Сестра моя, Королева моя

      Принц Рейгар Таргариен был с самого рождения фигурой, окутанной тенью великой судьбы. Ещё не научившись стоять на ногах, он уже обладал собственным драконом, а вокруг его колыбели клубилось больше слухов, чем было бы по силам вынести иному умудрённому сединами лорду. Поначалу сама Эйнис лишь отмахивалась от тревожных причитаний нянек. Говорят, она сухо замечала, что не все дети обязаны надрывать горло дни напролёт, а вполне могут себе лежать спокойно — «совсем как я в своём младенчестве». Старые няньки, слышавшие эти слова, переглядывались, но помалкивали: в памяти их ещё жили рассказы о том, каким беспокойным, крикливым и несносным дитятей была в колыбели сама Эйнис. Наверняка эти толки так и остались бы в детских покоях, если бы волей богов — а быть может, и стараниями проворных служанок — вести о странной вялости принца не достигли ушей королевы Алисенты, а от неё и самого короля Визериса. Только тогда на хворь обратили должное внимание: король повелел отыскать лекарство для внука, королева же наказала возносить молебны в замковой септе с каждым восходом.       Великий Мейстер Меллос, осмотрев младенца, позже, в разговоре с Алисентой, высказал неутешительную догадку: дитя слабо духом и уязвимо телом. Что Меллос предпочёл сообщить о своём заключении именно королеве, а не матери ребёнка, никого не удивило. Из-за постоянных недугов Визериса Великий Мейстер и Алисента виделись чаще, чем с кем-либо ещё при дворе; их близость была скреплена не столько политикой, сколько пиявками да зловонными припарками. Вскоре по коридорам поползли новые шепотки. Поговаривали, будто одна ручка маленького принца истончилась настолько, что чужие пальцы вокруг неё можно было сомкнуть внахлёст, даже если б то была самая миниатюрная женская ладонь, и что рука эта висит плетью, холодная и бледная, «совсем мёртвая». Когда эти сплетни достигли Эйнис, её гнев сотряс половину Красного Замка. Она с позором выставила Меллоса прочь, громогласно объявив, что столичные мейстеры — сплошь лентяи да неучи, чьих познаний едва хватает на то, чтобы пускать кровь, — обвинение, столь же несправедливое, сколь и обидное для всякого, кто носит цепь. Говорят, она пообещала привезти собственного мейстера, который-де и сына вылечит, и самого короля поставит на ноги, и вообще всякого, кого ни приведи. Отныне она требовала допускать к ребёнку лишь мейстера Герардиса с Дрифтмарка, и только этому доверенному лекарю позволяла осматривать Рейгара. Герардиса то и дело спешно грузили на быстрые галеры морского змея, везли с острова в столицу, а едва он успевал выдохнуть — отсылали обратно. Нельзя не посочувствовать участи сего почтенного и умудрённого годами мужа: из-за неукротимого нрава принцессы его жизнь превратилась в одну бесконечную, просоленную брызгами и изматывающую качкой переправу по Черноводному заливу. Справедливости ради, Герардис был лекарем весьма искусным. Беда лишь в том, что от искусного лекаря мало проку, когда его держат при себе не ради советов, а ради спокойствия.       Чудес, однако, не произошло. Мейстер Герардис, осмотрев мальчика, не нашёл ничего такого, что оправдало бы придворные ужасы. Принцу, по его словам, требовалось больше свежего воздуха, ежедневные прогулки и поменьше суеты вокруг колыбели. В своих личных записях он оставил сухое свидетельство:       «Принц Рейгар — дитя слабого сложения, дыхание порой тяжёлое. Однако досужие домыслы о его немощи преувеличены. Тело развито сообразно возрасту. Что до так называемой „мёртвой“ руки — она ничуть не иссушена; дитя попросту пользуется ею с меньшей охотой, предпочитая левую. Истинная напасть — в спёртом воздухе и обилии тревожных лиц вокруг».       Правдивы ли эти строки или же Герардис, как человек мудрый и зависимый, писал то, что желала прочесть его госпожа, — нам не узнать. Король Визерис, выслушав обе стороны, раздражённо отмахнулся от заморского гостя и поддержал Великого Мейстера. Меллос же в своих предписаниях был куда настойчивее. Он рекомендовал горячие травяные ванны, обтирания укрепляющими мазями, а также ежедневное густое окуривание покоев лечебным дымом, дабы «отвадить дурных духов и разбудить уснувший аппетит». Сверх того, Великий Мейстер настоятельно советовал немедленно сменить кормилиц на более «молодых, здоровых и чистых».       Эйнис яростно воспротивилась смене служанок, а окуривания и мази повелела выбросить вон. Кормилицы с Дрифтмарка позже пересказывали обрывки яростного спора. Они слышали, как принцесса, срываясь на крик, вопрошала, доколе столичные советчики будут пичкать её сына дрянью. Говорили, она в гневе бросила, что если принца ещё не отравили, то своими снадобьями непременно доведут начатое до конца. Какие ещё оскорбления прозвучали в тот час, осталось тайной. Но итогом этого спора стала тихая паника, овладевшая детской: кормилицы, памятуя о скором на расправу нраве своей госпожи, стали коситься друг на друга. Они отказывались оставаться с принцем наедине, если только рядом не было кого-то из своих, с Дрифтмарка. Одна женщина будто бы заметила, что у другой слишком длинные рукава, в которых можно утаить что угодно; та, в свою очередь, начала принюхиваться к кружкам с питьём, прежде чем поднести их к губам. Когда брошено слово «яд», поневоле начинаешь гадать, не прячет ли соседка флакон в рукаве.       Говорят, в те дни Эйнис вознамерилась и вовсе увезти юного принца из столицы. Она открыто потребовала дозволения перебраться с Рейгаром обратно на Дрифтмарк, настаивая, что там морской ветер целителен, а каменные своды Высокого Прилива куда тише шумных коридоров Красного Замка. Но король Визерис, едва заслышав о подобных речах, ответил непреклонным отказом. Отсылать единственного внука на воспитание вдали от двора он не желал ни под каким видом.       В этом его поддержала королева Алисента. Лорды, присутствовавшие на Совете, позже пересказывали её слова. Королева заметила, что принцу крови негоже расти вдали от Железного Трона. Опустив глаза, она смиренно напомнила: отныне младенец носит герб Таргариенов, и место ему в столице, ибо он более не Веларион. И добавила, чуть понизив голос: при всём, разумеется, глубочайшем почтении к его лорду-отцу.       Раздосадованная подобным исходом, отныне Эйнис стала следить за обитателями детских покоев с удвоенной строгостью. И хотя на людях она с презрением отвергла советы Великого Мейстера, некоторые внимательные глаза при дворе приметили: принцесса всё же отдала приказ сиру Харвину Стронгу без лишнего шума послать на Дрифтмарк за новыми, проверенными кормилицами. Хворь младенца, судя по всему, стала тем грузилом, что приковало принцессу к земле. Желая ни на шаг не отходить от Рейгара, она всё реже поднималась в небо на Вейморе, а её место за пиршественными столами по вечерам пустовало.       Однако ж кипучий нрав Жемчужной Королевы, лишённый привычного простора облаков, неизбежно требовал выхода. И она нашла его там, где столичный двор менее всего ожидал её увидеть: принцесса вновь вернулась к прерванным урокам с сиром Харвином.       Говорят, однажды на рассвете сир Кристон Коль, приведший юного Эйгона на утреннюю разминку, застыл на краю тренировочного двора в нескрываемом изумлении. На песке он обнаружил Эйнис, обменивающуюся ударами со Стронгом. Вместо шелков и бархата на принцессе была лишь простая, плотно сидящая по фигуре льняная рубаха, мужские штаны да потёртые кожаные сапоги. Если верить слухам, полусонный Эйгон недоуменно протёр кулаками глаза, а сам Лорд-Командующий и вовсе не признал бы в этой простолюдинке дочь короля, если б не серебристо-золотая коса, хлеставшая по лопаткам в такт шагам.       Заметив появление сира Кристона, принцесса и не подумала опустить клинок. Смахнув рукавом пот со лба, она бросила через плечо, чтобы тот со своим воспитанником подождал в сторонке, пока они со Стронгом не освободят двор. Растерянному Колю, чье лицо исказилось от немого и брезгливого неодобрения, ничего не оставалось, кроме как молча отступить.       Разумеется, не прошло и часа, как эта весть достигла ушей короля Визериса. Но тот лишь устало развёл руками. Годами ранее, когда Эйнис ещё обитала на Дрифтмарке, он собственноручно выдал Стронгу королевское дозволение обучать принцессу ратному делу и с тех пор ни единожды этот указ не отменял. По Красному Замку немедленно поползли недовольные шепотки. Придворные дамы язвительно замечали, что с таким необузданным нравом Эйнис и впрямь следовало оставаться на своём скалистом острове. И что истинной матери в тягостный час подобает обращать свой ум к молитвам за сына, а не размахивать сталью на потеху гарнизонной страже.       Принцесса же, казалось, в ответ на подобные замечания лишь пуще заводилась. Если в тот рассвет она вышла во двор в простой рубахе, то вскоре затребовала выковать ей настоящую кольчугу и элементы латного доспеха, дабы, по её словам, поединки обрели подлинный вес. Тренировочный клинок она повелела сменить на боевую сталь, какая и подобала дочери дома Таргариен. На вопрошающие и неодобрительные взоры Эйнис лишь приподнимала бровь, не удостаивая ответом, словно нарочно испытывая, где ныне пролегают границы дозволенного.       Но вскоре эти дворцовые пересуды потонули в скандале совершенно иного толка. Разразившись где-то в зловонных переулках Блошиного Конца, этот гул недовольства день за днём поднимался всё выше, пока не достиг самых светлых балконов Красного Замка. Всё началось с того, что в одной из сточных канав городского дна была найдена мертвая дева. Само по себе подобное событие едва ли удивило бы кого-нибудь — подворотни Королевской Гавани с мрачной регулярностью собирали свою жатву, а жестокость давно стала неизменной соседкой столичной нищеты. Однако ж эта убитая имела несчастье — либо, как посудачили бы в кабаках, удачу — родиться дочерью торговца из Эссоса. Деву, четырнадцати лет от роду, перед смертью опорочили, затем задушили, а горло ей перерезали от уха до уха. Почтенные мужи из купеческих гильдий немедля подняли крик, ибо каждый торговец, чье ремесло вело его через врата Королевской Гавани, живо представил на её месте собственное дитя. Уязвлённые купцы, как известно, куда опаснее разгневанных лордов: там, где лорд шлёт ворона, купец закрывает лавку.       Искрой же, что обратила тлеющее недовольство в пламя, стал крикливый голос одной уличной блудницы, поклявшейся всеми Семерыми, что совершил это гнусное деяние один из Золотых Плащей. Слово зацепилось за слово, и наружу разом выплеснулись все те обиды, кои городское дно годами хранило в молчании. Стали звучать жалобы, что стражники не платят за услуги, вымогают серебро с торговцев, берут десятину с борделей Шёлковой улицы за своё покровительство, а то и вовсе похищают беспризорных девиц и продают их обратно тем же заведениям. Одна сводница, чье знакомство с правдой, надо полагать, было столь же шатким, как и с трезвостью, истошно голосила на всю площадь, будто сам Командующий стражи не раз наведывался к ней, дабы лично отбирать свежий товар для домов терпимости.       Не прошло и нескольких ночей, как у ворот Замка собралась внушительная толпа, яростно требовавшая головы Командующего. Сир Харлан Биттли, выходец из Западных земель, получивший сей пост стараниями и протекцией сира Тайланда Ланнистера, поначалу высокомерно игнорировал недовольство черни. Однако он позабыл одно неписаное правило двора: великие лорды укрывают своим плащом лишь до тех пор, пока чужая грязь не начинает пачкать их собственные сапоги. Едва в деле прозвучали гневные голоса купеческих гильдий и запахло кровавым бунтом, сир Тайланд поспешно отрёкся от того, кого сам же и возвысил. Мудро рассудив, что гордому имени из Утёса Кастерли ни к чему мараться спасением оскандалившегося стражника, мастер над кораблями благоразумно отступил в тень. Оставшись один на один с бурей, Командующий оказался обречён.       Когда Малый Совет, скрепя сердце, назначил дознание, на свидетельскую скамью потянулись не лорды, а сводницы, трактирщики и портовые грузчики. Их показания были грязны, путаны, полны злобы и — что всего хуже для Биттли — слишком похожи на правду. Дознание так и не успели довести до конца. Столица, когда того желает, умеет выживать неугодных куда проворнее любого суда. Ночи напролёт дом Биттли оглашался звоном битого стекла — в окна летели камни, тухлые яйца и конский навоз, а из темноты неслись обещания кинжала в подворотне. Золотые Плащи, ещё вчера ловившие каждое его слово, теперь лишь отводили глаза. Сломленный, сир Харлан самолично швырнул прошение об отставке и посреди ночи бежал на Запад, едва успев затолкать в карету рыдающую жену и трёх перепуганных дочерей.       Одним нечистым на руку рыцарем стало меньше — о чём тут горевать? Но при дворе, где случайных совпадений не бывает, многие тотчас вспомнили, что буквально накануне принцесса Эйнис так упорно добивалась передачи стражи сиру Харвину. И вот, не пройдёт и луны, как место освободилось — точно по заказу. Великий Мейстер Меллос, надо отдать ему должное, пытался эти подозрения развеять. В своих записях он прямо писал Визерису, что убитая дева вовсе не была никакой купеческой дочерью, а лишь безвестной блудницей с Шёлковой улицы, чьё тело толпа подобрала и обратила в повод для бунта. Голодная чернь, по его словам, просто искала козла отпущения, и Харлан с его грязными руками подошёл лучше прочих.       Быть может, старый Меллос был и прав. Но у придворного страха своя логика, и она куда убедительнее мейстерских записей. Те, кто задумывался всерьёз, бледнели: если юная принцесса и впрямь способна вот так, не моргнув глазом, стравить толпу, опорочить знатного рыцаря и — чего доброго — приказать перерезать горло безвестной девке, и всё это лишь ради золотого плаща для своего верного Стронга, то какие же реки крови потекут, когда дело коснётся Железного Трона?       Чернила на прошении сира Харлана ещё не просохли, а принцесса уже сделала свой следующий ход. С упорством, граничащим с дерзостью, она вновь назвала имя сира Харвина. И на сей раз Визерис, уставший от воплей черни и разбитых окон, уступил. Возразить ему было нечем: Костолом слыл человеком честным, крепким и не замеченным в тех грязных деяниях, что погубили его предшественника. Лучшего имени для должности, от которой ещё несло гарью скандала, было не сыскать.       И вот, стоило золотому плащу опуститься на широкие плечи Костолома, как все те ядовитые шёпоты о подстроенном бунте разом обрели плоть. Двор смотрел на это и видел не назначение, а итог: принцесса добилась своего, и добилась именно так, как её обвиняли. Две тысячи вооружённых стражников, стоящих на вратах и обходящих дозором каждый переулок столицы, теперь служили рыцарю, чья верность принадлежала не королю, а наследнице Драконьего Камня. И пускай сир Харвин был на голову лучше бесчестного, как теперь говорили, Биттли — многие при дворе лишь мрачнели. Ибо в змеином гнезде столицы меч всегда служит тому, кто его вручил, а не тому, чьё имя выбито на рукояти.       На этом затеи принцессы не иссякли. Опьянённая ли первой победой, или же ведомая куда более опытными умами — о том придворные могли лишь гадать. Но словно дерзкая наездница, желающая проверить, сколь туго можно натянуть поводья, не оборвав их, она вскоре потребовала расширить ряды Городской Стражи. Её доводы звучали до простоты складно: при принце Деймоне воры и убийцы тряслись от одного упоминания Золотых Плащей, а ныне, после дурной славы сбежавшего Биттли, стража не вызывает ничего, кроме гнева и злых насмешек. Дабы вернуть защитникам города былой страх и уважение, рассуждала Эйнис, им требуются новые, крепкие доспехи и люди в гарнизоны.       Разумеется, Малый Совет ответил на это желание ледяным отказом. Отдать в руки Костолома две тысячи мечей было неохотной уступкой; позволить выковать ещё тысячу — стало бы откровенным безумием. Лорд Лиман Бисбери, мастер над монетой, наотрез отказался отсыпать из казны хоть один лишний медяк, сославшись на скудость королевских сборов. Казалось, на этом смелый порыв принцессы должен был разбиться о глухую стену.       Но отказ короля — преграда лишь для тех, у кого нет иных путей. Вскоре кузни на улице Стали застучали молотами с удвоенной силой — и без королевского золота. Придворные сплетники, вечно жадные до чужих тайн, даже не удивились. Давно не было секретом, что лорд Корлис, тихо и не скупясь, оплачивал и хмельные пиры Эйнис в Замке, и содержание её многочисленных кормилиц, и частые плавания мейстера Герардиса с Дрифтмарка, а теперь — и это.       Вся эта показная дерзость, сверкающая, точно новая сталь столичных стражников, могла сойти за проявление истинной силы. Но в полумраке дворцовых коридоров, где всякая преданность имеет свою цену, многие видели в принцессе не грозную правительницу, а лишь запутавшуюся юную деву, оказавшуюся в плену у чужого тщеславия. Иные мейстеры тихо и не без яда отмечали, что щедрость Морского Змея питалась отнюдь не бескорыстной дедовской любовью. За каждым медяком, брошенным кузнецам, за каждой новой кольчугой проглядывал холодный расчёт торговца, привыкшего считать каждую потраченную монету. «Не будь за её спиной бездонной казны Веларионов, — шипели фрейлины, — сидела бы она по сей день в Высоком Приливе, довольствуясь кроткой долей». Долей жены наследника острова, и, что куда важнее, — старшей сестры того, кого многие уже давно именуют истинным королём.       Ибо как бы громко ни стучали стражники древками копий, старые дома Вестероса ни на миг не забывали о существовании Эйгона, старшего сына Визериса и Алисенты. В закрытых чертогах лорды, свято чтившие закон отцов, всё так же поднимали кубки за его здоровье как за будущего короля. Чтобы выстоять против этой незримой волны, принцессе следовало бы плести сети союзов из тонкого шёлка учтивости, улыбаться даже тем, кого она презирает, и раздавать щедрые обещания. Но её крутой нрав оказался подобен бушующему Узкому морю — непредсказуемый, дикий и отталкивающий.       Истинную же природу Морского двора лучше всего раскрывает случай, густо обросший вымыслами и догадками. Как гласят слухи, в один из вечеров между владыкой Дрифтмарка и принцессой разразилась буря, отголоски которой долетели даже до людских. Старый лорд, отбросив всякую учтивость, сурово попрекал Эйнис ценой их альянса. Он якобы гневался на то, что отдал в кипящий котёл столицы собственного сына и внука вовсе не для того, чтобы первый беспробудно топил рассудок в вине, а второй нашёл здесь лишь свою погибель. И уж совсем не для того, как передавали шептуны, чтобы упрямство принцессы разогнало в ужасе последние остатки верных им лордов. Прямых записей о том разговоре, разумеется, не существует, и пергаменты мейстеров обходят его стороной. Но доподлинно известно, что, покидая её покои, лорд Корлис ледяным, не терпящим возражений тоном озвучил своё главное требование: кресло Дрифтмарка не потерпит пустоты. А потому принцессе надлежало немедленно забыть о гордыне, вспомнить о долге жены и принести его дому нового наследника.

* * *

Они летели низко, над самой водой, так что брызги долетали до подошв сапог Эйнис, а Морской Дым чуть правее и выше шёл за ними, как тень. День был ветреный, с рваными облаками, и солнце то показывалось, то пряталось, пятная залив скользящим светом. Веймор был сегодня в настроении — нервный, рваный в движениях, он то и дело закладывал резкие виражи без всякого приказа, словно проверяя, крепко ли она сидит. Эйнис не одёргивала его. Ей это нравилось: чем злее дракон, тем честнее полёт. Она обернулась. Лейнор держал дистанцию — три корпуса, не меньше, — и его Морской Дым, куда покладистее Веймора, летел гладко, без рывков, будто прогуливался. Солнце выхватило его силуэт — прямая спина, свободная посадка, плащ, перехваченный ремнём, чтобы не бил по бокам дракона, — и Эйнис на мгновение подумала, что так он смотрится неплохо. Даже хорошо. Она хлопнула Веймора по шее, и дракон заложил крутой вираж влево, поднимаясь. Морской Дым повторил манёвр — не так лихо, без вейморовской злости, но чисто, уверенно. Лейнор умел летать, этого у него не отнять. Не как Деймон — тот был в небе как рыба в воде, дышал этим, — но крепко, надёжно, без лишней дури. Он не пытался за ней угнаться, когда она задирала, и не отставал, когда она звала. Ветер усилился. Веймор расправил крылья шире, ловя восходящий поток, и они поднялись выше — туда, где облака цеплялись за чешую, а Королевская Гавань внизу превращалась в грязное пятно у края залива. Отсюда не было видно ни Красного Замка, ни Блошиного Конца, ни крыш, ни людей — только земля, вода и небо, и на мгновение Эйнис выдохнула так, как не выдыхала весь день. Морской Дым подошёл ближе — она услышала это по звуку крыльев. Повернув голову, она увидела Лейнора совсем рядом. Он поймал её взгляд и указал рукой вниз, на берег, коротко и без лишних жестов. На его лице не было просьбы — скорее предложение, спокойное и необязательное: хочешь — сядем, не хочешь — летим дальше. Эйнис стиснула зубы, потому что ей не хотелось спускаться, не хотелось обратно на землю, где всё начнётся заново: мейстеры со своими мазями, фрейлины с их перешёптываниями, Алисента с её молебнами, Рейгар с его тонкими ручками и хриплым дыханием, от которого у неё всё сжималось внутри. Но Веймор уже устал — она чувствовала это по тому, как тяжелели его взмахи, — и холод на высоте начал пробирать сквозь одежды. Она кивнула. Веймор пошёл вниз первым, выбирая место сам, без её подсказки, — скалистый мыс к югу от города, где обрыв уходил прямо в море. Он сел тяжело, скрежетнув когтями по камню, и тут же сложил крылья, уткнувшись мордой в расщелину между валунами, будто вынюхивал что-то. Морской Дым приземлился чуть поодаль — мягче, аккуратнее, — и Лейнор спрыгнул на камни раньше, чем его дракон окончательно улёгся. Эйнис не торопилась. Сидела в седле, вцепившись в ремни, и смотрела на море, хотя смотреть было не на что — серая вода, серое небо, полоска берега. Лейнор стоял внизу и ждал, и она чувствовала его взгляд, но не поворачивалась. Корлис всплыл в мыслях первым — его ровный, хозяйский тон, без гнева и без просьбы, каким он объяснял ей, что ждёт от неё Дрифтмарк. Он даже не сел тогда, стоял посреди её покоев и говорил о наследнике так, как говорят о грузе, который задержался в порту. Вышел, не дождавшись ответа, — потому что ответа и не ждал. Потом была Рейнис. С ней было хуже, потому что Корлису можно было не подчиняться хотя бы в мыслях. Рейнис пришла вечером, без свиты, села напротив, молчала, пока Эйнис сама не заговорила, — и сказала не то, что Эйнис хотела услышать. Сказала, что строптивость стоит ей союзников. Сказала это тихо, без злости, и именно поэтому это задело сильнее, чем любой крик. «Ты умная девочка», — произнесла она напоследок, поднимаясь. — «Но ума мало. Нужно ещё терпение. А его у тебя нет.» Эйнис тогда не ответила. Сидела и грызла ноготь на большом пальце — дурная привычка, которую так и не вытравила из неё септа, — и понимала, что злится не на них, а на себя. Она слезла с Веймора резко, неловко, чуть не подвернув ногу на мокром камне, и едва успела увернуться от его крыла, сложившегося мимо неё тяжёлым ставнем. Не оглядываясь, она поправила куртку и пошла к краю обрыва, мимо Лейнора, словно его тут не было. Он не пошёл следом сразу — задержался у Морского Дыма, потрепал его по морде, что-то сказал тихо, и тот ткнулся ему в ладонь, как собака, ищущая ласки. Лишь потом подошёл, неторопливо, с бурдюком в руке, и встал рядом, не слишком близко, протянув ей кожаное горлышко. — Промочи горло. На высоте сушит. Эйнис взяла не глядя и отпила — кислое, дрифтмаркское, из тех, что Лейнор всегда таскал в седельной сумке, — вытерла губы тыльной стороной ладони и вернула бурдюк. Он тоже глотнул, и какое-то время они стояли молча, щурясь от ветра и глядя на залив, где серая вода мешалась с серым небом. — Скоро назад надо, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Солнце сядет через пару часов и ветер переменится. Она кивнула, поёжилась, обхватив себя руками, и уставилась куда-то мимо моря. Лейнор ждал. Он всегда ждал. Никогда не начинал говорить о важном первым — не потому что не понимал, а потому что давно усвоил, что с ней лучше не торопить. И Эйнис знала, что если она не скажет сейчас, то они так и просидят, пока ветер не переменится, и полетят обратно, и ничего не сдвинется. — Корлис ждёт замену Рейгару на Дрифтмарк, — сказала она наконец. — И чем скорее, тем лучше. Она не смотрела на него, но услышала, как он выдохнул — медленно, сквозь зубы, с таким звуком, будто сдавило рёбра. Пальцы его, лежавшие на бурдюке, сжались. Он долго молчал. Потом сел на ближайший валун, поставив бурдюк между ног, и потёр лицо ладонями — шершаво, с сухим скрипом, словно кожа на щеках задубела от ветра. — В прошлый раз, — сказал он тихо, — нам понадобилось полгода и много доброй воли. Не уверен, что у меня осталось столько же. Эйнис помолчала. Ветер швырнул ей в лицо прядь волос, она убрала её за ухо. — В прошлый раз мы были на Дрифтмарке, — сказала она. — Словно в другой жизни. Там хотя бы никто не стоял над душой… Но это не просьба. Он не ответил. Сидел, уперев локти в колени, и смотрел на свои руки — на ссадины на костяшках, на обломанные ногти, на потёртости от ремней, которые оставили красные полосы на ладонях. — Если Рейгар умрёт... — Он не умрёт, — прервал Лейнор, быстро, почти резко, и впервые за весь разговор посмотрел на неё. Эйнис выдержала его взгляд. — Если, — повторила она, не повышая голоса. — Ты же понимаешь, что тогда будет. Веймонд с его выводком уже ходит по Дрифтмарку хозяином. Я буду королевой без наследника, а ты принцем-консортом без дела. Лейнор отвернулся, и она видела, как дёрнулась его челюсть, словно он перемалывал слова, которые не хотел произносить вслух. Носок его сапога заскрёб по камню, выцарапывая в лишайнике белую полосу. Потом он кивнул — едва заметно, одним движением, не поднимая глаз от камней под ногами. Эйнис подошла к нему и села рядом — плечом к плечу. Толкнула коленом, легко, как в старые времена, и он чуть качнулся, удерживая равновесие, но не отодвинулся. — Ещё один раз, — сказала она тише. — Один. А потом можно будет жить спокойно. Честное слово. Лейнор хмыкнул — глухо, без улыбки, — и потянулся к бурдюку, не торопясь, словно это было самое важное дело на свете. Эйнис перехватила его раньше, не спрашивая, и он отпустил горлышко привычным движением, даже не повернув головы. Кислое вино обожгло ей горло, и она пила долго, запрокинув голову. — И не смей так говорить о Рейгаре, — сказал Лейнор, пока она пила, и голос его звучал уже иначе — ровнее, легче. — Он переживёт нас обоих. Погляди на моего отца — за шестьдесят, а всё ещё плавает в шторм. Веларионская кровь крепкая. Эйнис повела бровью — едва заметно, на долю мгновения, — но ничего не сказала и молча вернула бурдюк. Лейнор тут же приложился к горлышку, допивая остатки. За их спинами послышался тяжёлый скрежет когтей по камню. Веймор поднялся из расщелины и двинулся к ним, медленно, грузно переступая лапами по влажным валунам. Жар от его тела ударил в спину, как из печи, огромная голова опустилась на уровень их плеч. Горячее дыхание обдало затылок Эйнис, влажное, с запахом серы и переваренных внутренностей, и она почувствовала, как дракон втянул воздух, вдыхая её запах, потом — запах Лейнора, и низкий рокот прокатился в его горле, глубокий и спокойный. — Знаешь, — сказала Эйнис, ведя ладонью по чешуе, — его называют Угольным Королём. Но он не угольный. Её пальцы скользнули по сухим, твёрдым чешуйкам, и солнце, выглянувшее на мгновение из рваных облаков, поймало их грани. Там, где издалека казалась чернота, чешуя отливала тёмной, глубокой синевой — цвета толщи океана, куда не добирается свет. Каждая пластинка переливалась, когда Эйнис вела по ней пальцем, как будто под кожей дракона дышало само море. Лейнор, допивший наконец бурдюк до последней капли, перевернул его вверх дном и потряс, убеждаясь, что там пусто, вытер губы тыльной стороной ладони и усмехнулся — уже легко, почти весело, словно тяжёлый разговор остался на другом берегу. — Ну, — сказал он, — как славно, что это останется тайной для всех, кроме меня и тех счастливцев, кого он к себе подпустит. Веймор фыркнул, обдав их обоих тёплым паром. От этого запаха у Эйнис защекотало в носу, и она рассмеялась — коротко, негромко, запрокинув голову. Морской Дым за валунами поднял голову на звук и издал тонкий, вопросительный клёкот, словно спрашивал, что он пропустил.

* * *

      Пока на тёплом юге принцесса Эйнис боролась с придворными тенями, далеко на Севере её сестра вела свою собственную, куда более телесную войну. Ибо как бы отчаянно изгнанница ни тянулась сердцем к снежным просторам Винтерфелла, деве из Красного Замка было весьма непросто пустить корни в промёрзлой земле. Знатные лорды столицы привыкли к бесшумным стайкам прислужников, незаметно меняющих бельё и раздувающих огонь в жаровнях. На Севере же истинная роскошь измерялась жаром главного очага и сытным куском мяса, а не числом учтивых поклонов. Оказавшись лишённой привычной свиты, Ингелия могла бы окончательно сломаться под тяжестью здешнего уклада. Лишь благодаря преданности леди Миры, что наотрез отказалась возвращаться под отцовский кров и осталась верной тенью при своей госпоже, бывшая наследница мало-помалу начала устраивать свой новый быт.       Говорят, однажды, проходя по переходам твердыни, Ингелия брезгливо повела носом и поинтересовалась у фрейлины, что за странная вонь преследует её со вчерашнего вечера. «Печёный лук, миледи», — с трудом пряча усмешку, ответила ей Мира. В Королевской Гавани кухни стояли отдельным строением, и чад от стряпни никогда не достигал королевских ноздрей. В Винтерфелле же, где все постройки жались друг к другу, спасаясь от стужи, запах жареного мяса и луковой похлёбки висел в переходах так же плотно, как холодный сквозняк. Впрочем, запахи с людской кухни были лишь меньшей из бед. Куда тяжелее оказалось свыкнуться с грязью внутреннего двора, где сотни сапог ежедневно месили землю. Подолы её изящных бархатных платьев быстро покрылись коркой из грязи, а тонкий шёлк пришлось поспешно сменить на толстую, непритязательную шерсть. Вскоре ей пришлось усвоить и другой неписаный закон Севера: здешние лорды и их жёны не кичились своим достатком, предпочитая суровую сдержанность кричащему золоту. Сообразив, что богатые рубиновые заколки и тяжёлые ожерелья смотрятся на фоне древних стен Винтерфелла столь же нелепо, как южный павлин в волчьей стае, Ингелия благоразумно заперла свои украшения на дне сундуков. Так, раз за разом отсекая от себя столичную гордыню, южная принцесса училась дышать колючим воздухом Севера. Однако суровые тяготы северного уклада вскоре отступили малой тенью перед вестью куда более значимой. Несколько лун спустя после свадебных празднеств лорд Старк объявил, что его супруга тяжела бременем. Случись подобное на юге, новость немедленно породила бы целый рой пересудов и злых сплетен. Но чертоги Винтерфелла умели хранить чужие тайны от лишних ушей. Здешние лорды и челядь не были падки на сладкий яд интриг, а посему долгожданная новость долго не покидала пределов Волчьего леса. И всё же ни одна тайна не способна жить вечно. Как именно известие просочилось за Ров Кейлин — остаётся загадкой, однако до Королевской Гавани этот слух долетел лишь тогда, когда стан принцессы уже заметно округлился, повелевая швеям спешно расставлять все её тяжёлые платья.       Уже позже шептались, будто Ингелию, невзирая на телесную крепость и небывалую лёгкость, с которой она вынашивала дитя, вновь начали мучить мрачные сновидения. Иные южные лорды небрежно смахнули бы эти муки как обыденную женскую хворь, коей подвержены девы на сносях. Однако северяне, чьи умы всё ещё были неразрывно связаны с чардревами и седыми преданиями Первых Людей, взирали на тревоги супруги своего владыки с ощутимым трепетом.       Дабы унять ночные страхи госпожи, мейстер Люкан не раз предлагал ей успокаивающие настои. Однако Ингелия с пугающим упрямством раз за разом отсылала лекаря прочь вместе с его фиалами. Если верить шёпоту служанок, принцесса тогда с горечью обронила, что на юге её слишком щедро потчевали всякого рода целебными отварами, и поили столь усердно, что она не одну луну брела словно в густом тумане.       Но не одни лишь дурные видения нарушали покой юной леди. Настоящая беда явилась во плоти, спустившись из-за облаков и принеся с собой въедливый запах гари и палёной шерсти. Весть о драконе Итриксе, что лунами ранее скрылся в бескрайних северных пустошах, наконец настигла Винтерфелл — и принесли её на остриях своих вил перепуганные и разъярённые пастухи. Как свидетельствуют хроники, нападение случилось на дальних лугах, в нескольких часах конного хода от замка. Овцеводы как раз сгоняли отары к временным землянкам, чтобы наутро гнать скот в зимние овчарни, когда с неба на них беззвучно рухнула крылатая тень. Итрикс спикировал прямо в гущу блеющего стада. Против пламени, бьющего с небес, смертные оказались бессильны: побросав посохи, пастухи в ужасе попадали в овраги, безмолвно глядя, как дракон пожирает взращённый к грядущему убою скот. Верные пастушьи волкодавы, с отчаянным лаем кинувшиеся на ящера, лишь первыми обратились в пепел.       Дракон Ингелии пировал с неутолимой и гибельной жадностью. Как позже в один голос клялись чудом уцелевшие мужики, сытый ящер забавы ради спалил дотла все их шалаши и лачуги. Русло же ближайшего ручья он щедро закидал наполовину обглоданными бараньими тушами — по-видимому, зверь просто игрался с добычей, словно скучающий кот с пойманными мышами. Напоследок Итрикс задрал трёх крепких тягловых лошадей, в несколько укусов обглодав туши до костей, после чего, тяжело взмахивая дымными крыльями, вновь растворился в студёных сумерках. Лишь когда гулкий рокот драконьей пасти окончательно затих вдали, пастухи осмелились выползти из укрытий. От их полугодовых трудов в тот вечер остались лишь выжженные чёрные проплешины на земле да горсти обугленных костей.       Собрав то немногое, что уцелело, и совершив долгий ночной переход, разорённые люди добрались до врат Винтерфелла ещё затемно, когда замок был погружён в глубокий сон. Этим суровым северянам было совершенно безразлично, что их лорд всё ещё изволит почивать. Гремя железными вилами и размахивая холщовыми мешками, битком набитыми палёной костью, они подняли у закрытых ворот столь неистовый шум, что разбудили собак во всём Зимнем Городке. Когда же стража, продирая заспанные глаза, всё-таки соизволила впустить кричащую толпу во двор, вокруг пастухов мигом собрались зеваки. Все они с нескрываемым любопытством жаждали поглядеть, какую именно плату стребует простой люд с южной леди за столь жаркую трапезу её крылатого питомца.       Лорд Криган, наспех накинув поверх сорочки тяжёлый плащ, немедля принял их в Великом Чертоге. Подле него, хмуро выслушивая ночные жалобы, заняли свои места его верный друг Робард Сервин и вдовствующая леди-мать. Овцеводы же, едва переступив порог, разразились яростными и отчаянными сетованиями. Их земли издревле славились своим суровым укладом, но во все времена главной напастью для простого люда оставались лишь обнаглевшие волки да овечий мор, и ничего подобного этой крылатой гибели они прежде не видывали. Старший из них, потрясая посохом, в голос клялся старыми богами, что ящер непременно пожрал бы и их самих, не сумей они в последний миг укрыться в овраге. Он вопил, что теперь им ни жить негде, ни на ярмарке торговать нечем. Выжженное пастбище насквозь пропахло палёной шерстью, а отравленный гниющими тушами ручей теперь придётся долго вычищать — вот только работников у них раз, два и обчёлся. В доказательство своей горькой доли старик в исступлении вырвал прямо с макушки клок седых волос и швырнул под ноги Кригану, в отчаянии крича, что мало ему было сделаться седым, так теперь этот крылатый демон сделал его ещё и нищим.       Молодой лорд выслушивал эту исповедь в тяжёлом, непроницаемом молчании. Однако, прежде чем Криган успел разомкнуть губы для ответа, дубовые двери стремительно распахнулись. Хотя сам владыка велел не будить супругу в столь ранний час, утаить от неё переполох во дворе оказалось невозможным: различив тревожные голоса, Ингелия, презрев уговоры леди Миры Мандерли, самолично явилась в зал. В то же мгновение все взоры скрестились на её фигуре. Пастухам не понадобилось разъяснений, дабы понять, кто именно предстал пред ними. Без единого слова вины или робости они с глухим стуком швырнули грязный мешок с обугленной костью прямо к её сапогам, и с новой яростью принялись выкрикивать в лицо Ингелии те же самые горькие слова о своём разорении. Один из них, молодой, с обожжённой рукой, замотанной в тряпицу, ткнул в неё пальцем и крикнул: «Глядите, вот она, хозяюшка драконья!»       Лишь властный окрик лорда Старка заставил разгневанную толпу отступить. Криган твёрдым гласом провозгласил, что весь нанесённый убыток будет несомненно и щедро возмещён им из замковой казны. Вдобавок он милостиво предложил пастухам остаться в Винтерфелле, покуда новые лачуги не будут готовы к их возвращению. Вынеся свой суд, Криган замолчал, и тогда чертог погрузился в тягостное ожидание того, как ответит на дерзость простолюдинов принцесса. Подобно любой южной леди, от неё ожидали царственного снисхождения, показного сочувствия или же гневной отповеди тем, кто посмел бросить мусор к её ногам. Но Ингелия, так и не оторвав потухшего взора от высыпавшейся из мешка чёрной кости, не проронила ни единого слова. Она смотрела на обгоревшие позвонки, на череп с провалившимися глазницами, который выкатился из мешка и замер прямо у носка её сапога. Круто развернувшись, дева молча покинула Великий Чертог.       Её уход отнюдь не остудил гневной толпы. Обозлённые пастухи продолжили глухо роптать, и лорду Кригану пришлось спуститься со своего возвышения прямо к ним. Он заговорил с ними вновь — уже тише, находя слова утешения для каждого поодиночке. В тот самый миг седой старик, что прежде яростно метал проклятия, вдруг бессильно рухнул на колени. Гнев окончательно покинул его, уступив место запоздалому осознанию того, сколь чудовищно близко он стоял к драконьему пламени. Он сжался, обхватив голову руками, и затрясся — всем телом, мелко и часто. Мужик зарыдал в голос, и по его изрезанным морщинами щекам покатились горькие слёзы. И тогда молодой волк, презрев всякую лордскую гордость, тяжело опустился на камни рядом с плачущим старцем, силясь привести того в чувство.       Известно, что покинув чертог, принцесса проследовала прямиком в свои покои и более их в то утро не покидала. Однако среди северной дворовой челяди, падкой до чудес, и по сей день гуляет совершенно иная, куда более невероятная история. Источником этой байки стал Робард Сервин. По его собственным — и весьма красочным — заверениям, бросившись вслед за принцессой по поручению молодого волка, он застал во дворе лишь перепуганную стражу да свежие борозды копыт. Узнав о безумной скачке леди наружу, юноша, щедро осыпая всё вокруг проклятиями, мигом вскочил на скакуна и бросился в пугающую предрассветную мглу вдогонку за своей госпожой.       «Я как выскочил за ворота — так и обмер. Темень, хоть глаз коли, а она уже где-то впереди несётся, и только топот копыт слышен. Ну, я вскочил на первую попавшуюся клячу и дёрнул за ней. Молился, врать не стану, всем богам сразу — и старым, и новым, и тем, которых даже не знаю. Потому как нестись галопом в такой мрак — это ж верная погибель. Любая лошадь на первом же гнилом пне себе все четыре ноги переломает, а всаднику тогда и шею заодно. А Ингелия — вы не поверите — мчала впереди так, будто за ней сам Неведомый гонится. Живот у неё уже вон какой, луны в седле не сидела, а гонит коня к лесу, точно всю жизнь только тем и занималась. Я за ней еле поспевал, это я-то, на охоте с восьми лет! Она ж ведь тоже на охотах росла, в Королевской-то Гавани, правду видать говорили.       И вот, скачем. Она завернула за холм — и пропала. Я пришпорил мерина, взлетел на гребень, и тут моя скотина как захрапит, как встанет на дыбы! Я — кувырком с седла, прямо мордой в мёрзлую грязь. Лошадь — только хвост и видел, умчалась, подлая, обратно к замку. Лежу, значит, рожей в земле, и думаю — ну всё, хребет сломал. А потом поднимаю глаза, и у меня душа в пятки ушла. Внизу, у самых валунов, лежит он. Весь бледный, здоровый, как... даже не знаю, с чем сравнить. Как амбар, только с крыльями и зубами. И воняет от него серой и палёным мясом — его, стало быть, вчерашняя трапеза.       А потом этот змей голову поднял — лениво так, будто я ему не интереснее мухи — и заревел. Я вам клянусь, братцы, у меня нутро всё в узел завязалось. Кишки к горлу подступили. Руками траву рву, пальцы в землю загоняю, и лежу — ни жив, ни мёртв. А Ингелия... Ингелия, она спешилась и пошла прямиком к нему. Вот прямиком, как вы сейчас к бочонку идёте. Я лежу и думаю — всё, конец. И мне конец, и ей, и детёнышу в её утробе, и лошадям нашим, и вообще всему. Потому что змей-то заизвивался, крыльями зашуршал, хвостом так хлестнул — земля подо мной ходуном ходила. Я думал, что он её сейчас сожрёт, а потом и до меня доберётся.       Но не тронул. Вот просто не тронул, и всё тут. Она подошла к нему вплотную — я бы мог камнем докинуть, так близко — и встала перед этой мордой. А морда у него, ежели кому интересно, с телегу размером. И стоит она, и молчит, и он молчит. И я молчу, потому что рот открыть боюсь. Мне показалось, что мы так целую вечность простояли. А потом дракон расправил крылья — медленно, тяжко, аж ветром меня по земле поволокло — и взлетел. Я таких крыльев в жизни не видал. И улетел, растаял в облаках, словно призрак какой-то».       Оглушённый пережитым, Робард так и остался лежать в траве, пока над ним не нависла тень Ингелии. «Сир, ваш конь умчал, — произнесла она обыденным тоном. — Как же вы теперь вернётесь?» Позже, согреваясь элем у раскалённого очага, Сервин со смехом признавался, что с великого перепугу не нашёл ничего лучше, чем возмущённо ляпнуть в ответ: «Какой же я вам сир, миледи?!» — ведь, как известно, на суровом Севере не жаловали рыцарских званий. Обратный путь, по его словам, они с леди проделали вдвоём на её тяжело ступающем коне, а лорд Криган лишь добродушно смеялся над этими пьяными небылицами.       Вскоре между супругами вспыхнула ссора. Криган отчитывал жену глухо и тяжело, требуя, чтобы она оставила даже мысли выходить наружу и искать встречи с тварью, что почти сожрала его людей. Служанки потом шептались, что тем же вечером, запершись в своих покоях, Ингелия пролила немало горьких слёз, и свидетельницей её прорвавшейся скорби была лишь верная леди Мира.       Из письма миры Мандерли, отправленного в Белую Гавань её леди-матушке:       «Моя госпожа рыдала в ту ночь так безутешно и горько, что у меня самой разрывалось сердце. Она сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и тряслась всем телом, зажимая рот рукой, чтобы не было слышно, но слёзы всё равно текли, и она не могла вдохнуть, только хрипела, и мне казалось, что сейчас задохнётся. Я всё молила её прекратить, твердя, что от столь глубоких переживаний непременно сделается худо дитяти в её чреве. Она ничего не отвечала, только качала головой, и когда я взяла её за руку, пальцы у неё были ледяные, хотя в комнате топили жарко. Матушка, мне воистину тяжело постичь эту их таргариенскую кровь… Ингелия клялась, будто дракон — это живая часть её души. И что она доподлинно чует, как тяжело ему здесь, а ящер в свою очередь знает, сколь тяжело ей. Принцесса уверена, что Итрикс улетел прочь, дабы отыскать себе новое пристанище и более не отягощать её покой».       Однако сильные душевные волнения и непривычный северный климат редко проходят бесследно, особенно для девы на сносях. Спустя считаные дни после ссоры принцесса слегла. Жар у неё поднялся такой, что простыни вымачивало насквозь, и служанки меняли их по три раза за ночь. Мейстер Люкан и его помощники сбились с ног, покуда Ингелия металась в пылу горячки, бредила на высоком валирийском и звала дракона. Лорд Криган, чьё бессилие пред лицом телесной немощи вылилось в глухое, пугающее ожесточение, подолгу пропадал в лесах, загоняя коней до кровавой пены. Говорят, он возвращался затемно, весь в грязи, и первым делом спрашивал, жива ли ещё его жена. И всё же Ингелия поправилась — также быстро, как и слегла.       Тем не менее после этой лихорадки меж супругами пролегла незримая тень. Быть может, то была горечь недавней ссоры, быть может, тоска принцессы по утраченному Итриксу, а быть может, и сам ледяной замок, что редко кого жалует теплом. Как бы то ни было, но молодой волк предпочёл обществу жены уединение лесных чащоб, а принцесса, оправившись от хвори, всё чаще задерживалась в детской, даже когда там не было нужды.       В пятую луну сто пятнадцатого года колокола Винтерфелла возвестили то, чего с равной долей надежды и первобытного ужаса ждал весь Север: принцесса разрешалась от бремени. Едва воротившись с очередной облавы, лорд Криган был встречен суетливой челядью. Как подобает истинному мужу Севера, он молча удалился в богорощу и долгие часы простоял на коленях пред ликом чардрева. Под сводами же замка тем временем разливалась липкая, душная тревога. Многие были наслышаны, сколь роковым и страшным было брачное ложе для женщин дома Таргариен.       Долгие часы подле измученной принцессы без отдыха хлопотали повитухи да преданная леди Мира. Уж не ведаю, пробудились ли в ту ночь безмолвные Старые Боги, дабы внять мольбам, или же Ингелию укрыла всеблагая длань милосердной Матери, но к исходу ночи замок огласил звонкий плач: принцесса благополучно разродилась крепким мальчиком. Дитя унаследовало от своих северных праотцов холодную синеву очей и тёмные, словно вороново крыло, кудри. Когда же лорда Кригана наконец пустили в покои, слуги божились, будто по обыкновению суровое, вытесанное из цельного камня лицо Старка разгладилось, и он, стоя над колыбелью, долго не мог вымолвить ни слова — только смотрел и, говорят, даже не заметил, что в комнате, кроме него и жены с младенцем, были и другие люди.       Ликование, прокатившееся под сводами Великого Чертога, таило в себе и явный привкус горечи. Ибо на свет явился не просто Старк, а дитя, чьё сердце ровно наполовину гнало по жилам кипящую валирийскую кровь. Иным гордым лордам северных уделов приходилось нелегко скрепя сердце мириться с подобной данностью. Никогда доселе Север столь крепко не привязывал свою судьбу ни к дворцовому коварству Юга, ни к самому Железному Трону. И пока во дворе рекой лился эль, в тёмных нишах замка уже закипал тихий шёпот: вассалы гадали, чем обернётся сие рождение для их снегов, и как именно поглядит на появление столь могущественного наследника ревнивая Корона. Но любые грядущие бури пока что терялись на фоне простого отцовского ликования — новорождённый мальчик был наречён славным, истинно северным именем Эдрик Старк.

* * *

В покоях было темно и тепло. Ставни закрыты, очаг догорал, но жар шёл отовсюду — из стен, из пола, из самого камня, в котором день и ночь журчала горячая вода из источников. Воздух был густой, тяжёлый, пахнущий дымом, сырой шерстью и чем-то кисловатым — то ли молоком, то ли мазями, которыми повитуха обмазывала ей грудь. Ингелия сидела в кресле, закутанная в шкуру до подбородка. Волосы, давно не мытые, липли ко лбу и шее. Под глазами лежали тени, и если бы кто-то сейчас увидел её, вряд ли узнал бы принцессу крови. Эдрик спал. Горячий, тяжёлый, он лежал у неё на руках, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Она смотрела на него. Тёмный пушок на голове, красные сморщенные веки, пальцы, сжатые в кулаки даже во сне. Ничего от неё в этом лице. Ни серебра в волосах, ни фиалковых глаз. Когда он открывал их — редко, ненадолго — они были синие, холодные, северные. Мейстер Люкан говорил, что у младенцев цвет глаз меняется. Ингелия кивала и не спорила, но знала — не изменится. За стеной лаял пёс. Где-то внизу, во дворе, перекрикивались конюхи, и их голоса, грубые, гортанные, долетали в комнату обрывками без смысла. Она прожила здесь уже больше года. К холоду привыкла — он оказался не таким страшным, как пугали на юге; горячие источники в стенах грели лучше любого камина в Красном Замке. К еде привыкла — ячменный хлеб, тяжёлый, с толстой коркой, даже понравился, хотя первые луны она давилась им за ужином, стараясь не показать виду. К людям — тоже. Слуги кланялись ей низко, ниже, чем положено, и Ингелия говорила себе, что это от почтения, а не от страха. Леди Мира однажды сказала, что северяне просто не умеют иначе, что у них всё через молчание и работу, а не через улыбки и комплименты. Ингелия тогда кивнула и решила, что так и есть. Что взгляды вассалов за ужином — не настороженные, а просто сдержанные. Что шёпот за спиной, стихающий, когда она входила в комнату, — это привычка, а не разговоры о ней. Что кухарка, каждое утро ставившая перед ней миску с кашей, не поджимала губы, а просто так выглядела. Боги привели её сюда не просто так. Она в это верила. Эдрик шевельнулся во сне, сморщил лицо и затих опять. Она осторожно поправила пелёнку, и её пальцы задержались на его щеке. Тёплая. Горячая, даже. Кровь дракона, подумала она, и от этой мысли что-то сжалось в груди, горячее и живое. В нём текла кровь Валирии, пусть и спрятанная под тёмными волосами Старков. Отец рассказывал ей, давно, ещё в библиотеке Красного Замка, когда она была девочкой и забиралась к нему на колени, — про песнь льда и пламени. Про то, что мир держится на равновесии двух начал, и что однажды из их союза родится нечто, способное остановить тьму. И вот теперь на её руках лежал ребёнок, в котором лёд сплёлся с пламенем по-настоящему. Первый за тысячи лет Старк с драконьей кровью. Это не могло быть случайностью, думала она. И тут, откуда-то из самого дна памяти, всплыл тот давний сон — тёмная фигура во льдах, высокая, с мечом, который пылал. Тогда, много лет назад, она сказала Кригану, что видела его, или его тень. Но сейчас, глядя на спящего сына, она подумала впервые: а что, если ей снился не Криган? Где-то далеко, за лесами и холмами, за сотнями миль снега и пустоши, Итрикс дышал. Она это чувствовала — не ушами и не глазами, а чем-то глубже, в самом нутре, там, где заканчивалась она и начинался он. Связь не оборвалась, когда дракон улетел. Она лишь растянулась, превратилась в тонкую нить, которая ныла, как старый перелом перед дождём. Иногда по ночам, когда Эдрик спал в колыбели, а за стенами выл ветер, она ложилась на спину и закрывала глаза, и ей казалось, что она чувствует, как он летит — холодный воздух под крыльями, тяжесть собственного тела в вираже, голод. Его голод. Она сжала ребёнка чуть крепче, и Эдрик недовольно дёрнул ножкой. Сын был здесь, тёплый и живой, и она любила его — но где-то внутри, глубоко, всё ещё жила та другая любовь, которая не знала ни слов, ни пощады. Дверь скрипнула. Криган заполнил собой проём, мокрый, тёмный, с грязью на сапогах и плащом, потяжелевшим от влаги. Стянул его и бросил на лавку, не глядя, пока шел к ним. Его взгляд нашёл ребёнка раньше, чем её. Пальцы, грубые, пахнущие кожей и железом, коснулись щеки Эдрика и задержались на мгновение, и в этом мгновении было всё, что Криган Старк никогда не скажет вслух. Потом он выпрямился и отошёл к кровати, и Ингелия снова осталась одна. Сел, принялся стаскивать сапоги — правый не поддавался, и он дёрнул его дважды и выругался — тихо, сквозь зубы. Ингелия смотрела на него, и ей подумалось, что этот человек был ровно таким же честным, каким и немногословным. Одно проистекало из другого: он не говорил лишнего, потому что не видел в этом проку, и не лгал, потому что не умел. Его молчание, тяжёлое и ровное, поначалу давало ей опору — после лет среди людей, чей каждый вздох был расчётом, тишина Кригана казалась роскошью. Но иногда — вот как сейчас, в этой тёплой душной комнате, где он разминал уставшие ступни на краю кровати, а она сидела в кресле с его сыном, — становилось тоскливо. Он был человеком дела. А она сейчас ничего делать не могла. Криган устало потёр лицо ладонями, потянулся к кувшину на столике у кровати, плеснул себе воды, выпил в два глотка и вытер рот тыльной стороной ладони. — Если тяжело, можно сыскать кормилиц, — сказал он, не оборачиваясь. — Мать говорила, в Зимнем Городке есть бабы. Ингелия посмотрела на Эдрика, на его сжатые кулачки, на тёмный пушок, прилипший к виску. — Нет, — сказала она. — Я хочу сама. Криган кивнул и налил себе ещё воды. Надо бы заговорить, подумала она. О чём-нибудь, о чём угодно. Спросить, куда ездил, что видел, как дороги. Ей и вправду было интересно, что у него в голове, — за все эти луны она так и не научилась угадывать. Она уже набрала воздух, уже подбирала слова, когда Криган поставил кувшин на столик, коротко хмыкнул, будто вспомнил о чём-то, и привстал. Его рука нырнула к поясной сумке, брошенной вместе с плащом, и вернулась со свёртком — небольшим, перетянутым шнурком, со сломанной красной восковой печатью, которую Ингелия узнала бы и в темноте. Трёхголовый дракон. Криган выпрямился и впервые за весь вечер посмотрел ей в глаза. — Утром пришло. Ингелия сглотнула. Письмо она отправила давно — ещё до родов, когда живот уже мешал нагибаться, а ноги отекали к вечеру так, что она не могла стоять. Писала отцу. Долго подбирала слова, перечёркивала, начинала заново. В итоге получилось коротко: что наверняка ему уже донесли о скором внуке, что хоть ребёнок и будет носить имя Старк, в его жилах течёт кровь дракона, и что она хотела бы совершить обряд, который совершали для неё — положить яйцо в колыбель. Серебряное или белое. Одно из тех, что они с Эйнис нашли когда-то в потрохах тонущей триархийской галеры. Она протянула руку. Криган молча забрал Эдрика — его огромные ладони обхватили свёрток бережно, будто он держал не ребёнка, а что-то стеклянное, — и отошёл к очагу, покачивая сына с неуклюжей осторожностью. Ингелия развернула свиток. Почерк она узнала сразу. Не мейстерский, не отцовский — острый, стремительный, с нажимом, от которого пергамент в двух местах был продавлен. «Сестра моя, Отец просил передать тебе, что твоё письмо доставило ему большую радость. Весть о внуке тронула его, и он молится за здоровье матери и дитя. Он желает, чтобы юный Старк рос крепким и достойным обоих домов. Что до яйца — отец разделяет твои чувства и понимает, сколь много для тебя значит этот обряд. Однако по зрелом размышлении было решено, что отправлять столь ценную реликвию через тысячу лиг по дорогам, которые, как ты сама знаешь, не всегда безопасны, было бы неосмотрительно. Тем более на Север, где при всём уважении к твоему супругу нет ни одного надёжного мейстера, способного обеспечить яйцу надлежащее хранение. Кроме того, напоминаю, что яйца принадлежат Короне, а не отдельным её детям, сколь бы дороги они нам ни были. Мы все в долгу перед родом, не наоборот. Обнимаю тебя. Не болей. Корми хорошо. Твоя Э.» Ингелия дочитала и какое-то время сидела, глядя на последнюю строчку. Корми хорошо. Она слышала за этими словами голос Эйнис — лёгкий, с усмешкой, которая могла быть и ласковой, и режущей, и ты никогда не знала наверняка. Отец не писал. Отец просил передать. Это могло значить, что он нездоров, или занят, или просто что Эйнис перехватила ворона раньше, чем письмо легло ему на стол. А могло значить, что решение было её. Ингелия знала, что так будет. Знала ещё когда писала. И всё равно в груди кольнуло, будто заноза вошла под ноготь — глубоко, и не вытащить, и всякий раз, когда шевелишь пальцами, напоминает о себе. Она ведь вернула чёрное яйцо. Вырвала из рук Деймона и отдала обратно в Королевскую Гавань, а затем оно легло в колыбель Рейгара. Разве она не заслужила того же для своего сына? Она швырнула свиток на столик рядом с кувшином, откинулась в кресле и медленно выдохнула. Усталость навалилась разом: заныла поясница, загорелась грудь, заломило за глазами. Всё болело, и к этой боли нельзя было привыкнуть, можно было только терпеть. У очага Криган качал Эдрика и молчал. Она знала, что он прочитал письмо — лорд Винтерфелла читает каждого ворона, что садится на его стены. Потом сказал, не оборачиваясь: — Мне клали наконечник стрелы. Ему тоже положу. Ингелия промолчала. Тишина в комнате стала другой — плотнее, острее. Она смотрела в потолок, и в голове, как жернов, проворачивалась фраза: яйца принадлежат Короне, а не отдельным её детям. И чем дольше она её крутила, тем отчётливее слышала за ней не государственный довод, а голос сестры. От этого голоса злость поднималась откуда-то из живота, горячая, бесполезная, потому что злиться на Эйнис было всё равно что пинать камень — себе же больно, а камню хоть бы что. Криган обернулся. Она не видела его лица — он стоял спиной к огню, и свет очерчивал его силуэт, — но то, как он замер, как чуть наклонил голову, означало, что он заметил. — Иди спать, — сказал он. Голос ровный, негромкий. — Я с ним посижу. Ингелия хотела возразить, но тело решило за неё. Она с трудом поднялась на ноги, разом почувствовав, как отяжелел низ живота и резкая боль прострелила поясницу. Ступая неровно, тяжело, она добралась до кровати и рухнула прямо поверх одеяла. Оно пахло овчиной и дымом, и этот запах был таким домашним, что на глаза навернулись слёзы, но она даже не поняла — от боли или от чего-то ещё. Ей нужно было подумать: обдумать ответ Эйнис, вспомнить отца, потянуться мыслями к Итриксу. Но как только висок коснулся прохладной подушки, комната перед глазами поплыла. Тело взяло своё, мгновенно утащив её в глухой, тяжёлый сон, прежде чем она успела сделать следующий вдох.

* * *

      Истлевшие свитки Малого Совета за тот год хранят иные свидетельства касательно того памятного письма. Записи гласят, что прошение Ингелии зачитывалось вслух пред всем Советом. И если верить сухим строкам Великого Мейстера, на том заседании принцессы Эйнис не было вовсе. А сам король Визерис, что прежде не скупился на милости для старшей дочери, первым склонил голову пред отказом лордов, рассудив, что драконьему яйцу нет места в студёных чертогах чужого удела.       Куда более жаркую бурю породило не само послание, а глухое безмолвие Севера. То, что Старки луну за луной пренебрегали столичными пирами и так и не данной клятвой, множило всё больше ядовитого шёпота. Мастер над законами, лорд Джаспер Уайлд, набрался дерзости вслух вопросить, покуда Корона намерена терпеть сию гордыню, ведь за Рвом Кейлин ныне рос первенец с кровью дракона. Этот вопрос так и повис в затхлом воздухе комнаты, ибо лорды спешили перекинуть свои тревоги на иное, пугающе знакомое имя.       Речь зашла о принце Деймоне. Обретший свободу и не связанный более супружескими узами, Порочный Принц вновь стал для лордов Малого Совета той самой занозой, кою надлежало немедля вырвать. Хроники гласят, что утомлённый Визерис с тяжёлым вздохом поинтересовался у советников, где всё это время пропадает его брат. Над резным столом сгустилось тягучее молчание. Лишь в тот миг мужи переглянулись и поняли: принца уже несколько дней не видали ни на дворовом ристалище, ни на пирах. Деймон Таргариен отнюдь не покидал Королевской Гавани, однако его внезапная нелюдимость таила в себе дурное предзнаменование. Как вскоре суждено было уразуметь всему двору, Порочный Принц сторонился чужих глаз лишь за тем, дабы в тишине подготовить свою новую дерзкую выходку.