефлекторно отдергивает Виктора дальше от стены, сжимая в своих руках крепче. — У тебя приступ? — У меня было видение! — От твоей «Девы»? Виктор, посмотри на меня! — Джейс хватает его за челюсть, тормоша голову, и вглядывается с истеричной надеждой в его глаза. Да, он колол себе «Деву Пурпура». Да, в его глазах наверняка еще мерцают розовые разводы, и Джейс хочет в это уверовать. Хочет объяснить состояние Виктора этим. Рационализировать свой страх. Виктор путается, захлебывается и совсем ничего не понимает. Вдруг это и правда была обманка сознания? Вдруг он просто обезумел? Вдруг ему действительно только почудилось? Спаси меня. Яркое. Осязаемое. Четкое. Как точечная оплеуха. — Джейс, я видел их своими глазами! Своими глазами! Я… Боги!… Я, — и он теряется во взрывной волне из осознаний. Во рту тугой ком. Буквы в слова не складываются. А мысли — вернее, их обрывки — рубленной, пестрой и туманной рябью мажутся по сознанию, пропадая в глубоком первобытном страхе.

***

Он решился на это не сразу. На это ушло несколько лун раздумий. Тихих, спокойных и одиноких раздумий. Джейс оставил его в лагере. Настоял, приказал, ткнул в положение. Конечно, из-за иррационального беспокойства, во имя большой любви, но Виктор знает. Знает, что он обуза. Знает, что еще один подобный приступ там, на всеми забытых территориях, — где древняя магия чувствуется четче, — может выдать с головой их положение. Что Джейс не сможет спрятать свое беспокойство, что слишком уязвлен даже в кругу самых близких ему людей. Он ведь и так рискует здоровьем Виктора. Он ведь и так попросил у него невозможное. Бригада строителей и часть воинов для охраны прибывают на следующий день, и Джейс делегирует руководство Виктору в руки. Вот Вам люди, вот задача. Занимайтесь, мейстер. Говнюк. А сам усвистывает к Подгорью на неделю в поисках обсидиана. Жадина. И Виктор остается со своими мыслями наедине. Безумие оккупирует голову. Другое рациональное объяснение дать Виктор своим мыслям не мог. Что это? Побочные эффекты сыворотки, ударившие по сознанию накопительным эффектом? Его общая слабость духа на фоне не проходящей боли? Бред медленно умирающего сознания? Что это? Что это? Что это?! Клетка для тела и сознания. Виктор чувствует себя окованным по всем фронтам. Виктор чувствует себя гигантским зверем, которого насильно запихнули в непроницаемый тесный короб, без цели и сроков. Виктору в собственной коже тесно. В собственных мыслях душно. И он ходит кругами. По-крайней мере, в размышлениях. Да, сладостна вера в то, что видение у стен Твердыни ему всего лишь почудилось. Но чем больше дней сменялось один за другим, тем сильнее Виктор убеждался, что галлюцинации не могут так четко и красочно отпечататься в сознании. Виктор помнил все в мельчайших деталях! Так фиксировать вязкое и задурманенное сознание попросту не умеет. Не умеет же? Значит, видение было послано магией. Древней, могучей и… темной. Настоящей магией. Немыслимо. Его разум, воспитанный на фактах и формулах, капитулировал перед неоспоримым доказательством иного мира. Иного порядка. Джейс с дружиной и эскортом возвращаются с пустыми руками и растерянными лицами. Обсидиан они не нашли. Припасы кончились. Надо возвращаться в Черный Замок. Строительные работы как раз окончены. С того момента Виктор и чувствует себя покинутым. Дел у лорда еще много. Легенда, выстроенная во имя отведения подозрений, обязывает Джейса исполнять обещанное. Виктор волочится за ним, от крепости к крепости, от поселения к поселению, заглядывая в самые дальние уголки северного королевства. И пока Джейс Старк торгует лицом и творит благодеятельность среди своих поданных — одним своим появлением, неся радость и свет его горячего радушного сердца, и решительным повелением строя теплицы, отщипывая от орды строителей и кузнецов организованные бригады, как краюхи от хлеба, — Виктор копается книжным червем в архивах ближайших крепостей, в надежде найти хоть что-то полезное об Иных. Но чем больше он читал старых легенд, тем яснее становилось: ответа в книгах нет, в них лишь прах и паутина. Ответ ждал его не на пергаменте, а в ледяной тишине за Стеной. Виктор гаснет и увядает, в то время как Джейс сеет жизнь в промерзшую землю. Он глаза закрывает и видит их: мертвых и живых. Видит кровь, видит синеву, видит боль и разрушение. Слышит писк, скрежет и визг. Но ярче всего — глаза. Синева въедается в извилины, словно льдом обволакивает, а затем… тишина. Густая, глубокая тишина. И сердце его начинает биться ровнее. Тишину вспоминать было приятнее всего. Он смотрит в далеко простирающийся пустой горизонт и слышит эту тишину. Да, она ей к лицу. Она ощущается как неотделимая часть от чего-то совершенного. От чего-то цельного. А еще, помимо оценочных суждений о красоте и гармонии северных широт, он пытается анализировать увиденное. Ум ищет не смысл, а механизм. Короля Ночи пронзили мечом. Но он не умер. Он возродился в новом носителе. Как вирус. Как проклятье. Как колесо, зашедшее на большой новый круг. Получается, это зло — вечно? Как там в присказке было: «И никто живой не сможет убить Короля Ночи». Буквально! Получается, его нельзя уничтожить? Можно лишь избрать нового Короля путем убийства старого. Можно выкинуть старого водителя этой вечной ледяной колесницы да взяться за поводья самому. Боги, сердце рвется. За Джейса. Из-за Джейса. Его целью жизни, его самая дерзкая мечта может обернуться катастрофой. Если, конечно, он за свой век успеет с ним столкнуться — за почти полугодичное пребывание то за, то перед Стеной, Виктор видел Иных разве что в собственном видении, да и никто из Дозора или эскорта их благотворительной экспедиции не улепетывал в страхе прочь, наделав в штаны, — но Виктор уверен: исходя из знания упертости и семимильных стремлений его лорда, если армия мертвецов не захочет повидаться с лордом Старком, то Джейс сам к ним придет и сам повидается. Это вопрос не случая. Не превратности судьбы. Это цель. Это долг. И фатальная ошибка. Та самая, что перечеркнет все его достижения. Ошибка, которую он, как советник лорда, как его партнер по интеллекту, как возлюбленный, не мог позволить допустить ему. Долг, который обречет колесо повернуться на новый круг. Джейс захочет лично искоренить зло, это вполне в его духе. Вот только он не знает, на что подпишет себя, пронзив сердце Короля Ночи валирийским мечом. И познает мир за Стеной нового правителя. Молодого, прекрасного, умного, вот только… Так нельзя. И уговорить Джейса бросить эту затею, повернуть назад у него не удастся. Джейс, как и положено лорду, поступит так, как посчитает нужным. Так, как захочет. А хочет он ужасного. Сам того не ведая, хочет лишить свой народ себя же и обречь на правление там, где не ступала нога живого человека. И повести за собой орду мертвецов, предавая все то, чему был верен всю свою жизнь. Нет. Нет-нет-нет. Позволить Джейсу убить Короля Ночи нельзя допустить. Его целеустремленность, рвение, вера обрекут мир живых, станут злобной насмешкой и холодной тенью былого. Виктор в это искренне верит. Виктору страшно за него больше, чем за себя. Хотя и за себя бояться он перестать не может. Боли усиливаются. Боли становятся невыносимыми. «Дева» приглушает их всего на пару часов, но потом они возгораются с новыми силами. Виктор не может больше терпеть. Он стискивает зубы на лоскутном одеяле и воет ночами, по рукам расползаются пятна синяков от введенной иглы. Он кашляет кровью, помечая каплями страницы древних свитков из архивов. Он не жилец. Развалина. Ноги едва волочит. Даже мертвецы с висящими лоскутами тканей и мышц в его памяти двигались расторопнее и проворнее, чем он — пока еще дышащий. Они не узники тюрьмы. Они свободны от боли. Они ее не чувствуют. Но если зло можно перенаправить на другой сосуд... Если принять это проклятие как дар, избавляющий от немощности собственного тела, как источник силы и вечной жизни… А что если? А что если он сам найдет покой в ледяной короне на голове? Если Лорд-Командующий из его видения умолял спасти его, значит, он оставался в сознании? Значит дух его достаточно силен, чтобы действовать по собственной воле? Значит, там, подо льдом, есть «я», живое и соображающее? Что имеет свою волю? А что, если Виктор сможет справиться с этим бременем? А что, если сможет взять удар на себя? Что, если в новом обороте колеса он нуждается даже больше, чем мог бы предположить, отправляясь к Стене? Надо думать рационально. Он умирает. Может, год-другой здесь, в снегах, еще побарахтается, но смерть найдет его. Заберет в небытие и вечную мглу. Такова его судьба. Такова его линия жизни, если он ничего не предпримет. А если предпримет? Что, если он сам уйдет к ним, к Иным, добровольно, и пронзит сердце Короля Ночи валирийским клинком, придя на зов? Он просит избавиться от оков. Король хочет забвения, а Виктор хочет жить. Это сделка. Это может стать самой рациональной и выгодной сделкой в его жизни. Он не замечает, в какой конкретный момент начинает извращенно очаровываться Иными. Думы, проведенные в одиночестве, среди легенд, написанных в фолиантах и свитках, все меньше внушают ужас в его сердце. Он все больше смиряется с ними. И с проклевывающимся рвением жаждет почитать о них больше и больше. Увидеть на бумаге силу и мощь. Иные двигаются, бегают, лазают, прыгают. Такие проворные, быстрые, как черти, и абсолютно свободные. Виктор мечтал о таком всю жизнь, скованный в клетке собственного разваливающегося тела. А еще, что немало важно: иные держатся в единстве. И подчиняются Королю, которым он может стать. И те, кто минуту назад враждовали, по мановению его приказа встанут плечом к плечу. Должно быть, все мирское им уже и неважно. Должно быть, враг у них один — жизнь, а остальные предрассудки попросту не-важ-ны. Предрассудки — это от людского. Предрассудками полнится его жизнь. Виктор носит на себе столько бремен. Столько ярлыков он позволял себе лепить на лоб всю свою жизнь. Бастард. Калека. Южанин. Мужеложец. Боги… Боги! Все это в мире Иных — пустое. Все это — неважное! Там есть не только воля правителя, но и порядок. Они равны. У них есть цель. Покрыть снегом и льдом весь мир, и это должно внушать ужас, но... Но Виктор видит перед собой этот снег и лед! В них есть своя красота. В них есть свое спокойствие. Это философия. Это не смерть и возрождение. Это перерождение. Новая ступень эволюции. Отрицание хаоса человеческого, отрицание ненависти между собратьями во имя равенства. Во имя ледяной гармонии, в которой нет ненавистной суеты. Суету, нервы, волнения Виктор всей душой презирал всю свою жизнь. Он терпеть их не мог, хотя понапрасну думал, что просто не мог возлюбить людей. Нет, людей он любил. Они любопытны. Он ради них служил всю жизнь, но… Эти же люди не были так же покорны в ответ. Они не принимали его целиком, а он не принимал их. Ты — меня, я — тебя. Догма Севера, применимая ко всем. Может, и не стоит их бояться? Может, стоит это принять? Может, страх, продиктованный из чего-то древнего и первобытного, всего лишь обусловлен незнанием. Люди всегда боялись чего-то Иного. Иные несут за собой темноту. А темнота несет страх перед неизвестным. Это круг. Колесо. Такова человеческая природа. Она проста и логична. Она примитивна. А Виктор, кажется, на исходе жизни смог что-то, наконец, для себя понять. Он отчетливо видит систему там, где другие видят лишь хаос. И видит хаос в людском там, где остальные люди видят систему. Забавный парадокс. Цикличный. Мертвецов — тех, что не двигаются и не шевелятся, — Виктор никогда не боялся. Юность у операционного стола подле архимейстера Синджеда — рожденного в доме Хайтауэров, — быстро исчерпали в нем весь страх. Его наставник мертвыми восхищался. Называл учебниками. Вскрывал их, показывал, рассказывал, учил и… практиковал некоторые алхимические и магические эксперименты. Он хотел воскресить человека. Хотел попереть законы природы своими руками и встать на одну ступень рядом с богами. Почему — Виктор спрашивал, но тот задумчиво молчал, засовывая руку в нагрудный карман робы. Когда об их экспериментах — неудачных, но существующих и доказанных, — узнали в Цитадели, его наставника тут же выгнали из состава совета обучения и выдворили из Цитадели прочь. «Я отправляюсь в Эссос», — сказал он ему на прощание, потрепав Виктора за плечо, и это был высший акт их теплого и доверительного взаимодействия: — «Береги себя». А Виктора, как его ученика и преемника, намеренно сослали в Винтерфелл, как можно дальше от наставника, Цитадели и юга в принципе. Знали же о его болезни, знали, что режут секатором отведенные ему годы жизни, и все-таки... Это все давно в прошлом. Возможно, ему удастся превзойти своего учителя. Оживить и подчинить своей воле не просто одного, а сотни, тысячи людей. Усмирить их, став королем за Стеной. А живых он не тронет. Магия Стены не даст ее пересечь. В свитках, найденных из архивов десятка крепостей и замков благородных домов, радушно распахнувших свои двери перед Хранителем Севера, Виктор узнал, что Стена — это не просто гигантская глыба. Да, ее построил Брандон Строитель, основатель дома Старк, потомок Первых Людей. Но он был не один. В постройке ему помогали Дети Леса, зачаровав лед древней магией, удерживающей Иных за Стеной. Может вырисоваться прелюбопытнейшая чаша весов: Виктор будет оберегать мертвых, удерживать их благодаря своей воле, а Джейс так и останется Хранителем, но живых. Это гармония. Определенно, гармония. Пусть и порознь, но они так же будут верны друг другу, находя баланс и сосуществуя в мире. Он спасет их. И живых. И мертвых. Он сможет. Едва избавившись от оков несовершенства собственного тела, он сможет познать истинную свободу. Он обретет покой. Такой же непоколебимый и величественный, как сама мгла. Как сама ледяная пустошь. Он станет с ними единым целым. Станет кем-то Иным. Не плохим — новым. Это разобьет Джейса. Он понимает. Но и смерть его — простая, конечная, — тоже разобьет его. Он по глазам его волчьим, преданным, это видит. Между вечной болью Джейса из-за его предательства и вечной болью Джейса из-за его смерти он выбирает первое. Потому что в первом варианте он хотя бы останется жив. Жив, но цел. И Виктор для себя выбирает жизнь, пусть и Иную. Это правильно. Это высшая форма его любви — любви, ставшей жертвой, ставшей стеной, ставшей тираном. В этом и есть эволюция формы. Смыслов. Жизни.

***

2 года назад.

«Джейс.

Когда ты прочтешь это письмо я буду очень далеко. Прости, что прощаюсь вот так.

Решение, что зрело в моей голове уже несколько лун, я обдумал, взвесил и принял.

Ты же принять его не сможешь никогда.

И я знаю, что ты захотел бы меня остановить.

Не ищи меня. Возвращайся в Винтерфелл.

Я понял, как избавиться от угрозы из-за Стены раз и навсегда.

Но для этого нужна жертва и воля. Прости, что своей волей выбрал жертвой нашу любовь.

Я уже не жилец, мы оба это знаем. Я не хочу, чтобы ты застал мою смерть вот так — немощным и измученным, у себя на руках. Ты этого не хочешь. Я этого — боюсь.

Позволь мне сохранить хоть каплю достоинства.

Знай, я всегда буду тебя любить.

Потому в качестве прощального подарка я оставляю тебе свои дневники.

В них — все мысли, все идеи, рассуждения и события, что происходили со мной с момента, как я приехал в Винтерфелл и встретил тебя. Пожалуйста, прочти их. В них ты так же отыщешь себя. На каждой странице, в каждой заметке. Взгляни на себя моими глазами и храни в сердце того Виктора, которого ты встретил, выйдя одним промозглым осенним вечером из кузнечной мастерской.

Также, я оставляю тебе свою цепь. Пусть она послужит тебе напоминанием обо мне. Пусть она будет близка к твоему сердцу. Мне будет приятно думать, что ты ее носишь.

И помни, ты — самое лучшее, что случалось в моей жизни.

Ты — солнце в этом холодном краю.

Я люблю тебя.

Вечно твой,

Виктор»

Две чернильные кляксы ставят небольшие точки на листе бумаги. Виктор тут же рассеяно дергает прочь вороное перо, чтобы не испортить письмо окончательно. Ловит себя на грустной иронии: эти чернильные кружки в правом углу по расположению похожи на его родинки, которые Джейс так любит украдкой целовать. Сердце щемит. Но он уже все решил. Он покинет Медвежий Покой с рассветом. Одноместные сани уже упряжены. Дальше двинется по длинной, но разъезженной колее в сторону Восточного Дозора. Там братья Ночного Дозора в лицо (и на хромую ногу) его не знают, но он уже заготовил бумагу с личной печатью лорда, — малодушно стащил, пока Джейс отлучался властвовать и благодетельствовать из родового замка Мормонтов до Первого Рубежа, малочисленного городка, — да и весть о том, что Джейс Старк колесит с экспедицией-инспекцией по королевству, улучшая жизнь своих поданных направо и налево, уже разлетелась по всему континенту. Мало ли, что одинокому и (почти) безоружному мейстеру может понадобится за Стеной. Он, вообще-то, едет к лорду на помощь в его культурологическом исследовании у Подгорья, где разбит его лагерь и ожидают дружинники, а вы что, не знали? Вот указ, вот печать, пропускай давай, пошевеливайся. Маршрут до крепостей Восточного Дозора долог, но не очевиден. Джейс, наверняка, бросится вдогонку. Захочет остановить. Потребует. Исступленно и безнадежно прикажет. Но пока Джейс, оседлав Руну, бросится в сторону западной Теневой Башни — ближайшего форпоста Ночного Дозора от Медвежьего Покоя, Виктор будет уже далеко-далеко на востоке. И да простят его боги. И Джейс. Пресс-папье неохотно отлипает от страницы. Виктор запечатывает письмо. Думает, где оставить. В покоях, выделенных Джейсу? Опасно, могут рыскать чужие слуги, что не бояться пробираться на территорию лорда Винтерфелла, пусть и временную. Надо хорошенько подумать… В дверь стучат. Виктор тащит письмо с неостывшей кляксой воска себе в нагрудный карман, оставив на печати след большого пальца. — Войдите, — сипит он, голос от долгого молчания просел. Он ожидал кого-нибудь из слуг. Те повадились заваливать его дурацкими вопросами и смотреть искоса, любопытничая. Как на диковинную зверушку. Конечно, о Викторе шептались — но не со зла, не как о калеке или мужеложце, а по-простецки, завороженно — «Так это про Вас грят, мейстер, что Вы Лору нашу спасли?» Да. Спас. Когда-то. И Вас я тоже спасу, хотите вы того или нет. Но на пороге его покоев стоит Джейс. Усталый. Бородатый. Улыбающийся совсем мирно. В ребро впивается край запечатанного свитка. — Здравствуй, — говорит он мягко и тихо. И лицо его так расслабленно и счастливо, словно Джейс любуется чем-то немыслимо красивым. — Здравствуй, — так же отвечает ему Виктор. Он знает, что красота вся на нем увяла, меняясь болезненностью. — Ты рано. Джейс обещал ему вернуться только завтра. Тогда бы побег Виктора прошел как по маслу. Он малодушно рад его видеть вновь — ну право, он просто человек. Но от этого ком сжимается прямо на горле, острый, как зазубренная льдина. — К тебе хотелось, — он пожимает плечом, Виктору же жмет все органы. Это будет еще тяжелее, чем ему казалось. Пульс стучит слишком шумно, рябью. Джейс закрывает дверь комнаты на замок. Поверх ручки накидывает снятый дорожный плащ с меховым воротником. Движения его будничные, заученные. Виктор наблюдает, будто впервые. Сложнее. Сложнее в сотню раз. Ему не нужно спрашивать и переживать. Если Джейс к нему пришел, значит, путь его был свободен. Значит, никто его не видел. Значит, у них есть пара часов в запасе. Это хорошо. Виктор успеет попрощаться. Морально. В мыслях. Это плохо. Джейсу будет больнее. — Соскучился? — он тянет к себе костыль, неуклюже встав с нагретого стула. Задувает свечу на столе, и в его комнату (практически септонскую келью) свет проникает только из решетчатого узкого окна. Луна чертит серебром контур скудного окружения: льется на столешницу, подтачивает ножки узкой койки, горит на кованном узоре укрепенного сундука с его вещами. Теряется среди отросших волос Джейса. Его лицо Виктор видит сумрачными контурами. Словно образ, далекое, почти стертое воспоминание из задворок памяти. В этой мгле ему легче не смотреть в волчьи глаза. — Ну разумеется, соскучился, — отвечает так сладко, что душа трескается, как сломавшийся карамельный леденец. — Иди сюда. Джейс оказывается рядом. Забирает костыль, тихонько отставив в сторону, заменяет опору на собственное крепкое тело, прижимает к себе крепче. Целует в губы. Мягко и колко. В тысячу. Теперь в тысячу раз сложнее сбежать. Виктор плюет на собственную немощность тела. Игнорирует вмиг подкосившиеся ноги. Ему хочется — чтобы, как раньше — страстно. Напоследок. На прощание. Он выдержит. Рваным движением дрожащих пальцев тянется к тесемкам на одежде Джейса, глотает вдохи сквозь поцелуй, словно тонет, захлебывается. Молит себя не пустить предательскую слезу. Он притворится, что все будто бы хорошо. Как, быть может, было несколько лет назад. Когда силы в нем еще были. Когда «Дева Пурпура» убирала в нем боль подчистую, заряжая неуемным желанием. Когда Джейс смотрел на него с пьянящим душу восторгом, похотью, голодом, а не… так. Не так, как сейчас. Не с щемящей скорбной нежностью. Во мгле ее почти не видно, но Виктор ее еще чувствует. Джейс клюет на его стремление. На пару мгновений забывается, глубже проникает языком между губ и выдыхает с упоением, стискивая натруженные пальцы на мейстерской робе. Он как зверь — огромный, покорный, ласковый, дикий — теряет рассудок в требовательном плену и позволяет Виктору скинуть с себя тонкий шерстяной акетон, оставшись в одной холщевой рубахе. Виктору хочется его сгрызть, впиться зубами от бессилия и требовать от Джейса откушенного куска в ответ. Чтобы запомнить надолго. Чтобы напоминало всю жизнь шрамом. Тянется к поясу — прочь, долой, быстрее — в шнурках увязая, но вдруг... — Вик, — сдавлено и хрипло отзывается Джейс, за кисти рук его перехватывает. — Тише. Стой. Виктор пытается разглядеть его лицо сбитыми с толка глазами. Джейс смотрит на него нежно, но Виктор видит жалость. Пусть и нежную, но жалость. Она колет в солнечное сплетение, злит до ощущаемой остроты между десен, жжет. Джейс мягко целует раскрытые ладони Виктора. — Джейс, — он вываливает на него всю мольбу, всю бурю, кишащую в клетке ребер. Он почти требует. Но тот лишь качает головой. — Не хочу делать тебе больно. Опасно. Вик, не смотри ты так на меня, — Джейс бросает на него взгляд искоса, затравленно и уязвленно, будто бы признаваясь в слабости Виктора исповедуется в собственной немощности. — Ты не мог бы… Давай просто полежим рядом? Я скучаю по твоему теплу. Виктор выдыхает. Джейс прав, как бы отчаянно он ни стремился к голодному упиванию напоследок, тело его уже навряд ли выдержит. А омрачать последнюю ночь подле друг друга стонами боли, слезами и мольбами о прекращении не хочется, каким бы жадным сукиным сыном он ни был. Озвученная просьба почти невинна. Виктор рассеянно кивает, и чужие руки уже расстегивают поясную сумку на его робе. Он позволяет себя усадить и раздеть. Щелкают пазы ортеза — капкана плоти, сохраняющим маломальскую устойчивость, — Виктор в одном исподнем и тугой портянке на всю правую ногу. — Хочу… кожа к коже. Голым, — выдыхает Виктор. Так будет личнее. Честнее. Джейс гладит его по щеке. Едва заметно вздыхает, но раздевается. В темноте движения смазаны. Виктор дрожащими руками оголяется полностью сам. Обычно между повешенной на ручку двери накидкой и спокойным лежанием подле друг друга в их парадигме отношений присутствовал жаркий обязательный пункт. Почти сгнившая нога от кончиков пальцев до кромки паха вымарала его безжалостно. Виктор знает, как только болезнь доберется до стенок его внутренних органов — счет пойдет на дни. Может, на часы. Или минуты. Виктору страшно. Он должен успеть прежде, чем колесо жизни подпрыгнет на ожидаемом пути жизненной дороги. Отвалиться и сломается. Джейс забирается в постель, шурша соломенным матрасом, гостеприимно распахивает меховое покрывало, призывая Виктора устроится под теплый бок. И Виктор не смеет ослушаться приказа своего лорда. В голых телах, прижатых друг к другу, нет ничего интригующего, развратного или распаляющего. Но Виктор чувствует, как от живой и теплой кожи в нутро просачивается чувство безопасности. Комфорта. Стабильности. Покоя. Он бы вечность так пролежал, если бы не обстоятельства. — Обними меня, — тихо просит его Джейс, и Виктор покорно перекидывает руку через его широкую грудь, а голову кладет чуть левее и выше солнечного сплетения. Сквозь плотную и упругую мышцу Виктор чувствует пульс, мягко стучащийся ему в висок. Вдыхает запах кожи — сандал, едва держится. Хорошо. Хорошо-то как, боги. Рука Джейса находит каштановую макушку. Зарываются пальцы, чешут кожу, перебирают. Мягко и ласково, любовно. Виктор тонет в этой нежности, как в самой мягкой подушке, дарящей чувство невесомости. Джейс говорит первым. Рассказывает, как прошел день, что видел, что слышал, как себя чувствовал. Говорил о планах на ближайшие дни, бездумно смещался пальцами то с волос, то на загривок, пересчитывая топорщащиеся позвонки подушечками пальцев, то обратно нырял сквозь пряди покорно лежащей на нем головы. Виктор мычал, как мог поддерживая беседу, меняя лишь тон, а сам мягче и крепче гладил Джейса по бокам и вдоль ребер, скользил пальцами по крупным мускулам, пышущим здоровьем, и дразнясь очерчивал острый угол локтя, заставляя голос Джейса во время рассказа сипеть и перехватываться от щекотки в усмешке. — Скажи, — спрашивает Виктор в момент, когда в монологе Джейса появляется тягучая и подытоживавшая исход пауза. — Ты правда любишь меня? Джейс целует его в макушку и без малейшего колебания отвечает: — Конечно, Солнце мое, — он едва касается свободной рукой подбородка Виктора, и тот тут же вскидывает лицо на него. Смотрит на него, как на глупого, и сам ужасно глупо звучит: — Конечно, люблю тебя. Глаза к темноте уже попривыкли. Контур профиля уже вполне отличим, но сер. Виктор сглатывает горькое малодушие и сомнение. Он обнажен и уязвим не только телом, но и душой. Ухо греет тепло мягкой кожи. Губы трогает улыбка. Сердце поет тихую грустную песню от любви. И Виктор с благодарностью осеняет поцелуем солнечное сплетение, совсем по-кошачьи притираясь к голой груди. — Я просто много думаю… О нас. О том, как мы с тобой оказались здесь. Теми, кем являемся. Можно, задам тебе совсем идиотский вопрос? — его нежно щипает любопытство, и он ему сдается. Джейс благосклонно кивает, и Виктор по дыханию его понимает, что ему тоже становится жутко любопытно. — Что ты подумал, когда впервые увидел меня? Там, во внутреннем дворе, когда я только приехал. Помнишь? Джейс сипло усмехается: — Подумал, что Старые Боги насмехаются надо мной, раз решили свалить мне на голову столь загнанного, измученного и проглотившего лом школяра. Виктор возмущенно вскидывает голову, хмуря брови с укором. С тихим свистом воздуха в грудь набирает, чтобы разразиться негодованием, но Джейс ловко кладет указательный палец поперек его губ: я не договорил. — Ты был так бледен. И изумлен. И таращился на окружающих своими золотыми глазищами, хоть и пытался держать лицо и не показывать, как сильно тебя утомила дорога. Но… боги, до чего ж ты был красив. В Викторе все возмущение затухает тут же. Джейс ласково ведет пальцами по его лицу от губ, по щеке и за ухо, чуть давит — и Виктор прилежно укладывается обратно на солнечное сплетение, найдя успокоение. — Красив? — с вспыхнувшей слабой гордостью усмехается он, чувствуя, как приятно греет от этого слова в районе сердца. — Еще бы. У тебя золотые глаза. Самые красивые, что я видел в жизни. Как… у волка на солнце. Я это заметил сразу, едва подойдя к тебе ближе. И испугался. Себя же испугался, потому что это отозвалось вот здесь, — он мягко берет Виктора за руку, направляя его раскрытую ладонь точно себе в живот. — Это меня поразило, но я тут же себя одернул, потому что… ну. Мы были посреди двора. Среди моих людей. — С первого взгляда в меня влюбился, м? — подначивает его Виктор, сыто и довольно прикусив нижнюю губу. Теперь воспоминания об их знакомстве кажутся такими далекими, почти сказочными. Джейс смущенно слегка пихает его в плечо. Жмет губы, состроив совершенно очаровательную физиономию, от которой хотелось посмеиваться, и повержено выдыхает. — Отстань, — нос от него отворачивает, дает себе пару мгновений, чтобы собраться с мыслями, и сжимает Виктора, что неприкрыто любуется им, за угловатое плечо. — Я вел себя, как идиот. Потому что ужасно злился из-за этого. Не на тебя. Хоть мне и казалось, что на тебя, но нет. На себя злился, из-за вспыхнувшего желания. Знаешь, я в Хайгардене понял, что мне нравятся мужчины. А ты… ты был каким-то ужасно знакомым, — его темп речи разгоняется неостановимой лавиной, исповедью, Виктор слушает ее завороженно, затаив дыхание. — Ты был воплощением всего того, что мне полюбилось там, на юге. А я ведь даже не знал о твоем происхождении — это многое бы прояснило сразу. Ты мне казался проклятием, которое я желаю получить. Боги, да мне пришлось играть неприступность рядом с тобой, лишь бы не выдать себя. Стоило в глаза твои посмотреть, как ноги подгибались, понимаешь? А от того, где мы находились и кем были, это чувство становилось еще больше запретным, а оттого и желанным. Мне хотелось тебя. До трясучки. — Я этого не замечал, хоть и видел, что ты избегаешь меня. Со всеми — свой, а я — чужой. — Значит, надо было мне становиться не Хранителем Севера, а артистом. Хранители Севера все равно ведь не должны испытывать такие чувства к своим мейстерам, — его голос становится ниже и гуще, отчего в Викторе ухает приятная горячая волна, проступившая на руках мурашками. — Не должны желать их, не должны были думать о них каждую ночь, пока… — Самоудовлетворяются? — Убить меня хочешь? — Вы сами копаете себе могилу, милорд, — с иронией отзывается он, заставив Джейса фыркнуть. — Знаешь, одно дело было просто хотеть тебя. Эти твои родинки, — он мягко пересчитывает две точки на лице Виктора подушечкой большого пальца и застывает на третьей — та, что была ниже и левее от кадыка, почти у ключицы, — и шея… Снились мне. Но когда мы… Когда ты открылся мне, не как красивое лицо, а как человек, как ученый муж, то все стало в разы хуже. — Почему? — Ты стал мне другом. Сердцу от этого тяжелее. Я стал бояться не того, что вассалы, слуги или кто бы то ни было уличит меня в моих чувствах к тебе. Я боялся, что это сделаешь ты. Что это разрушит нашу прекрасную дружбу и это сломает меня. — Я бы не посмел, — честно отвечает Виктор, взяв ладонь Джейса в собственную и ласково целуя его запястье, и кладет его руку себе на щеку. Теперь лицо греет жар кожи с двух сторон. Теперь еще комфортнее и безопасней. — Сейчас-то легко говорить, лежа голяком друг на друге, — ухмыляется Джейс в ответ, — но тогда мне это казалось пыткой. Особенно после того случая с Лорой. Я увидел тебя во всей красе, и я не про твою болезнь тут так злобно шучу, для меня это было актом величайшего доверия. Но когда ты касался моего лица, пытаясь утешить, и говорил мне что-то, а я даже не слышал... Я никогда не чувствовал себя правильней, чем сидя на коленях в твоих ногах. И твое прикосновение… оно вызывало зависимость. Я искал, по-идиотски искал, повода коснуться тебя вновь, вот так же, хотелось сжать тебя и не выпускать, хотелось целовать твое лицо без устали, боги… Виктор смущенно чешет нос о грудину Джейса, пряча от него совсем горделивую улыбку. И как бы между делом замечает: — А потом случилась «Дева Пурпура»... — Ты — злостный интриган, так и знай, — повержено выдыхает Джейс и закрывает глаза рукой, спасаясь от смущения в сладком коконе приятных воспоминаний. — Я?! — шипит он с тихим возмущением, — Ты сам предложил мне! И ванну принять, и научить курить! — Я только после того, как предложил, осознал, что предложил. Голова уж сдавала на фоне этой одержимости, Вик, ну будь ты милосерден, а… Хоть чуть-чуть! Но даже тогда сомневался, в упор твоего волнения не видел. И даже когда ты голый, пьяный и жаждущий, целовал меня, мне все казалось чем-то жутко неправильно трактованным. — Сколько же в тебе сомнений, любовь моя... — Иногда мне кажется, что я весь из них состою. Виктор подтягивается чуть выше, замирает над ним, лицом к лицу. Глаза к темноте давно привыкли, Виктор отчетливо видит черты. — В одном ты можешь не сомневаться никогда, — отвечает Виктор и голос его предательски хрипит и надламывается от навалившей честности. — Я тебя люблю, — и добавляет тверже, решительней: — Я всегда буду тебя любить. Джейс хватает его голову в мягкий капкан из ладоней и притягивает к себе, затягивая в глубокий и чувственный поцелуй. Виктор сбегает раньше рассвета. Он так не планировал. Но и Джейс не планировал оставаться в покоях Виктора на ночь. Но остался. А Виктор — сбегает. Письмо кладет ему точно под нос, на стол — цепь и дневники. Затягивает крепление ортезов. Только на одном из особо громких щелчков металла Джейс сонно завозился в кровати, выдохнул тихое: «Вик?», а тот, боязно припав к горячему лбу мягким прикосновением губ, заверил его: «Спи-спи, хороший мой, еще очень рано...». Напоследок кинул взор, полный тоски, на него и дверь тихонько за собой закрыл, ковыляя из замка прочь, в час, когда даже слуги еще не проснулись. Бьет поводьями, и сани трогаются. Над головой густеет затянутое серыми тучами черное небо. Ветер дует в лицо. От него прорезавшие щеки полоски слез острее и холоднее впиваются в кожу.

***

Наши дни.

Шаг его легок. Почти невесом. Костыль в руке оброс ледяным наростом. Теперь это посох. Стан ровный, величественный. Вот только это уже не Виктор. Не Роза, цветущая в снегах. Не его Солнце. Кто-то Иной. На синеве кожи нет родинок. Зима стерла их навечно. И волосы его побелели, будто сединой измазавшись. И лицо — величавое, спокойное. На нем не дрогнет мускул. На нем навеки застыло умиротворение. Почти безмятежность. Своды пещеры давят на Джейса Старка створками захлопнувшейся ловушки. Смерть скалит зубы и впивается в лицо синевой. Это хуже кошмара. Рассудок грозит помутнением. Горько. Больно. Яростно. Страшно. Страшно. Страшно. Боги милостивые, что же с тобой стряслось… Его в грудь стегает сапогами злость. Его голову ведет от ужаса, но сам Джейс остается недвижим: лишь бросает горящий факел на промерзший камень под ногами, слабо освещая пространство на три метра вокруг себя, и крепче обхватывает руками Лед в боевой стойке. Сам вперед в бой лезть не посмеет — рука не поднимется, но если кто-то из них попробует приблизиться, Джейс обяжет себя защищаться. Отступать некуда. Его окружили самые близкие люди, вот только они теперь уже и не люди вовсе. А Виктор… Виктор... «Джейс» — свистит под висками. Свист и родного голоса, и тысячи отголосков чужих, в шепоте. Слова холодными пальцами сжимают грудь изнутри. — «Я просил тебя вернуться домой. Однако... я рад увидеть тебя вновь». — Виктор… — голос отрочески дрожит, выдав его с головой. Сердце сжимается в чьем-то стальном кулаке и болит-болит-болит от увиденного перед глазами, — что… что они сделали с тобой? «Они? Нет, Джейс, я сделал это с собой сам. Оставаться в плену живой умирающей плоти было бы слишком расточительно для ума». Отсвет факела играет тусклыми оранжевыми бликами на его худом и высоком теле. Он вытянулся и стал выше Джейса минимум на две головы. Руки — бледные костяные трубки, ноги скрывает все та же роба, посиневшая от мороза. Она прохудилась, обнажая местами синюшный торс с покатыми четкими ребрами. Вроде он — и не он. Немыслимо. Не моргает, не дышит — мертвец, но двигается. Синевой глаз душу высверливает. А на голове, прямо из узкого бледного лба, как множество маленьких рогов, у него корона из льдинок. Не человек и не чудовище, нечто среднее, оттого и вызывающее первородный глубинный ужас. Взывающее к желанию закрыть лицо ладонями, сжаться, завопить от несправедливости, горести, боли, отчаянья. Вызывающее столько всего и разом, что душа расползается на лоскуты. Корона на его голове — это венец их конца. Конца всему, что было Джейсу дорого, чем он жил, к чему стремился. Уход Виктора два года назад оставил его с остывшей пустой постелью, душой, головой. Джейс перечитывал снова и снова письмо, найденное в собственном кулаке, чувствуя лишь сосущую пустоту от предательства. Цепь носить не смог, но хранил в личном сундуке с самым ценным. Он знал, что Виктор его покинет совсем скоро. Покинет мир живых в принципе. Но он и помыслить не мог, что тот решит погеройствовать, отправившись в одиночку за Стену, в пустоту, в неизвестность, в объятия неминуемой гибели. И он даже в страхах своих предполагать не мог, что они встретятся вновь. Виктор умер для него. Его перерожденный вид был противоестественен. Он, стоящий перед ним, сотканный из магии и проклятия, говорящий — это против природы. Против здравого смысла. Против Джейса. Джейс не вернулся в Винтерфелл, как того хотел Виктор. Обязанности лорда все еще сковывали его по рукам и ногам, но… Едва разобравшись с насущным, распихав по уголкам королевства его людей и выдав четкие указания на созидание и стройку, он с четверкой самых близких и верных дружинников продолжил поиски. Рассказал им. Поведал. И те не смогли его осудить. Приняли. И Джейс привел их даже не в могилу своими стремлениями. Видя корону на голове Виктора, он понимает, что сделал хуже. Гораздо, гораздо хуже, чем простая смерть от клинка, болезни, холода или голода. Корона… Выходит, Виктор стал Королем Ночи. Самим воплощением зла. Тем, кем пугали его в детстве. Тем, кто командует армией мертвецов, желая убить и примкнуть к себе всех живых на земле. Не может быть. Не может! Нет! Боги, Старые и Новые, молю вас, пусть это окажется просто кошмарным сном. Но молитву из пещеры на краю мира боги не слышат. Здесь властвует один бог — и он сейчас перед ним. — О чем ты? — он чувствует себя глупцом и слепцом. — Зачем ты это сделал? — Виктор ничего не отвечает, но намеревается сделать шаг, и Джейс вздрагивает: — Не приближайся! «Я свободен, Джейс. Впервые за всю мою жизнь на мне нет цепей. Впервые за всю мою жизнь я действительно совершенен. Взгляни на меня внимательней. Ни боли. Ни немощи. Ни страха. То, что случилось со мной, — не конец. Это исправление. Новый круг, которому нет конца. Лишь начало». — Исправление? — он с ужасом смотрит на свою дружину, что шипит, хрипит и рычит в его сторону. Они — стая голодных псов, жаждущих разорвать его, но не смеют до повеления хозяина. Виктор удерживает их. Почему? Почему говорит с ним? Почему это вообще происходит? — Ты стал монстром. Опомнись! Посмотри на себя... «Я вижу. И себя, и страх в твоих глазах. Ты ошибался: этого не стоит бояться. Мы хотим лишь единства. Я чувствую, что стал тем, кем должен был быть всегда. Я больше не одинок, любовь моя. Я часть великой эволюции. Вечного совершенства… Я хочу, чтобы и ты познал эту свободу». Шаг вперед неестественно плавен. От него мертвые дружинники мелко дергаются в нетерпении, но Виктор чуть ведет посохом в сторону, и те послушно падают на колени. Джейса еще больше это сбивает с толка. — Ты убить меня хочешь, а не свободу! Обратить в одного из этих... этих мертвяков, — Джейс смотрит на них, покорных, как на присяге, и ему кажется, будто в глотке его ворочается тупое лезвие. Он одергивает себя: они мертвы. Они больше не его люди. Они хотят ему не служить, а разорвать на части. Виктор с легкостью качает головой, словно был разочарован, но лицо его все еще непроницаемо. «Тебе стоит отбросить категории людей, если хочешь узнать ответы на свои вопросы. То, что ты считаешь жизнью, — это болезнь. Мучительная, рожденная и оконченная в крови и боли, полная страданий. Ты видел это. Ты видел и рождение, и смерть, ты видел, как твои люди голодали, как они режут друг друга из-за клочка земли или задетого самолюбия. Ты видел, как я умирал. Медленно. В мучении. Но ты просто убеждал себя, что так и должно быть. Что нельзя иначе. А оказывается — можно. И мы — едины. У нас одна цель — покрыть и переродить весь белый свет. Это не смерть. Это покой. Вечный, тихий, безмятежный покой, справедливый для всех. Голод и боль, войны — нам больше неведомы. Это гармония». И пока Джейс слышит его речь в своей голове как собственные мысли, он пытается от них отмахнуться, стряхнуть с омерзением. Он выкрикивает, перебивая: — Это безумие! Ты говоришь как безумец! Ты хочешь уничтожить все, что делает нас людьми! «То, что ты считаешь безумием, с моей стороны выглядит как неоспоримая истина. И я докажу тебе это, если ты присоединишься ко мне...» Он протягивает узкую ладонь с ледяными паучьими пальцами вперед. Джейс отшатывается назад, яростно заклокотав: — Никогда! «Я — предвестник истинной, долгой зимы. Она придет на Юг, накроет собой весь мир, и не будет этой зиме конца. Встань подле меня, а не против, и мир опустится и замолчит у наших ног». Меч предательски дрожит. Каким бы храбрецом он ни был, как бы ни пытался он отмести страх в сторону — тот скользкой и изворотливой змеей пробрался ему вглубь сердца, свился гигантским клубком, вытеснив все остальное. Он хочет кричать, хочет дернуться вперед убить, уничтожить, стереть в порошок и не может, застыв от противоречий. Лишь мотает яростнее головой, мычит раненным зверем. Глаза печет, голову разрывает от боли и стучащего в висках пульса, а дыхание — сиплое, надрывное — слышится таким же хрипом, как и остальных синеглазых дружинников в этой проклятой пещере. «Я могу понять — тебе страшно. Я помню, как боялся сам. Но будет больно всего секунду. Одна секунда — и больше ты не будешь ее чувствовать никогда». — Я не за себя боюсь. Я знаю, что мне отсюда живым не уйти. Я боюсь за тех, кто будет на твоем пути. Люди. Мужчины, женщины, старики, дети… Ты убьешь всех. Ты причинишь им боль в попытке достигнуть своей цели, сотрешь их, противоречивых, живых, оставив результатом лишь обезличенных бессмысленных марионеток! «Я их исцелю. Они встанут рука об руку. И больше никто не будет страдать. В мире вечного холода нет памяти о тепле и его желания. Они восстанут в мире и вечном покое, равные друг другу. Вечную зиму нельзя остановить, но она страшна лишь от незнания. Мы больше не будем связаны узами с умирающей и восстанавливающейся природой, мы будем главенствовать над ней». — Ты то же самое обещал моим людям? Потерпеть секунду перед забвением? «Они — солдаты моей армии, но тебе я предлагаю роль иного порядка. Стань их генералом, направляй их. Ты сохранишь свой разум и волю, придя ко мне добровольно. Преклони. Колени». Добровольно? Виктор действительно… Нет. Он не Виктор. Он — тень, пародия на него. Тот, кого Джейс любил, предпочел бы умереть, чем принести такое «благо» хоть одному невинному. Он сражался бы против этого до последнего вздоха. И Джейс тоже… попытается. До последнего вздоха. Он не позволит Вик-… Этому чудовищу забрать его добровольно. Он попытается сделать хоть что-то напоследок. Иному северянину, живущему хоть тысячу лет назад, хоть сто лет тому вперед, возможно, и не пришло бы это в голову. Любому здравомыслящему человеку не пришло бы это в голову. Но Джейс понимает — выбора у него нет. Он обхватывает ладонями рукоять двуручного меча крепче. Усмиряет дыхание, отчего оно рвется изо рта маленькими, одинаково вихрастыми клубами. И говорит спокойно, приняв решение: — Я никогда не преклоняю колен. «Лжец», — слышит Джейс под висками. И Виктор единожды ударяет наконечником посоха о камень под ногами. Визг мертвецов закладывает уши. Они срываются, как псы с коротких поводков, и бегут на него. Джейс не был самым лучшим мечником во всем королевстве, но он знал слабые места своих людей. Он отмел из сердца любые сомнения. Те, кто бежит на него, — не его люди. Они мертвы. И Виктор мертв. А значит, можно рубить. Значит, можно защищаться до последнего вздоха. Первым на него бросается Сид — упругая и вертлявая розга — Джейс тотчас откликается на движение рядом с собой, прочертив яростную дугу по воздуху. Остро наточенное лезвие впивается в едва остывшую плоть, как в масло, и Сид, освободившись из уз чар, замирает и рушится уже недвижимым телом у его ног. Тут же за ним бросается Винс, но Джейс помнит о его тяжелых ногах и грузной комплекции. Пинок в колено — тело уходит в тяжкий крен — меч вонзается в толстый бок, проломив позвоночник. Падает на Сида следом. Грегор Карстарк нападает не один. Подле него Бенни — двенадцатилетний мальчишка, средний сын лорда Стаута, приставленный к Джейсу в услужение в благодарность за помощь дому спустя год, как Виктор покинул его, — но что может сделать ему юнец? Тот визжит громче и выше всех, но секунда-взмах-удар, и его голова скачет прочь от тела. С Карстарком сложнее моральней. Он учил его держать меч, он показывал приемы. Он стал и фигурой отца, наставника, едва родного не стало. Уворот. Шаг назад. Разворот. Несмотря на дряхлость костей — двигается он проворнее Джейса. И тот почти успевает его задеть мечом, но в периферии мелькает еще один клинок, совсем близко к лицу. Джейс успевает отвести шею и голову, но режет левое плечо. Хаффл. Вооруженный. Блядь… Должно быть, он первым заметил неладное на входе в пещеру, бросил работу, прихватил свой меч, оставив их здесь, безоружных, занятых делом, и пошел проверять. Там и встретил Виктора. Небось, изумился всего на секунду, но Виктору этой секунды было достаточно. Дальше — дело за малым. Хаффл прошел в пещеру и всех перерезал. Он — лучший мечник в его дружине. Джейс глухо вскрикивает. Боль пронзает и льется от плеча глубже в нутро, от чего левая рука слушается его с большей неохотой. Но боль стегает собраться усердней. Нельзя сдавать. Нельзя! За плечом раздается стрекот: Ригард — брат Ночного Дозора, их сопровождающий, был в бою Джейсу неведом. Но и узнавать его ему не пришлось. В спину прилетает мощный удар, и Джейс чувствует на собственной шее омертвелые пальцы — Ригард запрыгивает на него и вонзает зубы туда, докуда смог дотянуться. Боль разрывает кожу. Джейс взвывает, чувствуя, как ему откусывают ухо и кусок щеки. Кровь, — горячая, мокрая, густая, — хлещет по лицу, брызжет на шею. И Джейс наугад колет и дергает мечом за бок. Тело Ригарда замирает, пронзенное ровно в солнечном сплетении. Рывок из груди вперед, и тот падает, уже недвижимый, замарав свежей кровью белое лицо. Подобравшийся опасно Грегор Карстарк получает рубленную рану от пояса к бедру, разваливаясь на части, как порванный мешок. Внутренности сыпятся, окропив сапоги и разливаясь комками неостывшего мяса и органов на промерзший камень под ногами. Джейс пытается увернуться от еще одного удара. Меч Хаффла быстр, порывист и смертоносен. Плачет сталь, визжа и ударяясь друг об друга. Хаффл хрипит, разрывая душу и глотку, Джейс ревет от усилия каждого движения. Удар, уворот, удар, контратака, отход, уворот, удар-удар-удар-удар. Пока не выдохнется, пока не упадет замертво. Но Джейс падает еще живым — ноги поскальзываются на пролитой ранее крови. Камень бьет по спине, копчику и затылку, вырвав из Джейса надтреснутый вскрик. Глаза видят перед собой чужие сапоги и высокие широкие голени. Хаффл заносит над ним меч. Джейс успевает дернуться и ударить мечом ровно по голенищу, ломая и разрубая его ноги. Чудом уворачивается от выроненного меча из омертвелых рук. Джейс подскакивает на ноги. И добивает трепещущегося камрада точным ударом под левую лопатку. Тот вздрагивает и больше не шевелится. Пульс стучит в висках, прогорклый огонь горячит мышцы. Джейс все еще чувствует злую силу всполохами по телу. Ту, которая приносит упоение и удовольствие от убийств. Он несколько мгновений пытается сориентироваться, потеряв главного зачинщика из виду. Виктора нигде не видно. Чужая рука опускается на его левое плечо и с нечеловеческой силой лихо его оборачивает полукругом. Лицо Виктора все так же бесстрастно. Сжимает пальцы, сует прямиком в кровоточащий разрез, и Джейсу кажется, будто сотня острых сосулек методично елозит в его открытой ране. Он хрипло взвывает, не в силах терпеть. Руки, держащие меч, ослабевают. Виктор ловким движением посоха выбивают Лед из рук. Гром металла, как приговор. Джейс в ужасе замирает, не в силах дернуться — руку словно скручивает, морозит и отрывает от тела по сантиметру. Боль просто невыносимая. Виктор давит вниз, и ноги Джейса подкашиваются сами, встречаясь коленями с холодным каменным полом. Ловушка захлопывается. Победа Виктора? Ха. Он не знает о припрятанном козыре в рукаве. Джейс смотрит на него снизу вверх, не в силах поверить в происходящее. Виктор небрежно кидает посох в сторону, и это Джейса удивляет. Он хочет уравнять их, избавившись от оружия? Нет. Джейс замечает висящий на поясной сумке, скрытой лохмотьями робы, кинжал с рукояткой из кости слишком поздно. Проклятие его не коснулось — он ровно такой же, каким Джейс помнил его. Виктор заносит руку, второй удерживая его за раненое плечо. Надо же. Какая ирония. Джейс сам показывал ему, как правильно наносить удар кинжалом. Сам же этот кинжал ему подарил. Своими же руками — сам же! — обрек себя на такую смерть. Даже не смерть. Эволюцию? «Мне жаль... — слышит он голос Виктора без капли раскаяния, — что приходится действовать так. Но… Иного пути нет. Ты поймешь меня». — Надеюсь, и ты меня поймешь, — выдыхает Джейс, готовясь к худшему. Это происходит за секунду: Джейс дергает правой рукой. Осколок драконьего стекла, крупный и острый, выскальзывает из его рукава точно в ладонь. Последний рывок, ввысь, острие занесенного кинжала замирает в нескольких сантиметрах от правого плеча. Что станет с ним — уже не имеет никакого значения. Обсидиан втыкается между отчетливых ребер. Виктор не вздрагивает. Не вскрикивает. Не выдыхает удивленно. Его лицо все так же непоколебимо. Но Джейс слышит хруст и дребезг, словно разбивается исполинское зеркало. — Прости… — выдыхает он вмиг задрожавшими губами, тело сыпется сквозь пальцы сотней тысяч крошечных осколков. Виктор складывается поломанной конструкцией и сыпется, сыпется, сыпется, пока от его тела не остается глупая горка толченого льда. — Прости, Солнце мое. Облегчение разжимает сердце, и оно, до того замершее в предупредительной стойке, моментально полнится мокрой и холодной волной печали. Слезы поддушивают комом в глотке. Джейс падает, обессилев, на четвереньки. Руки зарываются в горсти рассыпчатого льда — все, что осталось. Слезы капают на него, жалостливые, горькие, тихо-тихо врезаясь и утопая среди холодных осколков. Рядом с небольшим курганом приземляется и Роза Севера, бесстрастно переливаясь пятнистым лезвием в тусклом отсвете не погасшего факела. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Он роняет лоб в этот сугроб, обезумев от терзающего душу горя. Кричит, плачет, глотку собственную раздирая. Один, в окружении шестерых тел, которых он поклялся защищать. Которые поклялись защищать его. Жмется лицом в то, что осталось от его любви, и не может найти покой. Не может и толику унять собственную боль, разрывающую сердце. Он победил — он выжил, да, но какова победа на вкус? Она смердит смертью. Она солена от крови. Она свистит от накатившей на своды пещеры тишины и ветра. Сначала крик перерастает в хрип. Затем голос и вовсе пропадает. Джейс растеряно думает, что сорвал глотку, надорвав связки, но… Но нет. Он грузно откидывается на колени, выпрямляет спину. Дыхание тяжелеет, густеет, шуршит. Джейс пытается на пробу издать звук, но у него ничего не выходит. Под грудиной что-то колется. Странно. Рану на плече он должен чувствовать отчетливей, но чувствует лишь этот комок. Как маленький камень, попавший в сапог, острый, противный. Он растет стремительно. Режет, царапает. Джейс бездумно цепляется пальцами за утепленную куртку, будто бы это могло бы помочь. Его знобит сильнее. Зрение проседает, расплывается неясными темными пятнами. И Джейс чувствует холод. Не привычный. Не тот, что на коже. Изнутри. Нечеловеческий. Не понимает… Пугается. Безуспешно пытается вскрикнуть. Оголенная от перчатки рука меняет цвет. Что за… Что происходит? Лоб жжет и холодит. Чешет. Болит. Рвет кожу. Джейс в ужасе тянется рукой и ощупывает на собственном лбу четыре ледяных зубца, порвавших кожу. Кровь заливает глаза. Холодно. Х о л о д н о. Блядь, как же холодно…. Но холод не забирает силы, не сковывает и не лишает движений, от него не хочется свернуться клубком, задрожать; он, наоборот, возрастает несокрушимой глыбой внутри стенок органов, пронзает мышцы и мускулы, наливая их мощью, заставляет кости твердеть, крепнуть, вытягиваться. «Что… Со мной… Происходит?!» — он хочет кричать вслух, но изъясняться может лишь мысленно. Свист ветра усиливается, рокочет. Закладывает уши. Нет, погодите, это не свист. Это шепот множества голосов. Убей... Покрой... Возроди... Джейс дергается и удивляется тому, откуда в нем силы на такое лихое и яростное движение. Убей. Покрой. Возроди. Оказывается на ногах, но голову рвет и кружит. Он слышит свист, и шорох, и хрип, и крик. Множество голосов, говорящий наперебой, но всего лишь три слова. Убей. Покрой. Возроди. Этот шум и создавал иллюзию ветра. Убей. Покрой. Возроди. Сердце натужено бьется, замедляясь с каждой секундой. Убей. Покрой. Возроди. Так вот, как Виктор это сделал. Так вот, как он оказался там, где оказался. Убей. Покрой. Возроди. Он сходит с ума, но успевает понять. Убив Короля Ночи — сам становишься Королем Ночи. Сотни и тысячи голосов в голове — это воплощения всех несостоявшихся храбрецов, посмевших бросить вызов вестнику Долгой Ночи. И он, дурак, попался в эту ловушку. Убей. Покрой. Возроди. Голоса невыносимы. Рой мошкары, навязчивая идея. Долг. Смысл. Джейс чувствует, как его ярость начинает мяться, изворачиваться. Как часть души, молящая о немедленном покое, тайно предлагает вслушаться. Привыкнуть. Осознать. Принять. Убей. Покрой. Возроди. Нет, он не станет тем, против кого боролся. Не станет! Убей. Покрой. Возроди. Гул громче. Снова и снова. Непрекращающийся набат, в котором теряется счет времени. Сколько прошло? Секунда? Минута? День? Год? Рассудок трещит по швам. Джейсу кажется уже, что, подчинившись, поймает спокойствие с бурей. Лоб жжет нестерпимо. Корона растет. Убей. Покрой. Возроди. Он вслушивается против воли. Хочет кричать, но уже не может. Может только слышать. Может только слушать. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Джейс. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Сломай. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Колесо. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Убей. Покрой. Возроди. Рой. Улей. Ураган. Ворох. Джейс молит о тишине. Ему хочется пальцами сломать собственные виски и вытащить эти слова наружу. Растоптать подошвой сапогов. Уничтожить. Убить. Покрыть. Возродить. Они толкают его. Он сам и голоса мешаются между собой в плотный и мелкий фарш. Все это: рождение, смерть, перерождение, боль, слова Виктора, его идеи и мысли — треклятое колесо, что катится по давно изученным тропам, пока не... Дергается. Если бы мог ахнуть — сделал бы, проклятие терзает его, трансформация на пике перерождения, и вдруг… Джейс! Сломай! Колесо! Джейс застывает. Он слышит в собственной голове Виктора. Слышит отчетливо. Ясно, как день. Сломать? Как? Взгляд мечется перед собой и утыкается в Розу Севера.

И никто живой не сможет убить Короля Ночи.

Змей, пожирающий сам себя. Проклятие, циклично передающееся от убийства к убийству, с каждым разом становясь все сильнее. Ловушка. Выход из нее — один. Джейс падает на колени. Рев в голове усиливается, переходя в визг.

Убей! Покрой! Возроди!

Руку от лезвия откидывает, жжет нестерпимо. Но на ручку из кости мамонта, увитую листьями и стеблями, проклятие не действует. Хватается. Руки медленны, неповоротливы, проклятие сопротивляется. Но и Джейс сдаваться не думает. Один удар. Как только сердце перестает биться. Одна секунда — и все это закончится. Ему нужна всего одна секунда боли, и он ее уже больше не почувствует. Последнее, что он слышит — это треск собственной куртки и проломанной грудины. Это не смерть — это освобождение. А затем наступает тьма. И в пещере на краю мира остается шесть забытых тел и два ледяных кургана.

Колесо сломано.

***

Вне границы времени.

Джейс не может понять: распахнул он глаза или все еще держит веки закрытыми. Но темнота перед ним не кажется пугающей. Напротив. Такая темнота могла бы окутывать его комнату, едва в них затухнут угли в очаге. Будто бы Джейс знал, что в ней нет ничего страшного. Душа его спокойна и преисполнена невероятным чувством невесомости. Он не лежит, не сидит и не стоит на ногах. Он… левитирует? Как под водой? Дышать может. Где…? Даже додумать не успевает, слышит за плечом родное, раскатистое, лишенное шепота. Теплое. Удивленное: — Джейс? Он оборачивается. Перед ним Виктор. Тело его светится приглушенным золотом, он обнажен и так же парит в темном пространстве. Джейс кидает взгляд на собственное тело: тоже видит свечение. Поднимает совсем растерянные глаза на Виктора. Его Виктора. Живого, не изуродованного. С двумя очаровательными родинками на лице и третьей на шее, ближе к ключице. В его глазах слезы. То улыбается, то губы дрожат. — У тебя получилось! — он раненным и истосковавшимся зверьком льнет к нему, обнимает невесомо, гладя по голым плечам и груди ладонями. — Я так рад тебя видеть! — Виктор? — выдыхает он, обомлев. Неверяще прихватывает за очерченные лопатки, чувствует тепло. Но ведь не должен. Они ведь… — Мы умерли? — Да, — выдыхает он ему в плечо. — Умерли. Он отрывается от него. Смотрит своими невозможными золотыми глазами, полных слез, но лицо его тут же принимает серьезное, задумчивое выражение. — Мы, как я понял, вне границ пространства и времени. Иной мир. — Иной… — Прости меня, Джейс, — тут же выпаливает он. — Прости, я не справился со своей задачей. Проклятие внушало мне это. Морочило голову. Я был уверен, что поступаю правильно. Но сейчас, когда ни боли, ни чар больше нет... Здесь так тихо! И я, наконец, могу слышать собственные мысли, — его глаза светятся золотом, полных живых и искренних слез, — Прости. Прости. Мне жаль, что так вышло. — Дурак, зачем ты пошел за Стену? — он не чувствует злости. Злость ушла, стоило только увидеть его, — здорового, счастливого, живого — вновь. В душе селится светлая тоска. Ему не грустно быть мертвым. Он к смерти своей уже будто бы равнодушен. Она случилась, и это уже необратимо. Хвала богам, необратимо. А если проклятие действительно исчезло, значит, и цель его жизни была достигнута. — Потому что хотел сделать это первее тебя… — Эх, опередил. И как ты вечно меня обставляешь? — усмехается он тихо. Виктор глотает несчастный смешок и всхлипывает: — Я хотел помочь. Я думал, что справлюсь, что воля моя будет сильнее, но… Это все было ради тебя. Я узнал, что проклятие циклично, и знал, что тебя в твоем стремлении искоренить зло не остановят даже мои доводы. Что гипотеза, основанная на видении, покажется тебе недостаточно убедительной. — Правильно думал. И вот мы здесь, — он осматривается вокруг. — Справедливости ради, рано или поздно, я бы все равно оказался здесь. — Упертый. Какая уж теперь разница... — Но с тобой здесь явно приятнее находится, — он берет его за руку. — Разве ты так не считаешь? Виктор смотрит на их сцепленные руки, и на его лице цветет прелестная легкая улыбка. — Остальные исчезли, — спокойно говорит он. — Другие воплощения. Они просто вспыхнули в темноте. И исчезли. — Но почему мы остались одни? — Потому что я ждал тебя, — он стремительно подается вперед, обхватив худыми и длинными руками его широкие плечи. — Быть может, теперь и нам пора? Свечение тел усиливается. Джейс чувствует щекочущее и искрящее тепло в животе. — А что с нами будет дальше? — Быть может, круг. Новое колесо. А может, колесо будет старым, просто мы не осознавали, насколько оно огромно. — Перерождение? — Не знаю, — Виктор пожимает плечом, — надеюсь. Мы очнемся где-нибудь, где теплее. И ты будешь рядом. Джейс жмется лбом в его лоб, коротко согласно кивает. — А куда бы ты хотел? — В горы! Никогда там не бывал. Можно и на гору. Одну. Это было бы чудесно, — он вновь усмехается. Свечение и тепло затапливают почти целиком, и Виктор вдруг вздрагивает: — Джейс, а если мы не узнаем друг друга? Джейс смеется: — Познакомимся заново. Но мне кажется, вспомним как-нибудь. И перед тем, как забудешь, хочу напомнить. Я тебя все еще люблю. Хоть ты эгоист и засранец. Виктор глядит на него исподлобья: — Кто бы говорил! — фыркает он, засопев, но добавляет уже тише, с тоской: — Не могу поверить, что все еще это заслуживаю. После всего, что я сделал… Вместо возражения Джейс молча целует его не затыкающийся о вине рот. Все это — уже в прошлом. Неотвратимом, далеком прошлом. Их же ждет будущее. Пока что неизвестное, но горы — было бы чудесно. Виктор со вздохом отрывается от его губ. Смущенно косит взгляд и отвечает: — И я тебя люблю. Страха нет. Смерти нет. Есть только Виктор, прижимающийся лбом к его лбу, а дальше — они как-нибудь справятся. В душе Джейса поселяется покой. И глаза застилает мощная вспышка, эпицентром которой они стали.