Иней на Золоте

Их тайна проросла меж черных камней Винтерфелла, как редкий зимний цветок: хрупкая и очаровывающая сердце услада. Боги. Боги! Как же они были счастливы. Молодые и лихорадочно влюбленные. Как же будоражит секрет, один на двоих, как же жгли молнии под кожей от его хранения. С того дня, как Виктор зашел к Джейсу в покои еще раз, по трезвому (и трепетному) приглашению, проходит луна. Ворон принес весть о наступившей зиме. В сердце нежно цветет весна. За закрытой дверью и занавешенной замочной скважиной буйствует настоящее лето. Они живут теперь две странные жизни. Днем — формальное и нарочито-титулованные обращения. «Как прикажете, милорд...» и «с Вашего позволения, мейстер...»; косой взгляд, посланный друг другу украдкой, но пробирающий вглубь позвоночника. Ночами — головокружительная страсть, от которой и сердце, и тело, и разум пьянит и ведет, словно от «Девы Пурпура». Это лучше, чем «Дева Пурпура». Но иногда и днем можно сорваться. На этот случай они придумывают свои жесты. Пристальный взгляд — жду тебя ночью. Перебор пальцев по колену — останься. Кивок вверх — хочешь? Медленно прикрыть глаза — хочу. Пальцем по внутренней стороне запястья — бросай дела сейчас же. И в покоях на телах цветут узоры, оставленные зубами и ногтями. Кричат — мое. Воздух в Винтерфелле, пустой и игольчатый, густеет и в их мастерской: оседая на губах привкусом солоноватой кожи и опаляя рваными вздохами. — Мейстер? — в дверь стучат. И закрытую на замок ручку пытаются вырвать, отчего сердце шально сжимает ядовитым азартом. Кто и зачем — Виктор не знает. Ему абсолютно плевать. Он сидит на собственном столе, учинив голой задницей и судорожными руками среди бумаг настоящий бардак, пока Джейс придерживает его поясницу и входит в податливое тело медленнее, мягче. Скалится бессовестно, упиваясь попытками Виктора не выдать себя даже тихим мычанием. — Мейстер, Вы тут? — дверь снова дергают, кажется, это кто-то из слуг, по голосу неясно. Виктор ловит размашистые и неспешные движения, откликаясь всем телом, и дуреет от зрительного контакта и крышесносной заполненности. Дышит носом в сжатую на челюсти смуглую руку. — Куда он запропастился… Остаток фразы уже не слышно — за дверью стихают шаги. И ему нравится. Его это заводит сильнее. Это игра. Тень и отголосок южного прошлого, вспыхнувшие в сердце севера.

***

6 лет назад.

— Зачем ты это сделал? Вопрос вклинивается между молотом и наковальней. В жарком и душном воздухе кузницы гудит отголосок предыдущего удара. Виктор сверлит глазами спину, облаченную в тонкую рубаху. Пот пропитал ткань насквозь. Джейс, замахнувшийся для следующего удара, останавливается и задумчиво качает в руке молотом, словно пытается размять кисть. Но Виктор знает — он просто ищет нужные слова. На Виктора не оборачивается. — Ты уже в курсе, — констатирует он вместо ответа. — Весь замок в курсе! — Виктор стискивает сильнее руку на трости, в попытке совладать с собой, но получается просто отвратно. — И я не удивлюсь, если об этом уже судачат в Зимнем городке. Что на тебя нашло? Джейс уперто молчит. Железо возобновляет уныло-гневную песнь. В ней сейчас слишком много наболевших куплетов. Виктор вздыхает, опершись спиной на закрытую дверь. Он знает, что в крупной ссоре между лордом и леди Хименой есть и его вина. Джейс сообщил матери, что намерен отменить помолвку. И это было его самостоятельным решением. И даже Виктора об этом не предупредил. Черные камни Винтерфелла потрескались от поднятого леди Хименой воя. И дорнийская кровь в северных шкурах забурлила в неистовой перепалке. Длительной. Безжалостной. Ее итог прозаичен: мать и сын остались при своем мнении. Но, боги. Они оба знали, что последнее слово все равно останется за Джейсом. И никакие попытки воззвать к здравому рассудку не возымели должного эффекта. Но то были попытки леди Химены. Сейчас же попытает удачу Виктор. — Очень опрометчиво оскорблять отказом житницу Семи Королевств накануне зимы, милорд. Джейс швыряет молот прочь. Виктор лица его не видит, но ему и не нужно, он знает, что за выражение на нем застыло. — Думаешь, я этого не понимаю? — Тогда, во имя всех богов, какого черта ты творишь?! — Виктор от пекущей грудь досады бьет железной набойкой трости по каменному полу. К черту приличия! К черту сдержанность и мудрые наставления! В Викторе клокочет страх. — Ты хоть осознаешь, что ведешь свой народ на голодную смерть из-за своих… Своих… И теряется. Капризов? Чувств? Хотелок? Что он хочет сказать? Как он хочет назвать то, что происходит между ними? — Из-за нас, — отвечает Джейс, но Виктор слышит «из-за тебя». — Вик, прошу, хоть ты не начинай. — Заключить брак и продолжить свой род — это твоя обязанность, как лорда, — он старается звучать бесстрастно. Он пытается свыкнуться с этой очевиднейшей истиной с тех пор, как они с Джейсом в принципе вкусили этот чертов запретный плод. Вот только Виктор вовсе не ожидал, что сам Джейс с таким положением мириться не желает. — Джейс, молю, не будь дураком и не губи ни в чем не повинных людей. Согласись. Не пиши писем. Не надо. Брак с Виолой — это не так уж и плохо. Джейс таращится на него с неподдельным изумлением: — Это ты опомнись, Вик. Это не просто «плохо», это… Это… Блядь, да не могу я! Не! Мо! Гу! Понимаешь ты или нет?! Сам факт наличия у меня законной жены, сам факт того, что я буду обязан касаться кого-то, кроме тебя, уже мне отвратителен. Но то, кто будет эта женщина, делает все во сто крат хуже. Вы же с Виолой как две капли воды! А дети? Блядь, ну неужели ты готов мириться с тем, что у меня будут дети? Твои племянники! — он, задыхаясь от клокочущего возмущения, подходит к нему. Бьет словами наотмашь. Виктору кажется, что по щекам. — И ты будешь обязан служить им. Будешь обязан лечить их. Учить их. Любить их. Смотреть, как они растут. Мои. И твоей сестры. А мы? Что будет с нами? Ты хоть об этом подумал? Да у меня от одной мысли об этом нутро выворачивает. — И ты позволишь своему народу лишиться всех благ, что несет за собой союз с Простором? Готов обречь их на голод из-за своего вывернутого нутра? — Виктор сглатывает тугой ком, чувствуя, как глаза опасно запекло. — Джейс, не будь ты эгоистом! — Я уж лучше умру от яда, что ты мне дашь, чем морально сдохну там, в богороще, принеся клятву Старым и Новым Богам, — и Джейс язвительно протягивает ему раскрытую ладонь, заглядывает горящими глазами, полными праведного гнева, ему в лицо и спрашивает: — не завалялось скляночки в твоей сумке? Давай решим это здесь и сейчас, если ты думаешь, что я слишком легкомысленен! — Придурок! — Виктор пытается совладать с дыханием, но тело предательски трясет. И плечи тянет от взваленной ноши идиотски влюбленного сердца. Он закрывает лицо руками, сам не понимая, в какой момент начинает плакать. Горечь сжимает глотку. Виктор плюется оскорблениями. — Идиота кусок. Эгоист бессовестный. Дурак. Дурак! А его обнимают. И Виктор беспомощно жмется и кутается в горячих и потных руках, втыкая тяжелый лоб в подставленное плечо. Его глядят по спине и целуют в макушку. А он все плачет, не в силах совладать с собой. Мозги рвет от противоречий. Сердцу сладко от избавленной угрозы эгоистичного счастья. Душа болит за тех, на кого бросит тень их тайная любовь. И Джейс, его милый и храбрый Джейс, встанет под удары и голодного сброда крестьян, и недовольных вассалов, ропчущих и шепчущих о перевороте, и огненного гнева родной матери. И все из-за него. Ради него. Немыслимо. Он приходит в себя не сразу. Дает дрожи разгладиться в теле. Она, как вода в пруду, в который кинули гигантский булыжник, — стихает мелкими колебаниями. Надо смотреть на ситуацию здраво. И не забывать о подвешенном на конский волос копье над его головой. Его тело не рассчитано на перспективу в несколько десятилетий. Ему бы зиму дожить. Как бы горько этого ни было признавать. Взяв себя в руки, но не выпутываясь из рук Джейса, он говорит ровно, почти небрежно: — Ладно. Будь по-твоему. Женишься лет через десять. Хорелл, вообще, под полтос себе молодуху нашел. А ты чем хуже Мормонта, а? Джейс сжимает его так сильно, что Виктор боится за свой скальп и ребра — мозолистая лапища зарылась в волосы. — Не говори так. Не смей. — Джейс, давай глядеть правде в глаза. Ты — эгоист и засранец. Я — реалист и... — И засранец. — И засранец, — кивает Виктор, стискивая свои руки на широкой спине даже крепче, чем сжимает его Джейс. На следующий день в Простор летят два ворона с письмами. На птичьи лапки взвалены судьбы тысяч людей. Одно, написанное тяжелой, но твердой рукой лорда Винтерфелла, что добровольно выбьет стул из-под целого королевства, надеющегося встретить нынешнюю зиму сыто и в довольствии. Второе написано впопыхах и, может, даже излишне сентиментально и до подлого совестливо. Виктор надеется, что оно сможет сгладить острые углы размашистых букв первого. И если Джейс принял решение действовать самостоятельно в попытках найти гармонию между совестью и долгом, то и Виктор имел полное право самовольничать в ответ, не посоветовавшись с лордом. Ты — мне, я — тебе. Закон Севера.

«Отец.

Я понимаю, что данное письмо ты прочтешь гораздо позже, чем получишь.

И даже позже того, как прочтешь послание от лорда Старка.

Но я смею надеяться, что в тебе все еще есть достаточно мудрости и терпения, чтобы не принимать поспешных решений. Я могу понять, как глубоко слова лорда Старка могли ранить твое нежное и радушное сердце, но я прошу тебя, нет, умоляю! Умоляю не рубить с плеча.

Я пишу это тебе не как мейстер Винтерфелла. Я пишу как твой сын. Как мальчик, который до сих пор помнит запах роз твоего кабинета. Который ждал, когда ты хоть раз посмотришь на него не с жалостью или досадой.

Ты в гневе. Я знаю. И твой гнев справедлив. Я подвел тебя. Я подвел наш дом. Я допустил, чтобы решение лорда Старка ранило нашу честь. Всю свою жизнь я пытался быть достаточно умным, достаточно полезным, чтобы искупить сам факт своего рождения. И вот теперь я всё разрушил.

Но я умоляю тебя. Умоляю, не руби с плеча. Не обрекай нас всех на войну, которую нельзя будет выиграть, а можно будет только проиграть с огромным уроном для нашего дома.

Север помнит. И Север помнит о долге. А еще Север понимает, что такое справедливость. Но я прошу тебя — сжалься. Я знаю, что ты достаточно великодушен, чтобы спасти тех, кто в этом больше всего нуждается. Ведь когда-то ты спас и меня. И те люди, что будут умирать этой зимой от голода по воле политических игр — это не справедливость. Это жестокость.

А ты никогда не был жестоким человеком.

И я молю. Молю тебя впервые жизни о справедливости. Не по отношению к себе, а по отношению к тем, кто в этом нуждается больше всего. Тем, кто нуждается в твоем добром сердце, как когда-то нуждался и я.

Я верю, что ты сможешь понять меня и принять мудрое решение.

Пожалуйста.

Твой бастард и любящий сын,

Виктор.»

Что двигало им в момент написания столь отчаянного письма: искренность или подсознательная манипуляция — Виктор слабо понимает сам. Да, желание остановить назревающий, как цунами, конфликт между двумя королевствами накануне зимы, было пропитано искренностью. Однако же, Виктор лукавил, рассыпаясь в столь унизительных формулировках. Или не лукавил? С Тиреллами надо играть по их правилам. И давить на собственного отца, используя те слова, что лишний раз погладят написанный автопортрет Лотуса Тирелла — как венценосного и великодушного лорда, прекрасной Розы, что спасает своей красотой и видом умирающих в агонии и голоде людей — это ход стратегический. Пускай. Пускай Виктор щедро начешет его эго самыми слезливыми словами, пускай аккуратно подденет его самолюбие, сыграв на нежных чувствах престарелого родителя, как по аккордам на пузатой домре. Пусть. Если такова плата за их благополучие, Виктор готов еще хоть ворох таких писем ему настрочить. Куда сложнее обстоят дела с посланием для Виолы. С ней искренность — это не план, а обязанность. Она — его цветочек — нежная, чуткая, но чудовищно прозорливая. И все напускное в нем раскусит, как мягкий миндаль, играючи. Да и подло это. Виола всегда относилась к нему, как к родному брату. А ему, бастарду, это все еще важно. Он пишет ей как в детстве. Молоком. Они когда-то играли в шпионов, начитавшись сказок про храбрых разбойников и тайных убийц из Вольных Городов. Послание высохнет на бумаге и исчезнет, но Виола знает, что нужно всего-то подержать клочок над свечой. А по прочтению — сжечь. Такие правила. «Ви. Прости. Это моя вина. Я не смог устоять воле своего сердца, едва осознав глубину всей взаимности. Я виновен в том, что тебя отвергли. И в том, что не смог отговорить его от этой затеи. Не принимай на свой счет. Ты ни в чем не виновата. Просто он человек своего слова. И все слова его адресованы мне. Ты все-таки была права. Плутовка. Твой Ви-ви.» Она была права. Еще тогда, в их последнюю встречу по случаю совершеннолетия Джейса, она посмеивалась. Щурила хитрые глаза, гуляя с Виктором под руку по залам Винтерфелла, да вопрошала, чем же они тут с его любимым лордом занимаются? Записку Виоле он отправляет следующим днем, наконец, успокаивая свое сердце. В течении нескольких недель к Винтерфеллу тянется новое испытание: озадаченные вассалы прибывают на собрание земель. Спустя сорок четыре дня после отправки весточки Виоле к Виктору прилетает ворон с клочком пергамента без печати. Виктор знает — ответ от сестры. Над пламенем свечи закоптившееся молоко проявляет ее округлые строки. «Ви-ви, а я говорила! Говорила! Знаешь, меха хороши только один сезон, а не всю жизнь. Спасибо, братец, что избавил меня от этой участи. Я рада, что ты нашел свое счастье. Но надеюсь, что мой несостоявшийся муж порадует меня еще. Каким-нибудь милым даром, дабы не расслаблялся. Обнимаю, твоя Ви.» В его кабинет стучит и тут же заходит растерянный Хаффл Аррен. Виктор мнет записку от сестры в кулак и прячет в кармане робы. — Сир Аррен? — Мейстер, нужна Ваша помощь, — отвечает он нервно. — Мой отец прибыл. И Вы нужны. И Виктор незамедлительно спешит во внутренний двор, где их ожидает груженая поклажей повозка из Долины. На горе вещей восседает лорд Аррен с мертвенно-серым цветом лица. Его оруженосец и сын помогают спуститься и добраться до ближайшей скамьи. Нога у лорда волочится. — У, холера, — сипит лорд Бенджамин Аррен, взвалив на скамью подвернутую ногу. Его сын Хаффл протягивает раскуренную трубку. Виктор склоняется над подставленной ногой: лорд упал с лошади по пути до Винтерфелла. Большая опасность для человека его возраста. Бенджамин Аррен уже сильно в годах. Грузный и неповоротливый, как косолапый медведь. Прям, как полено, дымит, как топка, и уважаем остальными домами. Но (самое важное) бесконечно предан дому Старков, с великой благодарностью отдав на воспитание своего среднего сына Хаффла под волчий бок. Тому пророчат судьбу Старковского генерала. — Рана хорошая, заживет быстро, — заверяет его Виктор, затянув тугой узел на перевязанном колене, — но я рекомендую не напрягать ногу несколько дней большими нагрузками. Вам нужен покой. — Какой уж покой, мейстер! — пыхтит лорд, выплевывая облачка сизого дыма. — Беда зависла над нашими головами. Ох, опасное решение затеял лорд Старк. Скверное. — Вы с ним не согласны? — тихонько уточняет он ровным тоном. — Я с ним согласен, — в его голосе слышится твердая решительность, даже жесткость. — Нечего южной крови мешаться на троне. И в наших краях полно благородных девиц, что могут стать достойными хранительницами Севера. А Розам в Винтерфелле не место. Хаффл, сидящий подле отца, бросает на Виктора быстрый взгляд. Виктор незаметно смыкает прямые пальцы: молчи. И кивает ему: все в порядке. — Вы правы, лорд Аррен, — он участливо кивает, состроив самое честное выражение лица. — Севером должен править Север. Преобладание южной крови в будущем наследнике отрывает нас от корней. Но, прошу Вас, быть аккуратным в словах. Будь на моем месте кто-то менее понимающий, то подумал бы, что Вы имеете что-то против леди Химены, что уже больше двадцати лет верой и правдой служит Северу, родила ему достойного правителя и хранит его очаг. Лорд Аррен пучит глаза, поперхнувшись дымом крепкого табака. — О, Боги, нет, конечно! Как я могу оскорблять ее… — И Вы этого не имели в виду, я понимаю, — Виктор слегка касается пальцами перевязки на его ноге. Легкий жест, заземляющий внимание. — Давайте подумаем, как мы можем выразить поддержку нашему милорду, но не оскорбляя честь и достоинство его матери? Может, Вы выскажите идею о подборе северной невесты на собрании? Уверен, многие лорды прислушаются к Вашему мнению, потому что уважают Вас, и сами начнут предлагать достойных кандидаток в качестве жены для нашего правителя. А что касается Тиреллов — лорд Старк ведет с ними дипломатическую переписку, и я уверен, ему под силу убедить и исправить назревающий конфликт, будьте покойны. Лорд Аррен задумчиво кивает, вновь затянувшись трубкой. Тонкие южные манипуляции северным людям в новинку, потому и лорд прислушивается к его словам. После этого разговора Виктор тут же оказывается в кабинете Джейса. Он прерывает его беседу с матерью на полуслове. — Дж… Милорд, — неловко спотыкается он, обратив беглый взгляд на леди Химену. Та хмыкает слишком выразительно. — Миледи. Я с новостями: лорд Аррен высказал то, о чем думает добрая половина ваших вассалов, но вслух сказать не решится. Он поддерживает Вас в решении расторгнуть помолвку, потому что считает, что южной крови на троне Севера не место, — Виктор чувствует, как от присутствия матери Джейса в горле у него пересыхает. Он вновь обращает к ней взгляд и осторожно кивает. — При всем уважении, миледи. Джейс и Химена с секунду показывают одинаковое — фамильное — выражение лица: они набирают воздуха в грудь, чтобы разразиться негодованием. Как секундное затишье перед громовой бурей. Виктор вскидывает раскрытые ладони перед собой: сохраняйте спокойствие. — Да как он смеет! — выпаливает Химена, остервенев лицом. — Миледи, я прошу Вас не принимать это заявление на свой счет. Со словами лорда можно спорить, но нужно использовать, — Виктор звучит мягко и вкрадчиво. — Лорд Аррен сказал это по собственному простодушию, беспокоясь за будущее, а не настоящее. И это может нам помочь задушить возмущение среди вассалов в зародыше. — Как? — Джейс, прикладывая усилие, чтобы унять гнев, кладет тяжелую голову на подставленную руку и смотрит на него в упор. — Он подкинул мне идею. Вы можете выказать желание найти невесту среди домов Севера. Это отсрочит необходимость женитьбы здесь и сейчас. — И даст нам время, любовь моя. Столько, сколько боги нам отвели. Леди Химена, отойдя от первого потрясения, вдруг меняется в лице. Оно становится собранней и спокойней. — Это неплохая идея. Согласись. Скажи им то, что они захотят услышать. Скажи, что твой отец позволил южному Солнцу согреть наши земли, но пришла пора вспомнить о корнях. Виктор смотрит на нее в изумлении. Химена лишь пожимает плечами. Она, южанка в сердце Севера, давно смирилась со своим положением и всеми унизительными нюансами, играет в эти игры столько, сколько они живут. — Я могу попросить тебя не присутствовать на собрании? — спрашивает Джейс у нее. — Ты ведь лорд Винтерфелла, сын мой. Ты можешь приказать мне. — Мама, я не приказываю, а прошу. Химена вздыхает, проходится задумчивым взглядом по Виктору с головы до ног: — Ты выбрал себе очень умного мейстера, Джейс. Такой ход снимет с тебя клеймо «южного щенка». Это… мудро. Холод ползет вдоль позвоночника от ее слов. Она знает. Она определенно все знает, но молчит. И ни разу не дала Виктору это понять. Ему становится до жути неуютно, и в попытке спасти себя от этого внимания решает перевести тему на насущное: — Каков ответ Тиреллов? Лицо Джейса тут же светлеет: — Куда мягче, чем я ожидал. Взгляните, — он протягивает Виктору вскрытое послание, лежащее на столе. О нем, судя по всему, и была беседа между Джейсом и Хименой. Список репараций оказывается действительно более милосердным, чем мог бы быть: меха, древесина и мороженая дичь, коей в северных лесах в изобилии. Ну и парочка роскошных «даров», так, порадовать избалованный глаз несостоявшихся родственников. Два десятка шкур песцов и белых медведей, пятьдесят барских, сто обработанных балок мореного дуба длиной в десять футов каждая, доски из железных сосен в количестве семидесяти штук. Двух ловчих соколов-кречетов (для разнообразия питомников), бочка меда из голубого можжевельника, растущего только у подножия Стены. Пятнадцать голов и туш лосей, пять пятнистых оленей и десяток бочек северных куропаток. Очень… скромно, по Тирелловским меркам. Такой откат ударит по казне Винтерфелла, но точно не разорит его амбары. Виктор цепляется за последнюю строку в письме:

«...С надеждами на благоприятные дипломатические отношения, Лорд и Леди Хайгардена, Лотус и Беладонна Тирелл».

И печать. Что ж. По-крайней мере, без войны — уже хорошо. — И ни одного мешка зерна? — И ни одного мешка зерна! — почти счастливо повторяет лорд Старк. — Я удивлен. Правда, удивлен. И Джейс смотрит на него слишком прозорливо, глаза свои волчьи прищурив. — Должно быть, у лорда Тирелла действительно доброе сердце. Или он был в явном хорошем расположении духа. — Кто ж знает этого лорда Тирелла? — невинно пожимает плечами Виктор. — Можем в качестве дополнительного приятного презента отправить подарок леди Виоле. В качестве Ваших личных извинений за неоправданные ожидания. — Я не сведущ в красивых жестах дамам, — хмыкает Джейс. Глаза его горят. О, он обо всем догадался. Но высказать свое мнение на тему вмешательства Виктора пока не может при матери. – Поможете мне, мейстер? — Всегда рад, — покорно соглашается Виктор. И собрание земель проходит, хвала Старым и Новым Богам, спокойно. Роптание о будущем голоде Джейс пресекает заверением о продолжении товарных (и дипломатических) отношений с Простором. Более того, рассказывает о новом указе. С его воли в каждом поселении королевства будет построена специальная укрепленная теплица, способная выдержать ударные морозы. И тут пришло время для выступления Виктора: они готовили это изобретение последние два года. Все чертежи и подробные инструкции по обработке стекла они отдадут местным мейстерам благородных домов, а также отправят несколько бригад опытных строителей и кровельщиков в помощь городам и деревням. А когда лорд Аррен предлагает Джейсу найти новую невесту среди домов Севера, остальные вассалы и вовсе забывают о первопричине их заседания, наперебой предлагая юных (и не очень) северных дочерей, готовых стать женой лорду и матерью будущего наследника. Джейс выразил почтение готовности и единству своих вассалов и заверил, что женитьба, хоть и дело хорошее, но может подождать, пока он не убедится, что его народ сыт и согрет этой зимой. Сильно позже, когда все вассалы вернулись в свои родные пенаты, Виктор сидит в покоях лорда на его постели. Тонкая шкура оленя сползает с оголенного плеча. — Красивая, — тихая улыбка трогает кончики губ, когда он смотрит на изысканно смастеренную брошь. — Думаешь, ей понравится? — Джейс, такой же обнаженный, присаживается рядом, отдав подарок Виоле ему в руки. Белая роза, вырезанная из кости мамонта, играет в огнях камина белесым свечением. Гладкая, ладная, прекрасная. — Уверен, она достойна ее. Такая безделушка заставит всех знатных дам Простора увянуть от зависти. — Маленькая победа в большой войне, — шепчет Джейс, стягивая с Виктора меховое покрывало. Целует неспешно вдоль линии позвоночника. Виктора ведет от этой нежности. — Рад, что тебе нравится. Осталось только, чтобы подарок понравился и твоей сестре. — Не беспокойся за ее сердце, Джейс. Обиду таить она не будет, потому что не хотела за тебя замуж. — Ах вот как? — со смешливым изумлением отвечает он, ловким движением опрокинув Виктора на мягкую перину. Нависает над ним, скользя теплыми ладонями и мягким взглядом по отзывчивому телу. — Хочешь сказать, что не гожусь им в зятья? Виктор откладывает брошь в сторонку, на столик для яств, где стоит уже опустевшая бутылка вина. Смотрит на Джейса хитро и весело, шепчет с нарочитой жестокостью: — Ты разве что достоин целовать ноги их бастарда, молодой Волк. Джейс хватается за сердце с театральной болью, припадает к обнаженной груди, заластившись и оставляя на помеченной следами зубов коже чувственные поцелуи. — О, высшая награда, — бормочет он, спускаясь влажной дорожкой ниже, к животу. Виктор зарывает узловатые пальцы в растрепанные черные волосы. Как же он по нему соскучился. В пылу прошедших событий они порядком истосковались друг по другу. Дел навалилось невпроворот, переживания измучили обоих, да и пристальное внимание порядком измотало. Вот теперь, в тишине и спокойствии долгой зимней ночи, можно, наконец, отпустить себя, встретившись друг с другом. Да, поначалу это была страстная и голодная встреча. Следы пальцев от хвата будут сходить еще несколько дней. Да, Виктор был на грани того, чтобы съесть Джейса целиком и сам подставиться под жадные укусы. Им это нужно было, иначе рассудок помутнился бы. Но теперь, когда первая волна схлынула, а до рассвета еще далеко, они могут позволить себе утонуть в ласке и нежности. Неге, что уверяет: «Все будет хорошо. Опасность миновала. Ты — мой, а я все еще твой. Мы вместе, и ничто разлучить нас не сможет».

***

3 года назад.

Их разлучает болезнь. Медленно. Неумолимо. Луна за луной. Днем за ночью. Черная Гниль, Сырая Проказа, разлучница ползет по коже, держа тело Виктора в изматывающей оккупации. Виктор скрывает свою боль перед Джейсом так же искусно, как скрывает их чувства перед остальными жителями замка. Но Джейс далеко не дурак. И не слепец. Его беспокойство проникает в суть их взаимоотношений. Оно, как корни плюща, опутывает крепкий фундамент их любви и врастает все глубже. И тише. Его беспокойство негромкое, но ощутимое. Смастеренный ортез его руками. Костыль с геральдикой Волков на кончике рукоятки. Вовремя поданный носовой платок, унимающий кровотечение. Заверение: «Можете быть свободны, мейстер» во время заседаний, и «Отдыхай, любовь моя» наедине, вместе с нежным касанием по впалой щеке. Их любовь столь крепка, сколь слабым Виктор становится. Но он — гордец, не смеет топить себя в собственной слабости. Пока еще дышит — барахтается. Пока барахтается — может быть полезным. А пока полезен — остается рядом. Молча. Молчит и о том, что под инструктажем архимейстера Синджеда, а также рука об руку с «Девой Пурпура» протянет еще пару лет. Не больше. А пока надо быть полезным. И коли кипящие страсти улеглись, а все насущные и животрепещущие проблемы свелись к одной, главной — пережить зиму, — можно вернуться к началу. К точке отсчета. К тому, что стало первым ростком в их взаимоотношениях. Валирийская сталь. Виктор отправляет клич о помощи в Старомест. Ему отвечают не сразу. Путем долгих переотправок, они выходят на нескольких кузнецов, имеющих дело с валирийской сталью. Джейс ведет переписки. Мастера делятся за щедрую плату всем, что имеют. Но то лишь секреты переплавки. Как и из чего создается этот сплав — строится на гипотезах. По итогу нескольких лет и кропотливого изучения приходят к прорывным, но неутешительным выводам. Валирийская сталь имеет неественно-пористую структуру. Возможно, метеоритная руда является ее основным элементом. А может — нечто иное, что было распространено в Древней Валирии, но теперь уж как много веков похоронено в руинах. Пропорции сплава — утеряны. Тупик первый. Создать такой металл даже в самой прогрессивной мастерской — невозможно. Ни одна рукотворная печь не может достичь необходимой температуры. Значит, катализатором выступает нечто нечеловеческое. Драконы? Не те «кошачьи выродки», что водились несколько десятилетий назад, как ручные полудохлые зверушки, в стенах Королевской Гавани. А настоящие огненные гиганты. Опять тупик. Третий аспект — магия. Не фокусы ведунов и религиозных фигляров, ни заговоры, ни молитвы, а настоящая древняя магия, изученная валирийскими колдунами-ремесленниками, что сопровождали весь процесс создания заговорами и песнями. По обрывкам из свитков Виктор пытается воссоздать древние ритуалы, но без источника, без силы и веры все оборачивалось злостной и бесполезной насмешкой, разлетающейся на осколки после одного точечного удара молота. Снова тупик. И четвертый — жертва. Магия не берется из воздуха. Она рождается из великой кровавой дани. Такова плата и древние законы их мира. Должно быть, Боги (не Семеро, а некто более древний и истинный) не зря обрушили на Валирию свой гнев, похоронив под огненным дождем и пеплом целую цивилизацию. Куда ни плюнь — везде тупик. Они чувствуют себя замурованными. Джейс от них задыхается и впадает в приступы отчаянья за каждым промахом. От того безумнее и яростнее становятся его поиски. «Должно быть. Я знаю, должно быть что-то...» — бормочет он сквозь стиснутые зубы, снова и снова разглаживая ветхие страницы древних манускриптов и фолиантов. Он одержим и безумен в глазах обывателя. Но Виктор знает, что Джейс — человек, смотрящий далеко, слишком далеко вперед. И угроза за Стеной не стоит у ее подножия. Она там, на бескрайних просторах ледяных пустошей, но она есть. И Джейс жаждет уничтожить ее в зародыше, пока ледяные когти не дотянутся до еще живых и дышащих глоток. Виктор верит ему безоговорочно, хоть и воочию никогда и не видел Иных. Все влияние лорда. Однажды озарение приходит к ним. В один белоснежный и спокойный день, похожий на сотню предыдущих. Они сидят в кабинете Джейса с раннего утра. В комнате бело. Не от снега, а от бумаги. Свитки, чертежи, вывернутые книги — рабочий процесс. — Положим, мы отправимся в экспедицию к руинам Древней Валирии, или — ну вдруг! — на Винтерфелл грохнется метеорит. Но драконье пламя добыть у нас не получится, как тут не изгаляйся. Но если сымитировать условия, в которых оно могло бы разгореться, — бормочет Джейс не то себе вслух, не то Виктору, склонившемуся в кресле лорда над толстой летописью о когда-либо живущих драконах в их краях. — В природе уже есть аналог драконьего пламени, — Виктор морщит лоб, его пальцы активно перелистывают страницы к началу тома, — Лава. Вулканы. Согласно ряду летописей, драконы явились в этот мир из огнедышащих гор. — Но мы не явились из огнедышащих гор. — Блестящее наблюдение, милорд, — вздыхает он с иронией и уворачивается от стремительно пролетающего комка (неудачный чертеж укрепленной печи) над головой. Джейс совсем ребячески гримасничает и продолжает расхаживать по кабинету, как делал всегда во время тягостных и активных раздумий. — Я продолжу мысль с твоего позволения? Смотри, если драконы — это порождение вулканической активности, то их огонь — это не просто пламя, это магическая субстанция, унаследованная от самых свирепых недр земли. Так что, может, нам стоит искать не пути создания печей, способных выдержать такие температурные нагрузки, а сделать проще? Обратиться к природному источнику. — Он неуклюже поднимается с нагретого места и достает с полок книжного стеллажа несколько длинных свитков карт. — Где в нашем мире есть подобная геологическая активность? Драконий Камень? Резиденция Таргариенов как будто бы это предполагает. Джейс подходит к столу, окидывая задумчивым взором развернутые карты. — Он пуст и горы молчат уже сотни лет. — Джейс качает головой. Виктор кивает и быстро выуживает другую карту, кладя поверх предыдущей: — Дымящее Море? — Верная смерть. — А если поближе? — Хм, может Огненный Путь в Долине Арренов? Горячие источники должны же отчего-то быть горячими, и… О! Подожди, есть же еще Подгорье. — У Стены? — За Стеной, — Глаза Джейса вспыхивают почти лихорадочно. Но, кажется, это озарение. — Всяко ближе, чем Драконий Камень. — Но смертоноснее Дымящего Моря. — А кто говорил, что будет легко? — Он возвращается к стеллажам, но достает не карты, а толстую книгу сказаний народов Севера. Сборник сказок и легенд, который Джейсу читала в детстве мама. — В некоторых мифах упоминается, что в районе Подгорья жили Дети Леса. Магические создания, использующие силу природы в борьбе с Первыми Людьми. Их, конечно, представляют как злостных негодяев, хитрых дриад, но… — Я знаю. Я читал книгу в твоих руках. От корки до корки. И ни о каком пламени, ни вулканическом, ни драконьем, не упоминается в этих историях, — связки натягиваются от закипающего раздражения. Да, они ходят кругами уже которую неделю, бессилие ума и боли в теле сделали Виктора колючим и язвенным. «Дева Пурпура» уже не так хорошо справляется, а от частого употребления разум перестал быть столь цепким и стремительным в умозаключениях. Но иногда, подобно вспышке, Виктора могло посетить озарение. Прямо как сейчас. — ...они просто… Просто сражались копьями. С Первыми Людьми и ледяными тенями. Дай сюда книгу. И Джейс, хоть и смотря на его резко переменившееся выражение лица с подозрением, покорно отдает в руки Виктора книгу. Нужный миф находится не сразу. — «В лесах, куда не ступала нога Первых Людей, живут малые народы, хитрые и злые, — читает он. — Не любили они чужаков и сражались копьями из черного льда, достанным из глубины холодных земель. И копья их были столь холодны, что могли разить не только живых, но и саму тьму, прячущуюся от солнца». Джейс. Это… Это не лед. Если ты говоришь, что Подгорье — это вулкан, то… Боги. Обсидиан. — Обсидиан? — Драконье стекло! — голос дрожит от мыслительного порыва. — Дети Леса не знали металлургии. Однако могли добывать осколки обсидиана из вулканической породы в этом регионе. — И делать из него оружие, — тут же подхватывает Джейс, меняясь в лице с обозленной хмурости на задумчивое и ясное размышление. — Наконечники для копий и стрел. Атмосфера в комнате моментально меняется. Мыслительный процесс, получив нужное направление и точку отсчета, стремительно уносит на вираже быстрых умозаключений. Столь лихих, что кажется, будто бы и само время начинает идти быстрее. — Что если… Что если нам и не нужно повторять практику валирийцев? — смело предполагает Виктор, чувствуя предвкушающую дрожь во всем теле. — Что, если обсидиан, рожденный в северном вулкане на территории, где обитали хранители древней магии, уже напитан этой силой? Метеоритная руда… Пламя дракона… Кровавая жертва… Валирийская сталь… Вулканы… Обсидиан… Магия Детей Леса… и война с Первыми Людьми. — Копья, разгоняющие тьму. Ледяную тьму. — Джейс, это схожий принцип. Противоположные пути воплощения, но идентичные в своей структуре. — Это не противоположности. Это круг. В этом есть логика. — Что, если обсидиан — это валирийская сталь, но от природы? Что, если мы можем найти и использовать не рукотворный материал, а материал с идентичным магическим принципом? Они смотрят друг другу в глаза. И радость, пришедшая после того, как гипотеза выстроилась в стройную логическую цепочку, ощущается моментальным звенящем облегчением. Лицо Джейса светло и радостно. Он не может сдержать в себе смех. — Я так тебя люблю! Боги, — Джейс, окрыленный от эмоций, притягивает Виктора к себе, бережно обхватив его впалые щеки теплыми ладонями. Виктор не может сдержаться от довольного короткого смешка, прежде чем их губы встретились в уверенном и статичном прикосновении. Узловатые пальцы теряются в ворсе воротника мехового камзола лорда. Они пропадают в этом поцелуе всего на несколько мгновений. И именно в таком положении застает их сир Хаффл Аррен, распахнувший двери в кабинет лорда вместе с веселым перестуком. — Милорд, уже оди-… Скорее всего, Хаффл хотел бы сказать: «Уже одиннадцать утра, мы ждем Вас на тренировке» и «Что-то Вы совсем засиделись в своем кабинете!», а еще, быть может, «Айда на улицу, кости надо размять». Но вместо этого он замирает на пороге, вылупившись во все глаза. Джейс и Виктор дергаются одновременно. Потрясение бьет Виктора в челюсть, он вздрагивает, отшатываясь от Джейса, и отворачивается, вцепившись в костыль покрепче из-за вмиг ослабевших ног. Дыхание густеет и застревает в горле, пульс подскакивает, послышавшись в висках. Блядь… Блядь! Как можно было так... Блядь. Джейс прикрывает его широкой спиной. Встает прямо, расправив плечи, и молча смотрит на своего камрада, не зная, как реагировать. Ждет реакции Хаффла. Виктор чувствует напряжение лорда кожей. Хаффл долгие мгновения молчит. Но потом берет себя в руки: выпрямляет спину, становится ровно, смирно, расправляет плечи и отстраненным голосом рапортует: — Виноват. Простите, что без стука, милорд. — Он коротко выдыхает и говорит спокойно, умеренно, без лишних эмоций. — Я ничего не видел. Ничего не слышал. И ни о чем не знаю. — Хаффл, — сипит Джейс, и то, с каким выражением он смотрит на своего камрада, остается для сгорающего от стыда и волнения Виктора загадкой. — Мы ждем Вас во внутреннем дворе, мой лорд. — Скоро буду. Можешь идти, — так же отстраненно отвечает Джейс. И дверь за Хаффлом захлопывается. Но Виктора все еще продолжает колотить.