Сестра моя, Королева моя

      Пока в покоях Малого Совета копилось глухое брюзжание — лорды перешёптывались за спиной короля, но никто не решался говорить вслух, — за стенами Красного Замка назревало иное. Принц Деймон Таргариен, чьё долгое отсутствие вдруг встревожило советников, на деле начал сторониться столичной суеты задолго до того, как его в последний раз видели в тронном зале.       Поначалу, возвратившись из изгнания, Порочный Принц казался на диво покорным. Он исправно делил хлеб и соль за королевским столом, звенел сталью на тренировочном дворе — благоразумно избегая поединков с лордом-командующим Колем — и улыбался так, будто забыл старые обиды. Однако после того, как король Визерис окончательно закрепил права на Рунный Камень за сиром Гунтором Ройсом, оставив вдовца ни с чем по причине бездетности, тень принца стала всё реже падать на дворцовые плиты.       Ожидаемых бесчинств за этим не последовало. Ни пьяных разгулов в Блошином Конце, ни подмётных писем, ни скабрезных сплетен о тайных визитах к принцессе Эйнис или прочим знатным девам. После отъезда гостей с Дрифтмарка принц и вовсе повадился исчезать. Говорили, что он седлал Кровавого Змея и пропадал в облаках на несколько дней кряду. Возвращался он лишь затем, чтобы в тягостном молчании отбыть положенный ужин, бросая на придворных непроницаемые взгляды, а поутру вновь поднимался в небо. Его загадочная нелюдимость пугала лордов куда больше, нежели былые выходки.       Советники один за другим предлагали принцу новую жену — девиц из Редвинов, Ланнистеров, младших дочерей Хайтауэров. Однако король Визерис, чью память всё ещё обременяла горечь первого брака брата, устало обрывал любые обсуждения. Ныне, когда Деймон не обнажал меча, король предпочитал не будить спящее лихо. К тому же всем в Совете было доподлинно известно: ни один указ не заставит Порочного Принца пойти к алтарю против воли.       Однако придворные языки не знали покоя. Поговаривали, что Караксес всё реже бороздит небеса один. На Дрифтмарке леди Лейна Веларион также завела привычку таинственно исчезать со двора. Дева уж не первый год была помолвлена с сыном Морского Владыки Браавоса, но свадьба то и дело откладывалась. Заморский жених оказался беспечным юнцом, щедро рассыпающим отцовское золото, и хитроумный лорд Корлис, по слухам, лишь выжидал благовидного предлога, чтобы разорвать этот союз без урона для чести дома.       Что до принцессы Эйнис — её близость к дяде не угасла, но приняла иную, более тёмную форму. В те дни, когда леди Лейна приезжала в столицу навестить брата Лейнора и маленького Рейгара, эти четверо делались неразлучны, как пальцы на одной руке. Двор замирал, глядя, как они сидят за одним столом, пьют одно вино, хохочут так громко, что слышно в коридорах. Иные шептали, что под покровом ночи эта шайка горланила песни в глухих садах Красного Замка, а принцесса Эйнис и принц Деймон якобы тайком упражнялись на мечах, сжимая в одной руке тренировочные клинки, а в другой — пухлые бурдюки с крепким вином. И, как многозначительно добавляли септоны, лишь одним богам ведомо, чем ещё они занимались за плотно затворёнными дверями.       Толки эти обрели весьма наглядное подтверждение, когда однажды утром принцесса явилась к завтраку с роскошным синяком под левым глазом, едва прикрытым слоем рисовой пудры. На осторожные расспросы Эйнис с небрежной усмешкой обронила, что споткнулась о ступеньку в потёмках. Двор, разумеется, не поверил ни единому слову. Септы, поджав губы, зашептались, не повадилась ли наследница шататься по злачным притонам Блошиного Конца; служанки, краснея до ушей, гадали, не в чьей-то постели ли был заработан сей ушиб; а самые осмотрительные из лордов лишь молча переглядывались, прикидывая, сколь крепкое вино потребно, дабы наутро не помнить, обо что расшиб себе лицо. Королева Алисента, не отрывая глаз от вышивания, с безупречным участием предложила распорядиться, чтобы впредь в коридорах жгли побольше свечей — а заодно, быть может, и в тех покоях, где принцесса имеет обыкновение спотыкаться.       Для простолюдинов же подобные толки послужили благодатной почвой. В Блошином Конце тотчас родились уличные представления на потеху пьяной черни, а по столичным кабакам разлетелись скабрезные куплеты о таргариенской четвёрке. Алара Златослов сохранила один из таких стишков, коим забавлялись в трущобах:       «Под гнилыми навесами, в вонючем ряду,       Где за медный грош пьют бурду на ходу,       Хохочут бродяги, стуча по столу —       Про четверых, что гуляют во тьму.       Есть пара с косами — одна серебром,       Другая — как пламя, да с хитрым нутром;       И змей в сапогах, что к любой ляжет в тень,       И тихий дружок — всё глядит целый день.       То вместе, то порознь — поди их пойми,       То двери закрыты, то крики слышны;       Кому он клянётся — да кто там с кем спит       Да только весь город об этом гудит.       И в Блошином Конце, под визг да под смех,       Их кличут не лордами — просто на смех:       "Четвёрка с причудами, что без стыда —       Делят не власть, а кой-что иногда".»       Искушённые же в интригах умы не спешили внимать кабацким байкам. В тёмных нишах Красного Замка шептали иное: отныне Порочный Принц положил глаз на самого грозного дракона в государстве — леди Лейну. К своим двадцати трём годам дочь Морского Змея достигла истинного расцвета. Менестрели воспевали её необузданную красоту, и при дворе вряд ли сыскалась бы более завидная невеста. И хотя досужим слухам о тайном сговоре Деймона и Лейны так и не нашлось ни единого подтверждения в сухих замковых записях, дальнейшие события лучше любых пергаментов ответили на вопрос о том, куда на самом деле был устремлён взор принца.

* * *

Большой Зал Красного Замка пах свечным жиром и кислым вином. Сотни огней дрожали в шандалах, отчего тени под сводами шевелились, словно живые. Столы сдвинули к стенам, обнажив середину зала — тёмные каменные плиты, отполированные столетием шагов, — и теперь на них кипело действо. Труппа была дешёвой. С дюжину оборванцев с Блошиного Конца — в масках из крашеного холста, в обносках, что лет десять назад, быть может, были чьим-то бархатом. Ни один придворный шут не осмелился бы показать того, что показывали они. В том и был замысел. Начали величественно. Тощий малый с впалыми щеками вышел на середину зала и запел — неожиданно чистым голосом, эхом отразившимся от сводов: «В былые дни, когда драконы правили небом…» Двое других развернули за его спиной полотнище с наспех намалёванными башнями — кривыми, но узнаваемыми. Валирия. Сорок родов. Пламя, гордыня, могущество. Зал притих. А потом началось. Валирийские лорды на сцене — трое маммеров в масках с длинными белыми нитяными париками — принялись драть друг друга за волосы, целоваться взасос и тут же снова драться, визжа и катаясь по полу. Один задрал юбку другому, третий с воплем вцепился первому в зад. Зал нервно хмыкнул. Ещё до того, как певец закончил куплет, на сцену выскочил четвёртый маммер — в нелепом женском чепце, с привязанными соломенными косами, изображая, видимо, Дейнис Сновидицу. «Баба» затряслась в припадке, истошно завопила: «Горим! Печёмся!» — и, схватив за шкирку самого тощего «лорда» в жестяной короне, потащила его за пределы ковра с воплем «Валим!». И вовремя: толстый маммер в маске дракона выбежал на сцену, споткнулся о тканевый хвост и рухнул прямо на кучу-малу оставшихся валирийских лордов. Полотнище с башнями рухнуло следом, накрыв всех разом. Из-под тряпья торчали дрыгавшиеся ноги. Рок Валирии. Несколько мгновений — и спасённый маммер в короне огляделся, подобрал с пола единственный уцелевший «факел» — палку, обмотанную красной тряпкой, — и побрёл прочь. «На Драконий Камень!» — провозгласил он, указав на перевёрнутую бочку в углу зала. Маммер забрался на неё, водрузил корону поровнее, и с комичной торжественностью уставился вдаль, приложив ладонь козырьком. Зал выдохнул смешок — пока негромкий, осторожный. Прошло поколение. Два. Три. И вот… На сцену вышел уже другой — актёр покрупнее, в той же жестяной короне, но теперь на ходулях, отчего его шатало из стороны в сторону. Эйгон Завоеватель. За ним, обнявшись и хихикая с деланной страстью, ковыляли две «сестры-жены» — пышные бабы в платьях, набитых тряпьём на груди и заду, строившие похотливые рожи публике. За их спинами, спотыкаясь и покорно таща их длинные шлейфы, плёлся чумазый мальчишка с накладной чёрной бородой — бастард Орис Баратеон. «Эйгон» запутался в ходулях — одна из «сестёр» подхватила его за шиворот, а вторая звонко шлёпнула по заду. Первая волна хохота пришла снизу — от оруженосцев и мелких лордов у боковых столов. Лорды Коронных земель, которым нечего было терять — ни гордости предков, ни стыда за чужие поражения, — подхватили следом, стуча кубками и толкая друг друга локтями. Но маммеры не остановились. Сначала на сцену выскочил актёр с привязанными к голове оленьими рогами — Штормовой Король Аргилак. Он грозно зарычал, но чумазый «Орис Баратеон» просто пнул его между ног, сорвал рога, нацепил их себе на голову и под улюлюканье толпы утащил за кулисы визжащую «дочь» Аргилака (старую швабру в чепчике). За столом Баратеонов кто-то поперхнулся вином. Затем «Эйгон» на ходулях подковылял к другому «королю» — багровому маммеру в картонной короне и с привязанными щупальцами кальмара на груди. Харрен Чёрный. Тот надувал щёки и колотил деревянным мечом по полу, крича, что стены его не рухнут. «Эйгон» лениво щёлкнул пальцами. «Дракон» подполз на четвереньках и дунул «Харрену» в лицо горстью муки. Тот закашлялся, завертелся и рухнул, задрав ноги. Молодой Десмонд Талли, сидевший у дальней стены окаменел лицом. Его сосед, из дома Блэквудов, молча уставился в кубок. Речные лорды тогда предали Харрена ради Таргариенов, но они помнили его смерть по-другому — не как шутку из муки, а как плавящийся камень и пепел, который до сих пор вымывало дождями из стен Харренхолла. «Эйгон» двинулся дальше, и каждый следующий «король» был нелепее и похабнее предыдущего. «Гарденер» — маммер, обвешанный пучками сена, — бегал кругами, размахивая розой, пока «дракон» не поджёг ему зад пучком дымящейся пакли. Хохот прокатился погромче. «Ланнистер» — в парике из жёлтой пряжи — прятал мешочек с камнями то в штаны, то за пазуху, а когда «Эйгон» щёлкнул пальцами, встал на колени и протянул мешочек обеими руками, скуля: «Берите, берите, только не жгите!» Хохот стал гуще. Тут же на сцену суетливо выскочил ещё один лицедей — с высоченной, нелепой картонной башней на голове. Увидев «дракона», башня подобострастно согнулась пополам, вытащила из-за пазухи расшитую пуховую подушечку и усердно подложила её прямо под зад Завоевателю. Лорд Тайланд Ланнистер на высоком столе побелел и поджал губы, а рыцари Простора отвели глаза. Потом вышел «Старк» — волосатый детина, обмотанный вывернутыми наизнанку овчинами и увешанный сосульками из битого стекла. Он стучал зубами так громко, что слышно было в дальних углах зала, а в руках он тащил кривое белое полено, к которому то и дело прикладывался в слезной молитве. Выйдя, «Старк» сурово нахмурился, постоял, посмотрел на «дракона», глубокомысленно почесался, молча снял корону, сунул её в руки Завоевателю, а взамен нагло схватил лежащие рядом мехи с «вином» и убрёл за полотнище. Это было смешнее всего. Мелкие лорды Коронных земель хлопали себя по коленям, средние — смеялись в кулак. Эйнис, сидящая за высоким столом, чуть приподняла кубок, салютуя пустому месту, где когда-то сидела её сестра. Напоследок выкатился толстый маммер в жёлтом платье — Жёлтая Жаба Дорна. «Дракон» зарычал на неё, но «Жаба» лишь плюнула в него водой из бурдюка, показала фигу и юркнула под ковёр, откуда её так и не смогли достать, как ни тыкали туда деревянными мечами. Кое-кто из средних лордов уже не сдерживался смеяться, но всё ещё опасливо косился на высокий стол. И вот, когда короли прошлого превратились в пыль и шутов, певец взял торжественный, мажорный аккорд. Маммеры суетливо стащили на середину зала гору ярких подушек, укрыв их золотой тканью. На этот «Трон» водрузили самого полного и румяного актёра в сверкающей короне. Он не размахивал мечом и не рычал. Вместо этого он добродушно улыбался во весь рот и щедро раздавал из корзины горячие пирожки. — И пришёл истинный Владыка! — воодушевлённо пропел бард. — Чей кубок всегда полон, чья длань щедра, при ком драконы сыты, а лорды… лорды наконец-то сидят в тепле! Славься, Миролюбивый! Тогда засмеялся Визерис — он хлопнул ладонью по столу, кубок подпрыгнул и расплескал вино по скатерти. Этого хватило. Зал выдохнул с облегчением и взорвался. Высокие лорды, секунду назад напряжённые как тетива, заходились хохотом. Даже Алисента позволила себе тонкую усмешку — выверенную, благосклонную, не коснувшуюся глаз. Сир Кристон Коль, стоявший в тени колонны в белом плаще, не улыбнулся. Он смотрел на маммеров так, как смотрят на вшей, обнаруженных в чистом белье, — с брезгливостью, не допускающей второго взгляда. На боковых столах ещё лежали фрукты и ранний сыр, турнир по стрельбе из лука ждал своего часа во внутреннем дворе. Эйнис сидела чуть поодаль от короля. Кубок с дорнийским красным стоял перед ней полупустым, блики пламени дрожали в тёмной глубине вина. Пальцы её лежали на подлокотнике кресла с показной небрежностью, но если бы кто-то пригляделся, он заметил бы, как она сгибает и разгибает средний палец, снова и снова, беззвучно, словно пересчитывая что-то. Взгляд её был устремлён на сцену, но видела она не артистов. Она видела пустые места. Маммеры взяли перерыв. Усталые, потные, они поспешно перетаскивали реквизит за ширму — мелькали жестяные короны, тканевые хвосты, обгорелая пакля. Двое волокли запыхавшегося «Аргилака» под руки, третий на четвереньках подбирал рассыпавшиеся камни из ланнистерова мешочка. Лорды тем временем хлынули к тарелкам. Слуги вынесли зажаренных свиней — тяжёлых, лоснящихся, с яблоками в пастях, — и гусей, обложенных травами, и блюда с жареным луком, от которого поднимался густой, сладковатый чад. Зал наполнился гулом голосов, шарканьем ножей и звоном кубков. Эйнис дёрнула за рукав проходившего слугу. Тот налил ей ещё вина. Еда ей в горло не лезла. Она медленно оглядела зал из-под полуопущенных век. Алисента сидела по правую руку от короля, оживлённо беседуя с дальней родственницей из Староместа — тощей женщиной с лисьим лицом, в платье цвета зелёного мха, — которую отец каким-то пеклом надоумил посадить прямо за высокий стол. Визерис, раскрасневшийся от вина и от собственного смеха, воодушевлённо рассказывал что-то Лионелю Стронгу, размахивая куриной ножкой, как скипетром. Десница кивал с терпением человека, который слышал это уже в третий раз. За малым столом сидели дети Алисенты. Место Эйгона пустовало — он вскочил с места, едва маммеры откланялись, и исчез куда-то в толпе слуг. Зато Эймонд невозмутимо выковыривал из тарелки Хелейны медовые фиги, а та не замечала, рассматривая что-то у себя под столом. Алисента, не прерывая разговора с родственницей, бросала на них быстрые, привычные взгляды. Эйнис откинулась в кресле и посмотрела назад. За её спиной, в глубине зала, мрачно громоздился Железный Трон. Клинки его ловили дальние огни, и тусклое мерцание ползало по ним, как живое. Никто не садился на него во время пиров, но он присутствовал — тяжёлый, молчаливый, как старый пёс, что лежит у двери и смотрит на каждого входящего. С её стороны высокого стола было пусто. Неподалёку, чуть позади, стояла её фрейлина, леди Сабелла, — высокая, узкоплечая девушка, которая смотрела на Эйнис с привычной тревогой в серых глазах. Впрочем, у Сабеллы всегда был тревожный вид — она тревожилась за сквозняки, за выбор вина, за складку на платье, — и Эйнис давно перестала отличать, когда тревога означает что-то, а когда — ничего. Глаза её скользнули по пустым местам рядом. Деймона нет. Лейны нет. А Лейнор, хоть и клялся не опаздывать, опаздывал. Эйнис отпила вина — тёплого, горького — и внутри у неё зрело нечто ледяное и жгучее одновременно. Деймон и Лейна тоже обещали прийти. Ей было интересно, что бы они сказали на этот фарс — Деймон, наверное, оскалился бы и назвал маммеров бездарностями, а потом велел бы повторить сцену с Харреном. Лейна просто рассмеялась бы — громко, открыто, как всегда. Но их не было. На мгновение она поймала на себе чужой взгляд. Сир Кристон Коль смотрел на неё из тени колонны — не мигая, с каменным лицом, с тем выражением, которое она не могла прочесть и от которого хотелось швырнуть в него кубком. Эйнис наигранно развернулась к нему всем телом и уставилась в ответ — прямо, с ленивым вызовом. Коль выдержал секунду. Две. Потом медленно отвёл взгляд куда-то в сторону и шмыгнул носом. И в этот момент кто-то потянул её за рукав. Она повернула голову, недовольно цокнув языком, и увидела перед собой Эйгона. Румяного, растрёпанного, с блестящими глазами и винным пятном на дублете. Мальчишка стоял, нахмуренно теребя рукав, поджимая губы — словно не до конца понимал, зачем подошёл. Он то смотрел на неё, то отводил взгляд куда-то в сторону маммерской ширмы, то снова возвращал. Эйнис томно вздохнула. — Чего тебе? Эйгон собрался. Она видела, как он стиснул кулаки — мелко, по-детски, — и поднял на неё глаза. — Это ты прогнала Ингелию? — выпалил он. Голос хотел быть ровным, но сорвался на последнем слоге. — Да? Эйнис замерла. На мгновение что-то шевельнулось у неё под рёбрами. Потом она рассмеялась, коротко, сухо, и чуть не поперхнулась вином. — Иди-ка ты, — она махнула кубком в сторону малого стола, — за свой стол. А то Эймонд твои медовые фиги доест. Эйгон не двинулся. Он стоял, уперев подбородок вперёд, и щёки его пылали уже не от вина — от обиды, горячей и плохо спрятанной. Расхрабрился, понял она. — Ты её прогнала, — повторил он, и на этот раз голос был твёрже. — Чтоб теперь тут вместо неё сидеть. Мы должны были пожениться. А теперь что? Что-то дёрнулось у Эйнис в груди — резко, зло. Потому что это была неправда. Потому что Эйнис не прогоняла, а осталась, и именно ей пришлось собирать то, что сестра бросила. Она подалась вперёд — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы оказаться на расстоянии шёпота. Лицо её окаменело. — Я её не прогоняла, — прошипела она тихо. — Она сбежала. Потому что не могла больше смотреть на твою рожу. — Пауза. Короткая, расчётливая. — И знаешь что? Я её понимаю. Эйгон не отступил. Он стиснул челюсть, покраснел ещё сильнее — до ушей, до шеи, — но смолчал. Глаза его были мокрыми, хотя ни одна слеза не скатилась. Секунду он стоял так — маленький, кривогубый, набычившийся. Потом дёрнул руку вперёд, выхватил у неё кубок — резко, дерзко, расплескав вино ей на пальцы — и, развернувшись, зашагал прочь, к малому столу, сутулясь и сжимая добычу обеими руками. Алисента обернулась. Эйнис это почувствовала раньше, чем увидела — взгляд мачехи коснулся затылка, как ледяной палец. Она подняла глаза. Алисента смотрела на неё через плечо — молча, с тем выражением, которое не было ни гневом, ни обвинением, но обещало и то, и другое. Секунда. Две. Потом Алисента развернулась обратно к своей родственнице, и разговор продолжился, словно ничего не было. Эйнис раздражённо отвела взгляд в сторону. Пальцы, мокрые от вина, липли к подлокотнику. Она думала о своей глупой сестре. О том, как она бросила их всех — и отца, и двор, и её — и сбежала, как трус, к своему северному мужу, в свои снега. Эйнис хотела бы не помнить её лица. Но помнила. И от этого горечь во рту становилась только сильнее. В этот момент за её спиной послышались быстрые шаги. Лейнор появился запыхавшийся, с наспех приглаженными волосами и чуть съехавшей рубахой, которую он торопливо заправлял на ходу. Он скользнул на место рядом с ней, наклонился и поцеловал её в висок — коротко, привычно, для вида. Его рука на мгновение легла ей на плечо и тут же убралась. От него повеяло сладкими духами и тёплым мёдом — и чем-то ещё, что Эйнис не стала разбирать. — Прости, — выдохнул он, наливая себе вина и делая длинный глоток. — Рейгар капризничал. Кормилица… Он осёкся. Его взгляд — быстрый, внимательный, несмотря на показную рассеянность — скользнул по её лицу, и что-то в нём изменилось. Он огляделся. Его пальцы, обхватившие кубок, чуть замедлились. — Они не пришли, — сказала Эйнис. Лейнор помолчал. Потом отпил немного, поставил кубок и повернулся к ней. — Придут, — сказал он. — Лейна… — Не знаешь ли ты, — перебила Эйнис, и голос её стал тише и острее, — где твоя сестра? Лейнор выдержал паузу. Он не отвёл взгляда — и это, подумала она, было лучшим, на что он был способен. — Они придут, — повторил он ровно. Эйнис хотела сказать ещё что-то — едкое, но не успела. За ширмой загрохотало, и тощий певец уже выходил на середину зала, откашливаясь на ходу. Зал зашевелился — ножи и вилки замерли, кубки застыли у губ, лорды развернулись к сцене. На этот раз маммеры вышли иначе: ни ходулей, ни жестяных корон. Двое актёров — один в алом, другой в золотом — встали друг напротив друга, и певец объявил моральные пьесы — о пороках и добродетелях. Первая — о Похоти и Гордыне. Зал загудел в предвкушении. Эйнис не смотрела. Она повернулась к Лейнору, но тот уже отвёл глаза — осторожно, примирительно, и теперь смотрел на сцену с показным интересом. Она откинулась в кресле и пальцы её, ещё липкие от вина, снова принялись за свой беззвучный счёт на подлокотнике. Зал смеялся. Огни дрожали. Тени дышали под сводами. И никто — ни Эйнис, ни Лейнор, ни хохочущий Визерис, ни настороженная Алисента — не заметил, как в дальнем конце зала тихо отворилась боковая дверь, и в неё, стараясь не привлекать внимания, скользнул сир Харвин Стронг. Он быстро шёл к высокому столу с лицом человека, который принёс дурную весть.

* * *

      То скромное празднество, что принцесса Эйнис изволила устроить, породило после немало ядовитых пересудов. И хотя само застолье во многом текло своим чередом, появление уличных лицедеев — о выступлении коих никто из гостей не ведал вплоть до того мгновения, как они ступили в зал, — встретили взыскательные лорды с ледяным презрением. Мелкие же рыцари и простые лорды от души хохотали, щедро запивая мясо крепким вином. Для иных мужей, чья спесь росла наравне с их родословными, пища в тот вечер обращалась в пепел: столь вульгарным и, что пугало куда сильнее, нарочито издёвочным выдалось сие представление. В затенённых нишах замка тут же зашептались о том, что принцессе впредь не следует доверять устройство высоких собраний, ибо её изощрённый ум явно питает слабость к кабацкой низости.       Для самой Эйнис все эти кривые усмешки и осуждающие переглядывания в тот вечер перестали что-либо значить. То, о чём двор станет шептаться лишь луны спустя, наследница услышала едва ли не первой. Сир Харвин Стронг, бесшумно приблизившись к её креслу, принёс оглушающую весть: вдали от посторонних глаз принц Деймон пересёк клинки со слабосильным браавосским женихом леди Лейны и хладнокровно убил того в поединке. Костолом полушёпотом добавил, что принц и дочь Корлиса намерены немедля обвенчаться. Сама же Лейна просила передать это принцессе, заклиная ту хранить тайну и не тревожиться о её судьбе.       Двор ещё некоторое время пребывал в блаженном неведении. Для большинства лордов Порочный Принц совершил лишь то, что делал обыкновенно — без лишних слов воспарил в небеса на своём змее. Многие сановники лишь облегчённо вздыхали, слепо полагая, что мрачная тень изгнанника более не омрачит их трапез. И хотя по дворцовым галереям вскоре поползли слухи о том, что Деймон на деле сбежал в заморские земли вместе с дочерью Морского Змея, прямого подтверждения тому не находилось. Одно было верно: с того самого дня ни древняя Вхагар, ни Кровавый Змей более не появлялись над водами Черноводного залива.       Лишившись прежней свиты и шумных увеселений, наследница престола обратила взор на те заботы, коими доселе пренебрегала. Хроники гласят, что принцесса стала куда чаще переступать порог детских покоев. Был ли сей порыв продиктован пробудившимся материнским долгом, или же пустотой, оставшейся после участившихся отплытий сира Лейнора на Дрифтмарк, судить трудно. Как бы то ни было, присутствие матери послужило юному Рейгару лучше мейстерских пиявок: затяжная хворь его наконец отступила. Принц всё ещё рос на диво тихим и безучастным, однако лицо его налилось живым цветом, а пища более не вызывала отторжения.       Вскоре причина этого внезапного благолепия обрела куда более телесные очертания. Принцесса занемогла утренней слабостью, и служанки шутили, что она теперь бегает к отхожему месту чаще, чем в септу. Спешно привезенный с Дрифтмарка мейстер Герардис торжественно подтвердил то, о чём придворные прачки шептались не первую неделю: наследница носит второе дитя. Эта весть пролилась на тревоги Малого Совета сладким бальзамом. Король Визерис приободрился настолько, что обронил за трапезой неосмотрительную шутку: ежели женская половина его дома и впредь станет столь исправно нести бремя, заявил он, то вскоре в каждом замке Вестероса, от северных снегов до просторских нив, на месте лорда непременно будет сидеть по Таргариену. Алисента, сидевшая по левую руку, тогда не улыбнулась, но и не поморщилась — что, пожалуй, было красноречивее всяких слов. На Дрифтмарке Морской Змей и принцесса Рейнис, едва получив ворона, также перевели дух и закатили щедрое пиршество. Сира Веймонда, как услужливо отмечают записи кастеляна, туда отчего-то не пустили и на порог.       Что же до принца Эйгона, то, достигнув своего десятого года, мальчишка неожиданно возомнил себя взрослым мужем. После памятного балагана с уличными лицедеями за ним стала водиться привычка настойчиво требовать кубок с разбавленным вином не только в большие праздники, но и за всякой будничной трапезой. Подобное кичливое распутство, впрочем, оставалось без должного осуждения двора. В галереях поговаривали, будто королева Алисента негласно рассылала воронов верным лордам Штормового Предела и Утёса Кастерли, прощупывая почву для помолвки первенца, однако эти планы оборвались где-то во тьме Малого Совета. В те луны, когда жизнь Рейгара висела на волоске, столичные интриганы едва ли не впрямую сватали Эйгона его сестре Хелейне, полагая сие решённым делом. Но чудесное исцеление младенца мигом смело эти разговоры с доски.       Сам же Эйгон, что по летам уже вполне годился в пажи какому-нибудь славному лорду, служить не изъявлял ни малейшей воли. Предоставленный самому себе, принц шатался по садам и пыльным чердакам замка, ведя дружбу с сыновьями мелких прихлебателей. Примечательно и то, что с отбытием Ингелии из столицы Эйгон всё реже изволил спускаться в Драконье Логово. Солнечный Огонь, покинутый своим седоком, откровенно тосковал. Журналы драконохранителей за те годы пестрят однообразными заметками о том, как золотой дракон подолгу и жалобно ревёт во тьме пещер, однако его призывы из раза в раз оставались без ответа.       Как бы там ни было, бремя материнства едва ли умерило кипучую натуру принцессы. Возобновлённые было упражнения с тренировочным клинком под началом сира Харвина Стронга вскоре вновь сошли на нет. Иные придворные списывали сие на её тяжелеющий стан, другие же с язвительной уверенностью твердили, что виной всему стали косые взгляды знати. При дворе редко упускали случай напомнить между делом, что рыцарь этот доводится старшим сыном Деснице, и что столь высокий пост достался не без прямого участия наследницы. И что сам Десница, как многие напоминали, уже давно запустил руки в золотые карманы Веларионов.       Оставшись без верных соратников, двое из коих бесследно растворились за узким морем, а третий казался всецело поглощённым заботами Дрифтмарка, принцесса обнаружила избыток праздных часов. Дворцовый уклад для знатной дамы обыкновенно не предполагал иных трудов, кроме кропотливого сидения над вышивкой в женских покоях, однако Эйнис подобный удел всегда претил. Вместо иголки с нитью она обратила взор на те дела, что во все времена мужской ум благоразумно старался скрывать от женских глаз. С поразительной забывчивостью вычеркнув из памяти собственные недавние растраты — будь то непомерные издержки на перевооружение Городской Стражи или ковка дорогостоящих доспехов, ныне пылящихся без дела, — принцесса внезапно начала громогласно сетовать на оскудение королевской казны. Её главной мишенью сделался мастер над монетой, лорд Лиман Бисбери. Он, конечно не привык, чтобы какая-то девица тыкала пальцем в его приходные книги. Отныне наследница появлялась в его заваленных пергаментами чертогах едва ли не чаще, нежели под открытым солнцем, методично донимая лорда дотошными расспросами о притоке и убыли казначейского золота. Бисбери кряхтел, вытирал пот с лысины и бормотал что-то о «неженском любопытстве», но книги показывал.       В эти изнурительные походы по приходным спискам она неизменно волокла за собой самого Десницу. Своё бесцеремонное вмешательство в счётные книги Эйнис умело приправляла показным «женским недомыслием», кротко сетуя на то, что её девичий ум никак не возьмёт в толк столь мудрёные мужские расчёты. Принцесса, впрочем, всякий раз невинно добавляла, что ею движет лишь тяга к знаниям, ибо когда-нибудь в грядущем ей всё одно придётся нести это бремя на собственных плечах. Лорд Лиман, человек опытный, только вздыхал и кивал, но те, кто видел, как Эйнис складывала в уме столбцы цифр, не сомневались: «девичий ум» её работал быстрее, чем счётные доски казначейства.       Вскоре эту страсть принцессы полной мерой изведал на себе и сам король. Среди слуг зародилась дерзкая шутка: коли с утра на пороге отцовских покоев показалась Эйнис, стало быть, к закату его милости непременно понадобятся горячая ванна с травами да спешный визит Великого Мейстера Меллоса. Ибо со своими непрошеными советами и расспросами наследница донимала короля куда чаще, нежели иная благочестивая дева бьёт поклоны в септе. То она громко сетовала на непомерные траты столичного двора, требуя урезать расходы на пиры, то настойчиво твердила, что Королевский тракт надлежит мостить шире прежнего. А порой и вовсе намекала, отбрасывая всякую учтивость, будто звонкая монета вместо казны порой оседает в чужих лордских карманах. От таких бесед Визерис обыкновенно делался не в меру сварлив и клял всё на свете до самой ночи. Спасаясь от её визитов, король вдруг воспылал небывалым терпением к мелким просителям и часами высиживал в тронном зале, стал подолгу затворяться ради молитв, а то и вовсе прятался под сенью деревьев в дальних садах — туда Эйнис почти никогда не забредала.       Покуда на юге Эйнис изводила короля заботами о казне, на суровом Севере её сестра избывала скуку иными затеями. Юный Эдрик рос крепким и здоровым мальчиком, и леди Ингелия взяла за правило подолгу прогуливаться с ним как по внутреннему двору Винтерфелла, так и по улицам Зимнего городка. Задерживаясь у лавок местных торговцев, она с показной щедростью скупала меха да резные деревянные игрушки, не упуская случая явить простому люду их будущего лорда. В этих хождениях принцессу неизменно сопровождали верная леди Мира Мандерли — пышная молодая северянка, что, вопреки родной крови, вечно зябла и куталась в меха пуще самой южанки, — и лорд Сервин, что с недавних пор сделался едва ли не постоянным гостем в чертогах Старков.       Слуги то и дело примечали, что леди Винтерфелла не находила себе места, и она всё чаще подолгу и в одиночестве засиживалась в богороще, под сенью чардрева. Вскоре и обычные прогулки наскучили Ингелии. Однажды она искренне удивила супруга новой дерзкой прихотью: принцесса вознамерилась отбыть к самому восточному побережью, дабы отыскать своего пропавшего дракона. Лорд Криган на это ответил хмурым и непреклонным отказом. Но леди Винтерфелла не отступала и изо дня в день продолжала донимать мужа уговорами. Чаще всего эти стычки вспыхивали за вечерними трапезами. Со временем присутствующие за столом научились тихо подниматься со своих мест и покидать зал при первых же признаках разгорающейся ссоры. Двор уже крепко усвоил: препирательства сии продлятся подолгу, а завершатся — как, опуская глаза, смущенно перешёптывались служанки — лишь за крепкими дверями лордских покоев.       Упорство принцессы взяло верх: лорд Криган уступил её прихоти, однако наотрез отказался отпускать жену в столь дальний путь одну и настоял на том, что поедет подле неё. Изначально чета Старков порешила обойтись малой свитой, дабы двигаться налегке и не терять времени. Но чем ближе подступал день выезда, тем шире разрастались сборы. При дворе кто-то мудро напомнил, что молодой лорд Винтерфелла ещё ни разу со дня смерти отца не объезжал северные твердыни, дабы лично поглядеть в глаза своим знаменосцам. Сам старый лорд Рикон совершал большой северный объезд так давно, что Криган тогда едва ли перерос возраст пажа.       Посему замысел отыскать строптивого зверя мало-помалу обернулся долгим смотром вассальных земель. К назначенному часу во дворе замка собрался изрядный строй числом в полсотни душ. Подле лорда выстроились два десятка верных мечей, а следом тянулись конюхи, слуги, кашевары да пара крепких телег, гружёных снедью и шатрами. В свите лорда ехали и его верный товарищ Робард Сервин, и неизменная леди Мира. Примкнули к процессии и все трое кузенов Кригана, коих сочли весьма неразумным оставлять без хозяйского присмотра в Винтерфелле: добродушный увалень Бенджен, вечно роняющий то кубок, то поводья; угрюмый Брандон, что не размыкал рта сутками и глядел на мир так, словно тот задолжал ему лично; и задиристый Элрик, неугомонный спорщик, готовый затеять состязание хоть с придорожным столбом. В дорогу тронулись верхами. Леди Ингелия, наотрез отказавшись трястись в повозках обоза, предпочла остаться в седле, дабы делить тяготы конного перехода вровень с мужами. Маленького Эдрика, разумеется, в столь долгий путь не взяли — он остался в замке под надзором леди Джиллиан и целой стайки хлопотливых нянек. Как подсчитал мейстер, весь объезд должен был занять по меньшей мере три долгие луны.       Перво-наперво путь их лежал на юго-восток, через угрюмые, продуваемые ветрами холмы, к чертогам дома Хорнвудов. Дорога растянулась на девять ночей. Ворон с вестью прибыл заранее, посему хозяева успели приготовиться: лорд Хорнвуд лично встречал сюзерена у ворот со всем подобающим почтением.       В тот же день в главном чертоге закатили щедрый пир. Хозяева кормили на славу — дичь, свежий хлеб, тёмный мёд и крепкий эль. Радушие Хорнвудов оказалось столь велико, что перед отъездом Старкам всучили пару бочонков мёда и эля, а в придачу отдали двух добрых скакунов, суля присылать ещё. На следующий же день устроили охоту, на коей лорду Кригану пришлось попеременно выслушивать то лай гончих, то жалобы хозяина земель. Лорд Хорнвуд горячо сетовал, что соседи-Болтоны вновь норовят отхватить себе их леса да угодья, и требовал от сюзерена прояснить северные границы. В противном же случае, мрачно сулил лорд, они скоро примутся резать друг друга, хотя лукавые Болтоны, как водится, станут всё отрицать. Но забава сия запомнилась двору иным: леди Ингелия изволила охотиться наравне с мужами. Принцесса на диво ловко держалась в седле, умело гнала свору, а каждая её стрела без промаха разила дичь. Слухи об этом ещё долго гуляли по чертогам Хорнвудов. Многие лорды с почтительным уважением кивали ей вслед, осторожно подмечая, что дева-то оказалась отнюдь не так изнежена, как от неё ожидали.       С женской же половиной замка дела поначалу обстояли иначе. Угрюмая леди Хорнвуд за первым пиршественным столом не измолвила принцессе ни единого слова. Однако вечером, когда благородных дам оставили наедине у жарко натопленного камина, хозяйка вдруг оттаяла. Под треск сосновых поленьев они просидели до глубокой ночи. Леди Хорнвуд призналась, что пуще всего жаждет дать своим дочерям тот лоск и выучку, коими славились девы Королевской Гавани. Младшая из Хорнвудов, девчушка лет восьми, до того пленилась белокурой гостьей, что беспрестанно липла к её подолу и ловко ускользала от нянек. Ингелия дала хозяйке твёрдое слово: коли девочки подрастут, она охотно возьмёт их к себе во фрейлины.       Пробыв в этих гостеприимных, пропахших дымом и сосной чертогах пять ночей, наутро процессия Старков тронулась дальше. Теперь их конный путь пролегал через Бараньи Лбы прямиком на север — к суровым Болтонам. И именно этой поездки весь двор Старков ожидал с куда большим напряжением, нежели остальных.       Путь к землям Болтонов занял около семи ночей. У берегов Рыдальницы их ход изрядно замедлился. Накануне там пролился тяжелый ливень, отчего конная тропа обратилась в вязкое месиво. На переправе одна из телег с провизией накрепко увязла в грязи, а её деревянное колесо жалобно хрустнуло под тяжестью поклажи. Пока плотники наспех стягивали ось ремнями, дабы та выдержала хотя бы до ближайшего замка, отряду пришлось разбивать лагерь прямо у воды.       Вечером, когда продрогшие всадники сгрудились у костров, Ингелия неожиданно завела долгую речь. Принцесса поведала о том, что именно на этих берегах в минувшие века разразилась великая битва. Она в завораживающих подробностях рассказывала, как Теон Старк плечом к плечу с Болтонами насмерть бился с завоевателями и как их объединенные силы разгромили вторгшееся войско андалов. Следом повесть перешла к иным деяниям Голодного Волка: как он на собственном флоте пересёк Узкое море, дабы разорить и предать огню земли Андалоса, как ходил за Стену усмирять одичалых и как беспощадно карал непокорных вассалов. Завершая повествование, южанка многозначительно добавила, что к владыкам Дредфорта, куда они ныне держат путь, надлежит относиться с величайшей осмотрительностью, памятуя в равной степени как об их былых заслугах, так и о новых злодеяниях. Большинство северян уже не раз слышали эти истории, но принцесса вела рассказ столь искусно и с такими примечательными деталями, что даже бывалые гвардейцы слушали ее, затаив дыхание, — и никто в ту ночь не сомкнул глаз, покуда Ингелия не закончила.       Когда из серой пелены тумана проступили очертания Дредфорта, стало ясно, что сия мрачная твердыня с её высокими стенами и массивными башнями почти ни в чём не уступает Винтерфеллу. Каменные зубцы крепости нависали над воротами, скалясь на вошедших, точно клыки затаившегося хищника. Вскоре правота Ингелии подтвердилась: едва встретив процессию, лорд Торрен Болтон щедро рассыпался в извинениях. Владыка сетовал, что подлый ворон из Винтерфелла до них якобы так и не долетел, а посему замок оказался не готов к визиту сюзерена. Однако лорд Торрен тут же добавил с притворной бодростью, что люди они расторопные, и к вечеру всё непременно устроят в лучшем виде.       И впрямь, к ужину столы в главном чертоге уже прогибались от тяжести блюд. Но как бы ни силились хозяева, атмосфера пира разительно отличалась от недавнего приема у Хорнвудов. В зале улыбались скупо и неискренне, а молчали куда чаще, чем перекидывались словами. Мяса на столах было в избытке, веселья же — ни капли. Никаких охот и излишних увеселений в честь высоких гостей здесь не устраивали. Вместо этого лорд Криган удалился в покои Торрена Болтона для короткой и весьма холодной беседы. Как гласят записи, речь шла о податях, и Криган не упустил случая заметить — при всей своей хвалёной расторопности Болтоны отчего-то то и дело запамятовали выплачивать вассальный долг в срок.       Сыновья Торрена на пиру восседали за высоким хозяйским столом, всем своим видом выказывая мрачный нрав своего дома. За весь вечер они не проронили ни единого слова учтивости ни Старкам, ни даже собственным вассалам, спешно приглашённым для виду, лишь угрюмо и тихо переговаривались меж собой.       Но истинное внимание Ингелии привлекла Роанна Болтон, единственная дочь лорда Торрена. Она не удостоила беседой даже собственных братьев; дева хранила ледяное молчание, лишь неподвижно и до жути пристально наблюдая за Ингелией.       Причина этой жгучей неприязни не являлась загадкой ни для кого в Дредфорте. Как подтверждает в своих записках мейстер Люкан, за показным радушием лорда Торрена крылась многолетняя уязвлённая гордость. В былые годы лорд Торрен всерьез надеялся породниться со Старками, предложив свою дочь в жены молодому лорду Кригану. Сама же Роанна, говорят, явившись тогда в Винтерфелл, уже мнила себя полноправной хозяйкой замка и была свято уверена, что покои сюзерена вскоре станут её собственными. Но та помолвка так и не состоялась. Теперь же, глядя на светловолосую южанку, занявшую место, которое она считала своим, дева не могла скрыть обуревавшей её обиды и злобы. Дредфортские служанки то и дело зло перешёптывались по углам: «Явилась же на нашу голову эта принцесса! Уж была бы обручена с кем другим, ан нет, не сиделось ей на своем юге — примчалась сюда и увела лорда Старка. За кого же теперь выдавать нашу Бледную Вдову?»       Разумеется, Ингелия не могла не заметить этого тяжелого, неотрывного взгляда. Вскоре она разузнала всю подноготную северной девы. Просветил принцессу не кто иной, как Робард Сервин, который, при всей своей крепкой хватке, порой был падок на слухи, интриги и додумки не хуже иной столичной фрейлины.       Роанна Болтон была старше принцессы на четыре года, и к моменту своих неудачных смотрин в Винтерфелле она уже носила вдовьи одеяния. Её рождение в своё время стоило жизни леди Болтон, отчего лорд Торрен так и не проникся к единственной дочери теплыми отцовскими чувствами. С ранних лет девочка отличалась донельзя скверным нравом, и отец предпочёл сбыть её с рук при первой же возможности, поспешно выдав за лорда Ладда Уайтхилла по прозвищу Бледный.       О том, как жилось леди Болтон при дворе в Вершине, ходило немало грязных кривотолков, кои, впрочем, никто не спешил подтверждать открыто. Роанна так и не понесла от мужа, зато быстро снискала славу неистовой распутницы. Злые языки болтали, что она не пропускала мимо ни одного конюха или статного торгаша, всякий раз с легкостью запрыгивая к ним в постель. Дошло до того, что лорд Ладд начал исправно пороть супругу за блуд, а однажды, если верить самым тёмным слухам, и вовсе отдал её на утеху собственным стражникам, презрительно бросив: «Коли она ненасытна, словно сука в течку». Впрочем, брак этот продлился недолго: лорд Уайтхилл скоропостижно скончался, переломив спину при падении с коня на охоте. Овдовевшая Роанна вернулась в родные чертоги, получив от челяди прозвище «Бледной Вдовы» — не только как память о покойном супруге, но и за её извечно бледное, исполненное мрачного несчастья лицо. По возвращении отец тщетно пытался выдать её замуж повторно. Все те, кто прежде разносил вести о дурных забавах его дочери, вдруг подозрительно замолчали навсегда — но ни один лесной лорд так и не послал за ней ворона. Венцом же этих неудач и послужил отказ Кригана Старка. С тех пор Роанна жила при дворе Болтонов безмолвной тенью, и никто в Семи Королевствах не ведал доподлинно, что именно таилось в её мыслях.       Старки не задержались в Дредфорте надолго, и уже на третий день отбыли. Щедрыми подношениями Болтоны при отъезде не отличились: они лишь выделили обозу новую телегу взамен той, у которой треснуло колесо, да сухо выплатили ту сумму монет, что давно задолжали Винтерфеллу. И хотя за закрытыми дверями кабинета лорд Торрен клялся Старкам в верности, после их отбытия он позволил себе дерзость в кругу приближенных. Болтон желчно оборонил, что нынче у них завелась южная принцесса, да только без своего зверя. И не дай боги, ухмыльнулся он, эта тварь замерзнет в их краях — ибо тогда Железный Трон непременно обратит на Север свой карающий взор.       Дальнейший путь лежал к Кархолду. Дорога петляла среди мрачных лесов, отчего отряду приходилось продвигаться донельзя медленно. За эти недели в глуши исчезла всякая разница между дворянами и простыми стражниками. Лорд Криган, с юности презиравший пиетет, каждый вечер сидел у огня с конюхами и охраной, хлебая из их солдатского котла. Принцесса же неотступно находилась рядом с мужем. Иной раз она сама помешивала похлёбку, и тогда её белые руки пачкались сажей, а служанки, округлив глаза, переглядывались. Леди Мира при виде этого всякий раз ахала и порывалась отнять черпак, бормоча, что принцессе негоже, — а после тихо садилась в сторонке и строчила очередное письмо матушке в Белую Гавань, сетуя, должно быть, на грязь, холод и дикие повадки здешних мужей.       От скуки ли, или же из непритворного любопытства, собравшиеся у костров то и дело просили леди Винтерфелла поведать им ещё какую-нибудь историю. Ингелия никогда не отказывала; её память цепко хранила сотни прочитанных строк из библиотек Красного Замка. За походные ночи она пересказала им десятки старых легенд, говоря то о гибели Валирии, то о ройнарах, то о забытых деяниях Первых Людей. Робард Сервин тогда со смехом приметил, что к возвращению домой вся их свита сделается не иначе как учеными мужами, и половине конюхов после придётся по памяти пересказывать эти столичные мудрости своим домашним. И, глядя на то, как затуманенные костным дымом стражники ловили каждое слово принцессы, в этой шутке была своя правда.       Но за этими беседами скрывалась немалая тревога — лордам было хорошо известно, что в Кархолде Старков ожидал отнюдь не теплый прием. Годы назад дядя Кригана, Беннард Старк, пожелал прибрать к рукам весь Север. Молодой волк отсек мятежному родственнику голову, а троих его сыновей — Бенджена, Брандона и Элрика, что ныне следовали в походной колонне — сохранил в Винтерфелле как заложников. После той казни Маргарет Карстарк, вдова изменника, в слезах и бешенстве умчалась под крышу отчего дома. В Кархолде по-прежнему властвовал её отец, старый лорд Озрик, и память у него была крепка.       Лорда Старка встретили пышно, но приветствовали с привычной северной резкостью. Едва Озрик Карстарк вышел во двор, он окинул взглядом сюзерена и сипло буркнул: «Дожил я всё ж таки до лет, когда сопляк привозит мне моих собственных внуков, пока мой старый зад ещё протирает лордское кресло!» Во дворе дружно загоготали.       Какое-то время хозяева пытались сохранять гостеприимство, но едва за столом осушили первые кубки, как старая неприязнь вырвалась наружу. Вдова Беннарда не выдержала и в полный голос накинулась на Кригана. Трясясь от гнева, Маргарет кричала племяннику в лицо, что тот предал мечу плоть от плоти своей, тогда как её муж желал лишь блага Северу и во всём был прав. Не стесняясь в речах, она яростно попрекала сюзерена тем, что Королевская Гавань исправно тянет с них последние соки. Король Визерис, кричала вдова, слишком уж любит закатывать пышные пиры да турниры, только с какой стати Север должен за них платить, коли у самих лордов крыши текут, а золота в казне давно не водится. Воздев дрожащую руку в сторону сереброволосой гостьи, Маргарет на весь чертог выкрикнула: «Так коли у нас теперь есть своя южная принцесса, может хоть она замолвит за нас словечко своему королю-отцу?»       Оскорбление тяжело повисло над столами, грозя обернуться обнаженной сталью. Кто-то из людей Карстарков уже положил ладонь на рукоять меча, но лорд Озрик рубанул воздух ладонью — и те замерли. Дабы хоть как-то унять дочь и замять зреющую вражду, лорд Озрик обратился к сюзерену напрямую. Сославшись на дряхлые кости, старик попросил проявить милость и оставить в Кархолде хотя бы старшего из внуков, Бенджена, чтобы воспитать из него лорда. Криган, не желая проливать свежую кровь из-за старой глупости своего дяди, решил Карстаркам уступить. Как знак доброй воли лорд Старк согласился оставить Бенджена, однако жестко отрезал: младшие братья по-прежнему будут пребывать в Винтерфелле, и это решение никто не посмеет оспорить.       И всё же нравы Севера подчас переменчивы, точно холодный ветер: едва миновала буря, как былые споры потонули в гуле хмельного застолья. Старший из кузенов, Бенджен, отныне освобождённый от бремени заложника — то ли от радости, то ли от нежданной тоски по старым товарищам — сделался удивительно обходителен — хотя обходительность его по-прежнему выходила боком: то он опрокидывал кубок на скатерть, заливая эль соседям на колени, то влетал плечом в дверной косяк на потеху всей зале. Очарованный дорожными рассказами Ингелии, юноша то и дело таскал южанку к матушке и деду, пытаясь расшевелить замковый двор. Однажды Бенджен и вовсе неосторожно брякнул, что сроду не думал, будто заносчивая принцесса с юга окажется занятнее всех здешних девок — за что немедля отхватил от возмущённой матери тяжёлый подзатыльник. Звук получился звонкий, и даже старый Озрик усмехнулся в бороду.       Пробить ледяную стену равнодушия леди Маргарет принцессе так и не удалось: вдова Беннарда лишь сурово поджимала губы, окатывая гостью недобрым взглядом. Она сидела за столом, словно статуя скорби, и к её тарелке никто не решался подкладывать еду — всё равно оставалось нетронутым. Зато старый Озрик отнёсся к южанке с куда большим интересом. Лорд одобрительно кивал её речам, расспрашивал о здоровье маленького Эдрика и то и дело пускался в байки о том, как сам лорд Криган едва пешком под стол ходил, но уже тогда скалился не хуже молодого волка. Лишь двое младших, коим предстояло возвращаться в Винтерфелл заложниками, не разделили благодушия брата. Брандон, верный себе, не проронил ни слова — лишь ковырял ножом столешницу с каменным лицом, точно вырезая на дубе счёт обидам. Элрик же оскорбился шумнее: он задирал каждого встречного гвардейца, затевал споры из-за пустяков и дважды чуть не сцепился со своими же людьми на заднем дворе.       Пробыв в чертогах Карстарков добрых семь дней, свита Старков наконец перевела дух. Кормили тут от души, а по вечерам, как того любил старый лорд Озрик, барды затягивали столь задорные северные песни, что в пляс пускались даже конюхи.       Венцом же гостеприимства стала настоящая охота. Здешние чащи были куда глуше и суровее тех, что окружали Винтерфелл, посему и зверя тут травили иного. Лорд Озрик, невзирая на преклонные лета, вознамерился поднять из берлоги бурого медведя. Оставив многих в замке, старик лично повел мужчин на травлю, взяв с собой лишь самых надежных следопытов.       Оставшись под сводами Кархолда, Ингелия просиживать время без дела не пожелала. Выйдя во двор, леди Винтерфелла сама бросила вызов оставшимся гвардейцам, устроив состязание по стрельбе из лука. Забава, поначалу казавшаяся невинной случайностью, быстро увлекла двор. К немалому удивлению присутствующих, принцесса пускала стрелы поразительно метко и дошла до финала нос к носу с Брандоном и Элриком. В конце концов победа досталась Элрику — и тот, раздувшись от гордости, не преминул объявить об этом всякому, кто имел уши, включая замковых псов. То ли южанка благоразумно уступила, дабы потешить задиру, то ли тот и впрямь оказался непревзойдённым стрелком.       К вечерним сумеркам во двор с триумфом въехали охотники. Добычей их оказался медведь поистине исполинских размеров, коих Ингелия отродясь не видывала. Старый Озрик, нимало не кичась, приказал освежевать чудище и искусно выделать шкуру, торжественно пообещав преподнести густой медвежий мех в дар южной принцессе.       Под конец их гостевания казалось, будто давние распри окончательно улегли на дно кубков, уступив место доброму взаимопониманию. Старый Озрик провожал сюзерена искренне растроганным, во всеуслышание заявив, что перед самой смертью ему наконец-то довелось по-настоящему отдохнуть да вспомнить молодые годы. Сам лорд Криган тоже изрядно оттаял: после успешной медвежьей травли с его сурового лица стёрлась всякая привычная мрачность.       Отдохнувшая процессия двинулась дальше на север, держа путь к Последнему Очагу — родовой твердыне Амберов. На прощание Карстарки щедро ссудили обоз свежей провизией и выделили в подмогу с десяток своих людей, коим так или иначе нужно было ехать в те же края.       Оставив позади густые перелески, отряд выбрался на широкие равнины. Не успело солнце озарить холодный горизонт, как небеса содрогнулись. То был вовсе не раскат грома, как многие подумали поначалу, а оглушительный первобытный рев. Кто-то из людей Карстарков в ужасе закричал, указывая дрожащим пальцем в низкие утренние облака. Там, словно призрак, сквозь густой туман вынырнул крылатый силуэт. Дракон пронесся прямо над головами всадников, оглушая равнину рокотом. Карстарки, отродясь не видавшие подобных чудовищ, в панике припали к стылой земле. Закаленные же гвардейцы Винтерфелла держались в седлах прямо и вида не подавали, хотя колени у каждого второго тряслись так, что стремена звенели.       Завидев в небесах знакомую тень, Ингелия едва усидела в седле. Принцесса тут же указала рукой вслед улетающему чудищу и спросила, какие земли лежат в той стороне. Робард Сервин немедля ответил, что зверь взял курс прямиком на Тюлений залив, и берег уже не так далек. Услышав это, Ингелия была готова тут же сорваться с места в галоп, однако Криган вовремя преградил ей путь. Как здраво напомнил жене лорд Старк, их северное «недалеко» на деле означает изнурительную скачку в два, а то и три дня.       Посовещавшись, лорды рассудили так: основная процессия неспешно проследует до ближайшей таверны на тракте, о коей рассказали люди Карстарков, а Криган с супругой и тремя верными мечами спешно отправятся к морю. Так всё и вышло. Вскоре крошечный отряд из пяти всадников растворился в утренней дымке, взяв след крылатой тени.       Криган не солгал — всадникам потребовалось ровно два дня, прежде чем в лицо им пахнуло соленым влажным ветром. Всё это время принцесса гнала лошадей без остановок, не желая терять время на привалы. И вот, едва вдали замаячила свинцово-серая полоска сурового моря, небеса над уступом вновь раскололись от грохота. Итрикс стремительно спикировал из-за туч, рассекая студеный воздух с небывалой скоростью.       Зверь тяжело обрушился на землю прямо перед отрядом, вскинув когтями комья влажной почвы. Лошади Старков, обезумев от животного ужаса, с диким ржанием встали на дыбы. Гвардейцы благоразумно осадили скакунов и отступили назад, позволив одной лишь Ингелии приблизиться к дракону на своих двоих. Чудище несомненно узнало свою всадницу, однако находилось на взводе: Итрикс грозно шипел и извивался, с силой обрушивая длинный хвост на землю, отчего у северян каждый раз ёкало сердце. Зверь казался вполне здоровым, хотя и заметно исхудал за время скитаний в диких краях. Дракон двигался живо, хищно, а из его пасти при каждом выдохе валил такой горячий пар, что вскоре отряд и их исполинский спутник потонули в густом, непроглядном тумане.       Вскоре, однако, угрожающее шипение сменилось более мягким, гортанным рокотом. Сквозь редеющий пар северяне узрели поистине поразительную картину: хрупкая принцесса ласково гладила чудовище по чешуйчатой морде, наговаривая ему нечто на совершенно непонятном языке. Робард Сервин, коему уже доводилось лицезреть подобное зрелище в Винтерфелле, с нескрываемой гордостью выпятил грудь колесом. Держась к дракону приметно ближе остальных, он не без хвастовства бросил гвардейцам: «Смотрите в оба, братцы, как он сейчас в небо рванет. Да штаны держите крепче, чтоб ветром не сдуло!»       Как рассказывал позже всё тот же лорд Сервин, Ингелия пробыла подле дракона не меньше получаса. Принцесса тихо говорила со зверем и даже попыталась зайти сбоку, явно намереваясь взобраться на спину. Однако седла там более не оказалось — ремни, должно быть, давно оборвались в скитаниях по диким землям. К тому же сам Итрикс, несмотря на довольное урчание, то и дело изворачивался, решительно не подпуская всадницу к своим бокам.       Вопреки пылким пророчествам Сервина, оглушительного взлета так и не случилось. Наконец леди Винтерфелла на прощание коснулась морды зверя и вернулась к отряду. На её лице играла легкая улыбка. Не пускаясь в объяснения, она лишь обмолвилась, что они могут ехать дальше. Когда отряд тронулся прочь от берегов Тюленьего залива, гвардейцы то и дело тревожно косились за спины, перешептываясь меж собой. Говорят, лорд Криган, пустив коня бок о бок с Ингелией, прямо спросил, что всё это значит. Южанка безмятежно ответила, что Итрикс сыт и в полном порядке, а посему сейчас за ними не последует.       Воссоединившись с обозом и переждав холодный дождь в придорожной дыре, что звалась таверной лишь по недоразумению, северяне двинулись дальше.       Когда колонна поднималась на один из холмов, Ингелия заметила вдали длинную полоску безжизненных пустошей и осведомилась, чьи владения там лежат. Лорд Криган, заметно помрачнев, пояснил, что в той стороне раскинулся Новый Дар — обширные угодья, значительная часть коих прежде находилась под рукой Амберов. В свое время королева Алисанна вынудила Старков уступить эти обжитые земли — целые деревни с крестьянами, веками исправно платившими подати Винтерфеллу, — Ночному Дозору. Предки Кригана сочли это оскорблением не себе — своим вассалам. По словам Кригана, за минувшие десятилетия это высочайшее пожалование обернулось для Севера настоящим проклятием: ослабевший Дозор оказался неспособен защищать столь широкую границу. Спасаясь от жестоких набегов одичалых, крестьяне побросали поля и бежали под защиту крепких стен Амберов и Карстарков. С тех пор эти владения окончательно обезлюдели, а деревни их сгнили в запустении.       Близость диких земель тотчас сказалась на походном укладе. Опасаясь засад одичалых, верные мечи лорда Старка отныне ехали с обнаженной сталью у бедра, а вперед то и дело высылались конные разведчики. На ночных привалах лагерь более не смыкал глаз: половина отряда каждую ночь держала глухой дозор. Сам Криган без лишних слов облачился в тяжелую кольчугу, кою не снимал даже отходя ко сну, и все взрослые мужи незамедлительно последовали его примеру.       Дальнейший путь впрямь пролегал мимо нескольких мёртвых селений. Как позже рассказывали служанки, принцесса была потрясена открывшимся ей запустением. Глядя на почерневшие остовы сожжённых хижин и провалившиеся крыши убогих лачуг, южанка воочию увидела ту суровую правду Севера, о которой прежде лишь мельком читала в дворцовых фолиантах.       Путь к землям Амберов оказался самым долгим и изнурительным. Не зря их владения по сей день именуют Последним Очагом — чем дальше к северу продвигалась процессия, тем глуше становились чащи и тем пронзительнее делался холод. Ветер здесь дул без остановки, пробирая до костей даже под толстыми мехами. В дороге многих подкосило: люди начали хворать один за другим. У одних шла носом кровь, других тряс озноб так, что зубы выбивали дробь, третьих выворачивало наизнанку прямо в сёдлах. Хотя с отрядом следовал лекарь, против этой беды он был почти бессилен, ибо причиной её служила не дурная кровь, а лишь изнурение вперемешку с вечной северной сыростью. Тяжелее прочих слегла леди Мира Мандерли — та, что и в погожие дни куталась в три меха, теперь билась в жестоком ознобе. Верную спутницу принцессы сразила тяжёлая горячка, и вскоре её стал мучить надсадный, глубокий кашель. Ингелия, не гнушаясь, сама выхаживала фрейлину, пока та ехала в телеге, по самые уши укрытая толстыми мехами.       Лишь на двадцатую ночь из предрассветной дымки наконец проступили очертания Последнего Очага — замка по-северному грубого, огромного и мрачно нависавшего над долиной, точно исполинская тень. Стены его были сложены из тёмного камня, и даже при свете дня они казались мокрыми от вечной измороси. Амберы были загодя готовы к визиту сюзерена. Как узнала позже Ингелия, многие в замке втайне надеялись, что она прилетит на драконе. Старики ещё помнили, как их земли посещала королева Алисанна на своей Среброкрылой, и хотя очевидцев тех времен в живых почитай не осталось, легенды о крылатых богах передавались в этих чертогах из уст в уста.       Впрочем, к самой Ингелии Амберы поначалу отнеслись с холодным почтением. В этих краях Таргариенов чтили прежде всего за их зверей, а ныне южанка предстала перед ними не как драконья наездница, а лишь как супруга Кригана Старка. Сама же принцесса была истинно поражена, когда хозяева вышли встречать гостей у ворот. Едва завидев их, она шепотом осведомилась у мужа, не великаны ли живут под его началом — каждый из Амберов был не ниже двух метров ростом, отличаясь небывало широкими плечами, густыми бородами и яростным взором.       Лорд Амбер приветствовал Старка в полном боевом облачении. Басистый, громогласный, он едва не обрушил наземь стены своим радостным ревом: «Наконец-то Старк пожаловал в Последний Очаг!» — и немедля заключил Кригана в крепкие объятия. При виде же принцессы великан на миг замялся, точно не ведая, как величать гостью столь редкой крови, но после глубоко поклонился и пригласил «её милость» под свой кров.       Всякое напряжение в тот вечер было сметено исконным северным гостеприимством. Заболевших немедля передали в руки опытных лекарей, кои божились поставить их на ноги за считанные дни, а остальные гости поспешили в жаркие парные, смывая с себя дорожную грязь. Пар в предбаннике стоял столбом, мокрые веники хлестали по спинам, и когда северяне вываливались наружу красные, как раки, их дыхание клубилось в холодном воздухе. Следом начался пир в Медвежьем Зале — и вот тут уж столы стонали под тяжестью жаренного на вертелах мяса и караваев хлеба, а тёмный, почти чёрный эль лился из бочек нескончаемой рекой. Жир с мяса стекал по подбородкам, и к концу вечера половина пирующих сидела с расстёгнутыми поясами. Весь вечер певцы затягивали сказания о Брандоне Строителе и о том, как дом Амберов долгие века хранил верность Винтерфеллу. Едва первые бочонки опустели, северяне прямо в зале затеяли состязания. Амберы были великие охотники до борьбы, и под восторженные выкрики гвардейцы лорда Старка сошлись в схватке с лесными гигантами. Метание же топоров благоразумно решили отложить до утра, дабы в хмельном угаре кто-нибудь ненароком не лишился головы.       Прослышав о том, что Карстарки давеча хвастались сюзерену самой крупной дичью на всем Севере, лорд Амбер возмутился не на шутку. На следующий же день хозяин Последнего Очага, не принимая никаких возражений, велел снаряжать огромную охоту, дабы воочию показать лорду Старку, где на самом деле водится истинно крупный зверь. К удивлению Ингелии, на травлю позвали и её — как выяснилось, в здешних краях в охоте нередко участвовали и женщины. Впрочем, принцесса от этой забавы по какой-то причине благоразумно отказалась. «Устала с дороги», — сказала она, но служанки потом шептались, что видела она, как свежуют медведя, и кожа у неё сделалась зелёной, как мох.       Именно под суровыми сводами Последнего Очага южанка впервые в полной мере осознала, сколь разительно Север отличается от иных королевств Вестероса: здесь, на краю обжитого мира, менее всего пахло пустыми южными любезностями. Оставшись в замке, Ингелия много и со страстью беседовала с леди Амбер, крепкой и статью ничуть не уступавшей мужу женщиной. Хозяйка охотно рассказывала о набегах одичалых и делах Ночного Дозора. Из этих долгих разговоров Ингелия вынесла для себя главное: северяне смертельно устали от дикарей. И это был не вопрос пустой прихоти, а сама разница меж жизнью и смертью, с которой непременно надобно что-то делать — вот только что именно, южанка покуда не ведала. Видя её молчаливое замешательство, леди Амбер лишь тихо добавила: «А я подскажу, чего делать. Пойти да перебить эту заразу всю разом. Они и так наворовали наших баб да детворы и пожгли амбаров больше, чем мы можем стерпеть». То и дело леди Амбер прямодушно сетовала на то, что принцесса совсем не смыслит в суровой северной жизни, но тут же без всякой злобы или стеснения обещала: ежели южанка задержится подольше, она сама быстро доведёт её ум до должного порядка.       Лорд Криган тем временем неотлучно находился подле лорда Амбера. Однажды они отбыли в богорощу Последнего Очага, под сень ликов чардрев. Там лорды долго обсуждали положение дел на Стене и далеко за её пределами. Как Ингелия позже выпытала у мужа, зашел у них разговор и о Таргариенах. Великан Амбер со свойственной ему прямотой высказал сюзерену всё, что думает о железном троне, южных королях и их драконах. И Криган, проявив полное понимание, во многом с ним согласился. Но Старк тотчас осадил вассала, напомнив, что одна из упомянутых отныне — его жена. Выслушав это, лорд Амбер ничуть не смутился и лишь честно пошутил: дескать, либо она сделается истинным Старком, либо весь Север того и гляди сделается южным. На эту грубоватую насмешку Криган твердо заверил великана, что второго не произойдёт никогда. Когда же Ингелия позднее выслушала пересказ этой беседы, она лишь добродушно улыбнулась и заметила, что, как бы там ни было, в лояльности Амберов своему сюзерену Криган сомневаться не имеет ни малейшего права.       Эти дни не прошли для Ингелии впустую: глубоко заинтересовавшись делами на Стене после разговоров с леди Амбер, принцесса настойчиво просила мужа обдумать поездку на саму Стену в грядущем, дабы увидеть всё воочию. Единственным, что изрядно смутило воспитанную на южных законах принцессу, стали мрачные слухи. Поговаривали, что верные своим грубым традициям Амберы всё ещё практикуют Право Первой Ночи — старый обычай, строжайше запрещенный еще королевой Алисанной. Однако Криган на тревожные расспросы жены об этих вольностях лишь безразлично отмахнулся.       В чертогах Последнего Очага состоялся не один пир, и всякое застолье выдавалось шумнее и раздольнее предыдущего. Дабы сгладить остроту своего южного происхождения, принцесса отныне старалась проводить больше времени в беседах с леди Амбер, а также с кузенами Кригана — Бендженом и Элриком. Но в один из таких вечеров, когда певцы едва допели очередную балладу о Первых Людях, Ингелия неосторожно попросила рассказать что-нибудь о Долгой Ночи. Слова её упали в Медвежьем Зале, как камни в замерзший пруд. Мгновение — и смех стих, кубки замерли у губ, и даже лорд Амбер, который минуту назад оглушительно хохотал, вдруг прикусил язык. Тишина навалилась такая тяжёлая, что стало слышно, как потрескивают головешки в очаге и где-то далеко за стеной воет ветер.       Лорд Амбер, медлительно отпив эля из кубка, окинул принцессу тяжелым взглядом и спросил в лоб: правда ли то, что болтают люди, будто её милости снятся особые, непростые сны? Ингелия, притихшая под десятками суровых взоров, была вынуждена поведать залу о своих видениях, ибо увиливать от столь прямого вопроса было бы немыслимо. Её голос в мёртвой тишине звучал тонко и одиноко, как струна, которую вот-вот порвут. И если при южном дворе эти рассказы сочли бы не более чем бредом от перепоя, то северяне слушали принцессу с угрюмым вниманием. Хозяева Последнего Очага лишь молча кивали в густые бороды и переглядывались, твердо соглашаясь с тем, что всё именно так и грядёт впереди.       Когда же стараниями местных лекарей большая часть захворавших встала на ноги, долгий визит подошёл к концу. Получив в дорогу щедрые дары — медвежьи шкуры, ещё тёплые и пахнущие зверем, рыбную солонину и свежих лошадей, — процессия Старков наконец распрощалась с Последним Очагом и повернула обратно. Всадников ждал утомительный путь домой. И ни одна душа в том обозе тогда не ведала, сколь неотвратимо меняется их судьба. Ибо покуда леди Ингелия медленно продвигалась навстречу дому, везя с собой крепкие северные союзы и вызревшие замыслы, в далёкой Королевской Гавани уже начинали с треском рушиться последние опоры, удерживавшие этот мир в шатком равновесии.