Сестра моя, Королева моя

      Удостоверившись, что перебирать запылившиеся свитки казначеев — дело пустое, принцесса Эйнис вскоре оставила душные залы Мастера над монетой. Вместо этого её всё чаще видели у городских причалов: среди бочек с солёной рыбой и тюков шерсти, провонявшей морем и тухлой водой, принцесса подолгу толковала с грузчиками, старыми шкиперами и лодочниками — с теми, с кем водила дружбу ещё на Дрифтмарке.       Придворные дамы лишь брезгливо кривили губы. Однако именно эти вылазки вскоре породили бурю. Принцесса стала донимать Совет с новой силой, вооружившись уже не цифрами на пергаменте, а собственными глазами: она лично видела, что причалы гниют, а их опоры крошатся в труху. Более того, она утверждала, будто королевские зернохранилища ломятся от мешков с клеймом Простора, тогда как в отчётах лорда Бисбери цена на это зерно значилась втрое выше той, что называли шкиперы в портовых тавернах.       При дворе её речи встречали с вежливой снисходительностью, пряча за ней глухое раздражение. В кулуарах лорды язвительно замечали, что наследнице престола не пристало рыться в портовой грязи и спорить о мешках с мукой, точно базарной торговке. Скачки же цен, уверяли они короля, — дело обыденное, подвластное воле гильдий да морским штормам, кои не подчиняются даже драконам. Тем не менее, никто из сановников не решался осадить наследницу в открытую — отчасти из почтения к её титулу, но ещё больше страшась вступать в пререкания с леди, носящей под сердцем дитя, за чьей спиной незримо высились мачты Дрифтмарка.       Вскоре эти толки сменились: от сгнивших досок взор принцессы обратился к септам. Она заявила, что золото, которое из года в год щедро отсыпалось из казны на раздачу милостыни, к самим нищим почти не доходило. Городские септоны, вторя ей, лишь качали головами да вздыхали о скудных подаяниях, в то время как на дворцовых пергаментах милосердие короны значилось щедрыми пожертвованиями.       На последующих заседаниях Малого Совета Десница принялся выносить эти неудобные вопросы на суд лордов. Мужей, что несли ответственность за передачу золота Вере, спешно призвали к ответу. Многие из них в прошлые годы водили тесную дружбу с лордом Лиманом Бисбери, однако ныне, встречая их просящие взгляды, мастер над монетой лишь усердно изучал стол.       Поговаривали и об иных странностях, коим прежде отчего-то не придавали значения. Эйнис твердила, что число слуг и стражников в замковых книгах изрядно превосходило тех, кого в действительности видывали при дворе. Вскоре «лишние» имена стали исчезать из замковых книг десятками. Лорд Лионель сухо объявил сие следствием небрежности писцов, утверждая, будто записи годами не получали должной правки и хранили имена давно почивших или покинувших службу мужей.       В коридорах Красного Замка это породило лишь недовольный шёпот. Наследницу, чья воля угадывалась за действиями Десницы, всё чаще упрекали в том, что она рушит привычный уклад придворной жизни ради мнимых заслуг. Впрочем, находились и те, кто трактовал сие всеобщее возмущение совершенно иначе. Наиболее проницательные шептуны лукаво подмечали, что гнев иных лордов проистекал из пустых кошельков, а вовсе не из благородной тоски по былым временам.       Простому же люду тонкости казначейских дел были и вовсе неведомы, но вскоре и на улицах Королевской Гавани стало расти недовольство. Когда на рынках взлетели цены на рыбу и хлеб, а городская стража сделалась придирчивее, мелкий люд, по своему обыкновению, связал эти тяготы с переменами при дворе. В тавернах стали ворчать, что с тех пор, как прежняя наследница покинула столицу, дела пошли худо, а новые порядки не приносят ничего, кроме суеты и дороговизны.       Примечательно, что на заседаниях Малого Совета сама принцесса более не присутствовала. Эйнис жаловалась на спёртый воздух в палатах и предпочитала проводить часы у прохладных дворцовых фонтанов, в тиши своего кабинета или же воспаряя в небеса. По её собственным заверениям, дитя не причиняло ей беспокойства. Однако злые языки — то ли из раздражения её вседозволенностью, то ли из подлинных наблюдений — без умолку твердили иное. По их словам, принцесса нисколько не тяжелела станом, а, напротив, болезненно исхудала, лишилась крепкого сна, сделалась плаксивой и мрачной, а кубок с вином не покидал её рук ни за чтением, ни за трапезой.       Великий мейстер Меллос, известный своей осмотрительностью, записал тогда:       «Её милости надлежит соблюдать строжайший покой и отвергнуть всякие мирские тревоги, ибо мы все помним, сколь много сил отняли у неё прошлые роды, а равно и то, каким слабым и немощным уродилось её первое дитя».       Свидетельства её фрейлин, как и более поздние записи мейстера Герардиса, этих опасений не подтверждают. Единственное, в чём твёрдо сошлись и Меллос, и Герардис, так это в настоятельном совете оставить полёты на драконе. Эйнис, однако же, советам не вняла и порой всё ещё седлала Веймора, оставаясь в воздухе по несколько часов кряду.       Доподлинно известен случай, разыгравшийся однажды за вечерней трапезой. Король Визерис в очередной раз принялся наставлять дочь, пространно сетуя на её беззаботность и неосмотрительность. Королева Алисента поддержала супруга и мягко напомнила падчерице, что та уже непозволительно давно не посещала замковую септу и ей надлежит вновь выказать богам своё почтение.       Эйнис с обманчивой кротостью ответила, что непременно заглянет в септу — да не какую-нибудь, а саму Звёздную Септу в далёком Староместе. Ибо, напомнила она собравшимся, ещё в сто тринадцатом году корона по щедрости своей выделила немало золота на её украшение, однако с тех самых пор в казначейских книгах так и не сыскалось ни единого свидетельства о завершении столь дорогостоящих работ. Посему принцесса заявила, что считает своим долгом лично слетать туда и поглядеть на плоды трудов.       И в столичных делах принцесса не оставляла усилий. Говорили, что она живо припоминала былое устройство Городской Стражи, какое некогда насаждал её грозный дядя. И хотя приличия не дозволяли Эйнис лично вершить правосудие в тёмных переулках, как то имел обыкновение делать принц Деймон, Эйнис восполняла это попустительством к бесчинствам стражников. Когда до Малого Совета долетали жалобы от простого люда — дескать, те порой до смерти забивают подвернувшихся под руку бродяг и могут за ночь оставить без кистей разом целую дюжину мужей, — Эйнис отводила всякий упрёк и решительно вступалась за них. Она прямо заявляла лордам, что либо стража вершит суд сурово, либо Золотые Плащи вновь предадутся праздности. И пускай уж дозорные, подытоживала принцесса, лучше обрушивают свой гнев на воров и насильников, нежели, как в недавние времена, бесчестят в подворотнях невинных дев. На всякое замечание у принцессы находилось не меньше полдюжины ответов, и каждый был острее предыдущего.       Той же порой из-за Перешейка прилетел ворон. То было послание от принцессы Ингелии. Как записала в своём дневнике фрейлина леди Сабелла, письмо прибыло увесистым: пергамент был сложен во множество сгибов и скреплён столь толстой и неровной восковой печатью, что с трудом мог податься ножу. О подлинном содержании тех строк судить сложно. Эйнис пробежалась по письму глазами лишь однажды, и вскоре пергамент попросту затерялся на её столе среди вороха иных свитков, покуда в один из дней не был выметен слугами в очаг.       Сабелла, тем не менее, утверждала, будто леди Винтерфелла каким-то образом проведала о тягости сестры и искренне желала ей лёгкого разрешения от бремени. Сверх того, Ингелия якобы подробно описывала замыслы объезда стылых земель и сулила после непременно прислать весть о своём путешествии. На эти строки Эйнис не ответила ни единым словом. Вместо того принцесса не замедлила отправить иное послание — на сей раз в руки гонцу, чтобы тот вручил его лично принцу Деймону. О чём именно наследница желала сообщить своему дяде, фрейлина не оставила никаких записей.       Лишь к середине года все прежние шепотки об исхудавшей и измождённой принцессе были наконец опровергнуты. В одном из посланий, отправленных в родные чертоги, её фрейлина с девичьим восторгом оповещала родню о том, что столичные портные доставили её госпоже новые наряды, искусно скроенные под стать обременённому дитятей животу. Сабелла хвастливо писала:       «...И если бы вы только зрели сие убранство! Самый плотный и дорогой мирийский бархат, глубокий и жаркий, точно гранат на солнце. Широкие юбки скроены столь мудро, дабы бережно скрыть её крупный стан, а подолы расшиты тусклой золотой канителью на манер извивающихся валирийских драконов. Лиф платья густо усыпан розовым жемчугом, а длинные рукава подбиты мягчайшим белоснежным горностаем, ниспадавшим до самого пола. Никогда я не видала подобной роскоши, и, клянусь, когда госпожа выйдет в нём к ужину, двор попросту ослепнет от её красоты!»       Этому облачению так и не суждено было явить себя свету. Расшитый золотом и жемчугами бархат пролежал на широкой постели до самого вечера, и никто, кроме Сабеллы, его не видел. Ибо на ужин принцесса не явилась.       

* * *

      Солнце ещё не показалось над горизонтом, а Эйнис уже стояла в Драконьей Яме.       Внутри было темно и тепло — тяжёлое, застоявшееся тепло, от которого слипались глаза. Пахло серой, палёной костью, старым драконьим помётом и ржавым железом. Факелы в кованых кольцах горели через один: половину задуло сквозняком, остальные коптили рыжим, ленивым огнём, от которого стены лоснились. Высоко над головой, в щелях купола, едва сочился серый предрассветный свет. Где-то в темноте мерно капала вода.       Трое драконохранителей возились с упряжью. Двое крепили подпругу, третий, самый молодой, стоял поодаль и старался не смотреть на дракона. Руки у него тряслись — Эйнис видела это по тому, как звякала пряжка в его пальцах.       Веймор лежал на каменном полу, его глаза — узкие, цвета расплавленной меди — были полуприкрыты, но не закрыты. Он не спал.       Зуд. Тонкий, горячий, где-то между рёбрами и позвоночником. Нетерпение — его, не её, хотя сейчас уже не разберёшь. Она заметила, что переступает с ноги на ногу в том же ритме, в каком Веймор подрагивал кончиком хвоста.       — Быстрее, — сказала она негромко. Драконохранители заторопились.       Веймор поднял голову медленно, тяжело — и замер, глядя на неё одним огромным медным глазом. Эйнис подняла руку без перчатки и положила ладонь под его нижнюю челюсть, туда, где чешуя была тоньше и теплее, как нагретый солнцем камень. Веймор выдохнул гулко, утробно, так что пол под ногами вздрогнул, и зуд между рёбрами утих.       — Gīmī, — сказала она тихо. — Nyke tolī. (Знаю, я тоже.)       Драконохранители закончили. Старший — жилистый человек с обожжённым до глянца предплечьем — коротко кивнул и отступил, не поднимая глаз.              Стремя было высоко. Левая нога нашла ступень, руки — верёвки, привычно, крепко, а дальше пришлось подтягиваться, превозмогая тупую, непослушную тяжесть, к которой она так и не привыкла. Уже наверху правое колено скользнуло по коже седла, не нашло опоры, нашло снова. Несколько рывков — и она была в седле. Живот уперся в луку, пальцы — побелевшие, с проступившими венами — нашли поручни. Привязные ремни она затянула на ощупь, не глядя.       Веймор не стал ждать. Тяжёлая поступь сотрясала Яму — когти скрежетали по камню, высекая искры, и темнота впереди расступалась, превращаясь в серый прямоугольник выхода. На краю площадки крылья раскрылись медленно и широко, как чёрные паруса, перечёркнутые багровыми прожилками, и под ней собралась сила.       Толчок.       Площадка разом ушла из-под когтей, а в ушах засвистел ветер. Крылья ударили — раз, два, — и каждый удар отдавался в позвоночнике, в зубах, в рёбрах, в том месте внизу, где всё было натянуто и тяжело. Королевская Гавань внизу стала отдаляться — серая, тихая, ещё спящая; дым из труб тонкими нитками; залив Черноводной, тусклый, как старое олово.       Веймор взял на восток, через залив. Горизонт был пуст — ни паруса, ни берега, только вода и небо.       Эйнис не заметила, как лицо обмякло. Выдохнула долго, всем телом, и от этого выдоха глаза вдруг обожгло. Слёзы. Тыльной стороной ладони провела по щеке и шмыгнула громко, плотно сжав губы. Должно быть, это от ветра.       Веймор повернул голову не меняя курса — просто развернул шею и посмотрел на неё одним глазом, пристально и спокойно, и зрачок его сузился в щель. Из груди дракона поднялся низкий рокот.       — Skoros? — сказала она хрипло. — Daor unda bē konīr! (Что? Не пялься так!)       Дракон недовольно фыркнул и вновь протяжно загудел, но не отвернулся — смотрел, не отводя взгляда. Эйнис, выдержав лишь мгновение, хмыкнула и хлопнула его по шее, утирая нос ладонью.       — Ynot ivestrās, skoriot sōvīrā issa? (Скажи мне, куда бы ты хотел?)       Веймор чуть изменил наклон крыльев и повернул голову туда, где за краем моря, за сотней лиг воды и тумана, лежал Пентос.       — Daor, — ответила она. — Kesȳ tubī daor. (Нет, не сегодня.)       Она потянулась к седельной суме. Пальцы нашли на ощупь маленькую склянку из тёмного стекла, заткнутую промасленной тряпицей — отвар мейстера Герардиса. Вытащила пробку зубами и отпила — непривычная горечь и вяжущая терпкость обожгли нёбо. Утром она ушла в Яму, не притронувшись к подносу. Так было и вчера, и третьего дня. Но Герардис велел пить, ел ты или нет.       Они летели долго, оба в своих мыслях. Веймор, словно в полусне, лениво взмахивал крыльями, и от этой размеренной качки веки Эйнис отяжелели, налились свинцом. Она не сразу заметила, как далеко они забрались — внизу тянулся знакомый мыс с чёрными валунами, роща кривых сосен, согнутых ветром в одну сторону... Крюк Масси. «Далёко же нас занесло», — подумалось Эйнис. Она заморгала, прогоняя сон, и повела Веймора обратно, вдоль побережья.       Едва они развернулись, как вдали раздался еле слышимый всплеск. Первым встрепенулся Веймор — дракон дёрнулся всем телом, и голова его потянулась вниз. Он завертел шеей, ноздри раздулись, из каждой — короткая, злая струя пара.       Она всмотрелась туда, куда смотрел он, — в облака и воду. Ничего. Серое небо и серое море.       А потом увидела.       Далеко, у самой воды, что-то скользнуло вниз к волнам, коснулось их, взмыло, снова нырнуло — быстро и плавно. В следующий миг силуэт ушёл в облако и пропал. Она бы приняла его за чайку, если бы не размах крыльев.       Серый Призрак? Всякий, кто жил близ Драконьего Камня, слышал о нём. Дикий, ничей. Охотился на рыбу в проливе и не подпускал к себе людей. Рыбаки говорили, что чешуя у него цвета тумана, и потому видят его немногие. Странно было встретить его здесь.       И хотя Эйнис всегда хотелось взглянуть на Призрака поближе, она потянула поводья влево — прочь. Веймор не повернул. Она потянула жёстче, вложив вес. Он дёрнул головой — коротко, раздражённо — и продолжил лететь прямо. Она дёрнула снова. И снова. Веймор не реагировал — летел с опущенной головой, вытянув шею вперёд, к тому месту, где в облаке растворился Призрак.       — Iōrās, Vēmor, — сказала она — крепко, голосом, от которого он послушался бы в любой другой день. — Lykirī!       Но Веймор в ответ лишь протяжно и низко гудел.       На миг всё стихло — только ветер и шелест крыльев. И тогда — сверху, из облака — звук. Высокий и тонкий, почти визг. Веймор в ответ взревел, и звук этот раскатился над заливом эхом.       Серый Призрак вышел из облака и тут же свернул, уходя прочь. Веймор бросился за ним.       Её вдавило в седло с такой силой, что дыхание выбило разом, и несколько мгновений она только и могла, что держаться за поручни и не думать. Ремни натянулись и затрещали, мир накренился, горизонт ухнул куда-то вбок — Веймор заложил вираж, и она по привычке бросила вес тела за ним, уже не успевая соображать.       Призрак нырял и взмывал, уходил в облака и выныривал снова, всякий раз в другом месте. Он был мельче, юрче, и чешуя его сливалась с небом так, что глаза теряли его на мгновение раньше, чем она успевала понять, где он. Веймор был старше и тяжелее, и с каждым ударом его крыльев, с каждым поворотом её кидало и тянуло из седла то в одну сторону, то в другую. Когда Веймор почти настиг Призрака и попытался ухватить его за крыло — промахнулся, Призрак повернул вбок и пропал в облаке.       На следующем вираже внутренности поднялись к горлу. Говорить не могла — дыхание не вернулось, а ветер бил в лицо так, что слова утонули бы раньше, чем вышли. В одном из поворотов Веймор нырнул резко вниз, а затем снова вверх, пытаясь нагнать Призрака, и утроба Эйнис сжалась в комок — если бы не ремни, она бы давно уже вылетела из седла.       Дикий дракон взял курс на восток — прямо в Узкое море. Открытая вода, бесконечная, без берегов. Веймор пошёл за ним, не сбавляя.       Тогда она стиснула зубы, перехватила поводья и потянула обеими руками, вложив всё, что у неё было, навалившись назад.       — Iōrās, Vēmor! — Ветер жевал яростный крик и выплёвывал клочья. — Iōrās!       Только когда Призрак в очередной раз исчез в облаках и не появился ни слева, ни справа, ни снизу — Веймор замедлился. Он вертел головой, принюхивался, искал — но не нашёл. Коротко, недовольно задребезжал и мотнул шеей. Полёт выровнялся.       Эйнис наконец выдохнула. Волосы залезли в рот и в глаза — она убрала их с лица, заодно поправила сумки, которые за последние несколько минут перекрутило на ремнях. Веймор покосился на неё — спокойно, почти вопросительно.       Она долго смотрела на него молча, поджав губы от злости. А затем развернула его на запад — обратно, к Королевской Гавани. Мысли о Дрифтмарке, о белых стенах Высокого Прилива, о Пентосе и Деймоне с Лейной — всё это рассыпалось куда-то. Осталось только одно: нужда почувствовать землю под ногами.       

* * *

      В тот день, как свидетельствуют замковые записи, принцесса не вышла к завтраку и пропустила утреннюю трапезу. Служители Драконьей Ямы донесли, что Эйнис подняла Веймора в небеса с первыми лучами солнца и не возвращалась дольше положенного. Прежде чем королю Визерису успели доложить об её отсутствии, принцесса вернулась в Красный Замок. Она тут же приказала плотно накормить дракона, велела служанкам приготовить горячую ванну и потребовала принести к бадье тёплого вина и лёгких закусок, желая отдохнуть перед вечерней трапезой и примеркой нового наряда.       Но вечером, пока вся королевская семья собиралась к ужину, а слуги накрывали на столы, в покоях Эйнис раздался крик. По словам вбежавшей леди Сабеллы, она застала принцессу в ванне, корчащуюся от мучительной боли — вода успела потемнеть, а роды начались задолго до положенного срока. До прихода повитух и Великого мейстера Меллоса подле беспамятной от боли Эйнис находилась лишь испуганная Сабелла, способная только судорожно сжимать руку госпожи.       Когда же Меллос наконец переступил порог — а путь занял меньше получаса — исход уже был предрешён. Дитя уродилось мёртвым.       Истинное состояние плода Великий мейстер засвидетельствовал:       «...Шесть лун отсчитали мы с тех пор, как семя дало всходы, но Семеро рассудили иначе. Сие несчастное дитя рассталось с жизнью еще будучи в материнской утробе, задолго до того, как изверглось на свет. Признаков мужского естества я не обнаружил. Тельце уродилось малым и иссохшим, кожа была синюшной, а местами покрылась багрово-чёрной тенью. Голова странно мала, глазницы пусты, а конечности скрючило так, точно в них вовсе недоставало суставов. Истинный жребий Неведомого...»       Когда той же ночью в Красный Замок примчался сир Лейнор Веларион, он с горечью признался мейстеру, что они с супругой так и не успели выбрать имя, хотя сам он лелеял мечту назвать девочку Рейлой.       Говорят, королева Алисента изъявила готовность наведаться в покои принцессы, дабы разделить её горе, но Меллос ответил, что Эйнис нуждается в тишине и ей лучше никого не принимать. Король Визерис, не выносивший вида крови, не нашёл в себе сил переступить порог её спальни, но, по заверению септонов, долго и слёзно молился о спасении дочери. Весть о потерянном наследнике распространилась по Красному Замку с быстротой пожара. Когда же в замковых переходах сделалось известно, что мертворождённая была девочкой, горечь одних лордов заметно уменьшилась, а других охватили новые, ещё более мрачные предчувствия.       Вскоре в столицу прибыла принцесса Рейнис, тогда как лорд Корлис был вынужден остаться на Дрифтмарке. Таким образом, у дверей покоев истощённой принцессы дежурили лишь двое. Именно их лица первыми увидела Эйнис, когда очнулась от лихорадочного сна. Услышав приговор о том, что дитя так и не сделало своего первого вдоха, принцесса не проронила ни звука. Она безмолвно отвернулась к стене, натянула одеяла до самых глаз и долго лежала так, не отвечая ни на что. Сабелла потом писала, что слышала только, как стучат зубы — мелко, без остановки.       Как водится, глухой траур матери вскоре сменился жгучими обвинениями. Принцесса, всё ещё пребывая в лихорадочном жару, неистово твердила, что вино, поданное ей в тот вечер к бадье, имело странный, горький вкус.       В трудах септона Венциана сохранилась отсылка к трактату мейстера Герардиса «О превратностях чрева». Осмотрев останки, Герардис записал, что плоть плода не несла следов разрывов, обычных для тяжёлой тряски в седле, а вены пуповины были почти пусты и имели нездоровую рыхлость. Он добавлял, что подобное состояние порой встречается под воздействием разжижающих кровь снадобий, хотя и признавал, что причину сего невозможно установить доподлинно.       Меллос эти свидетельства отверг, назвав Герардиса «выжившим из ума, готовым в каждой лунной крови искать отражение Высоких Тайн». Старец уверял, что рыхлость тканей есть лишь следствие того, что дитя покинуло мир задолго до своего исхода из утробы, и ни о каком яде не может быть и речи. И когда он в очередной раз попытался вразумить Эйнис своей мудростью, обезумевшая от горя принцесса, как передавали очевидцы, в отчаянии задрала одежды, яростно крича, что её плоть была сполна готова к бремени.       Усугубил положение и кастелян Красного Замка: согласно его записям, одна из прислужниц, разливавшая вино в тот вечер, наутро скрылась. Ходили слухи, будто девица покинула замок на корабле в Лисс, и смотритель гавани получил за её отплытие плату, вдвое превышающую обычную. Одни видели в сём неоспоримую улику заговора, другие же — и мейстер Меллос в их числе — полагали, что служанка просто лишилась чувств от ужаса и сбежала, страшась неминуемой плахи. К тому же кораблей, отходящих в Лисс, в те дни в портовых записях вовсе не значится.       Не вызывало сомнений лишь одно: лорду Корлису пока не суждено дождаться нового наследника. Более того, кто-то из придворных льстецов при королеве язвительно обронил, что даже выживи то дитя, «гладкость промеж её ног не разрешила бы тягот Дрифтмарка». Тем самым права сира Веймонда Велариона на наследование морского трона лишь обретали новую силу. Морской Змей, в ту пору почти не покидавший Высокий Прилив, подобные толки жестоко пресекал.       Всё это время сир Лейнор Веларион не отходил от супруги. На людях наследник Дрифтмарка неизменно держал спину прямой, исполняя каждое желание Эйнис, и от её имени принимал прошения и отправлял письма. Однако леди Сабелла не без тоски отмечала в дневниках, что, оставшись в вечерней тиши покоев, супруги подолгу были вместе и тихо плакали. Известно также, что, невзирая на глубокое почтение к таргариенским обычаям, Эйнис, не вставая с горячечного ложа, пожелала предать дочь погребению по веларионским обрядам. Принцесса упрямо твердила: дитя, рождённое от крови морского конька, обязано упокоиться в солёной пучине, как и все предки её мужа. Эту затею всецело поддержали и Лейнор, и лорд Корлис.       Двор же этому воспротивился. Визерис, среди прочих, настаивал, что кровь дракона обязывает предать плод пламени, а пепел — захоронить в криптах на Драконьем Камне. Сожжение свершилось на исходе шестой луны сто шестнадцатого года в присутствии всей королевской семьи. На церемонии принцесса, в силу своей горячки, отсутствовала.       Едва начав поправляться, Эйнис изъявила намерение отбыть на Дрифтмарк, и в этот раз король дал своё согласие. В одном Корона стояла твёрдо: увозить из столицы принца Рейгара ей строго воспретили. Принцесса долго медлила с отъездом, но сир Лейнор убедил её уступить. Пообещав, что сам останется в Красном Замке присматривать за сыном, он настоял, чтобы Эйнис отбыла на его родину и вверила свои печали солёному морскому ветру.       Добираться до Дрифтмарка принцесса пожелала не по воздуху, а морем. Проезд к доку оказался затруднён: какой-то купец, раскрасневшись от гнева, волок за ворот оборванца, требуя у прохожих подтверждения, что сей южанин пытался украсть у него кошель. Толпа зевак, ожидая скорой расправы, заполонила улочку. Сир Харвин, ехавший подле возка, доложил принцессе, что объезд через Свиной переулок отнимет не менее получаса.       Принцесса, даже не подняв занавеси, бросила, что ей «тошно от вони и криков» и чтобы он заставил этих олухов замолчать. На вопрос, как поступить с пойманным, Эйнис, по свидетельству стражи, лишь поморщилась: «Дайте купцу его медяк, и пусть тот мальчишка идёт в порт — вор из него никакой, может хоть в трюме пригодится». После этого толпа разошлась, и принцесса благополучно добралась до корабля.       Едва паруса скрылись за горизонтом, в галереях Красного Замка тотчас образовались два лагеря, и те, кто прежде предпочитал держать язык за зубами, заговорили в голос.       Лорды, не скрывая торжества, твердили, что постигшее Эйнис несчастье есть закономерный итог её вольнодумства, и что девице в тягости надлежало молиться в септе, а не махать железом на тренировочном дворе. Их противники — число коих заметно сократилось с отъездом принцессы — язвительно замечали, что многие Таргариены, будь то королева Алисанна или принцесса Рейна, ездили верхом и рожали крепких детей, из чего следовало, что тряска седла не столь опасна, как об этом говорил Меллос.       Затем начались речи совсем иного толка. Покуда наследница оставалась при дворе, для многих именно она — громкая, дерзкая и нетерпимая к возражениям — выступала зачинщицей всех тех перетрясок казны и стражи, кои изрядно донимали столичную знать.       Но стоило Жемчужной Королеве отбыть, как накопившееся раздражение знати быстро сыскало себе новую, куда более удобную мишень. Взоры вновь обратились на Десницу. И стоило прозвучать первому упрёку, как недовольство покатилось с горы, точно снежный ком, сметая на своём пути всякое благоразумие.       Острые языки живо припомнили, что Золотыми Плащами ныне безраздельно управляет сир Харвин Стронг — сын Десницы, человек, возвысившийся благодаря принцессе, а значит, как полагали многие, преданный Дрифтмарку. Меж лордами загулял недовольный шёпот: коль скоро послушный Десница потакает Морскому Змею, а верный ему Костолом стережёт столичные улицы, то кто истинный хозяин столицы — корона или веларионский двор?       Следом из тёмных углов извлекли на свет и старые, давно забытые сплетни. Вспомнили и полуразрушенный Харренхолл, и недавнюю чистку замковой челяди. Нашлись даже те, кто многозначительно качал головой: а ведь это с дозволения лорда Лионеля бывшая наследница упорхнула на Север, оставив корону в дураках. Всякий прежний шаг Десницы теперь выворачивался наизнанку и рассматривался сквозь мутное стекло подозрений.       Труднее судить об участии лорда Лариса Стронга в грядущей опале его же семейства. Великий мейстер Меллос в своих записях обходил эту тему молчанием, но иные хроники прямо указывали, что именно Косолапый первым стал раздувать самые тёмные пересуды о собственном отце.       И всё же в этих пересудах крылось немало лукавства. Те, кто слушал речи о вероломстве Лионеля, почему-то предпочитали не вспоминать один непреложный факт: сам Ларис возвысился до лорда-дознавателя именно при службе отца. Более того, как утверждал в своих трудах септон Венциан, сие назначение случилось при полном одобрении принцессы Эйнис. От этого некоторые и вовсе полагали, будто Ларис в своё время приложил руку к уличному бунту и изгнанию сира Харлана Биттли — лишь для того, чтобы освободить место командующего для своего брата.       Вскоре все эти толки достигли ушей королевы Алисенты. Она изложила их Визерису иначе — как заботу о достоинстве короны, — и помянула давние амбиции Морского Змея, кои тот выказывал не единожды, и намекнула, что реформы, кои продвигал Десница, на деле внушены лордом Корлисом.       После визита королевы Визерис призвал лорда Стронга в свой солярий. О чём именно говорили король и его Десница за закрытыми дверями, ведомо лишь богам, однако Великий мейстер Меллос позже писал, будто лорд Лионель, поняв, к чему идёт дело, «сам смиренно просил об отставке». Лорду Стронгу надлежало сложить полномочия и незамедлительно отправиться в свои родовые владения, в Харренхолл.       Когда же встал выбор нового Десницы, многие из знатных мужей при дворе рассчитывали, что должность достанется лорду помоложе. Однако король Визерис, неизменно презиравший резких перемен, вскоре объявил, что предпочтёт человека, уже знакомого ему по годам службы. Едва лорд Стронг уехал ко своим владениям, оставив сыновей служить при столице, из мейстерской башни тотчас был отослан спешный ворон: сиру Отто Хайтауэру надлежало вернуться и вновь занять место в Малом Совете.       Той же луной до Вестероса долетели вести из вольного Пентоса. Именно тогда двор удостоверился, что слухи верны: принц Деймон и леди Лейна Веларион давно скрепили свой союз узами брака. Более того, послание гласило, что леди Лейна уже носит под сердцем дитя и вскоре должна разрешиться от бремени. Прознав о тяготах Эйнис, Лейна порывалась немедля отбыть в столицу, однако принц Деймон не дал согласия. В письмах также говорилось, как новобрачные прошествовали по Вольным Городам, где, по слухам, им оказывали большие почести, пока не осели в Пентосе, где местный принц уступил им собственный дворец.       Одни приняли весть молчанием, другие выказали равнодушие. Радость же не таили лишь двое: Морской Змей ликовал от мысли, что Дрифтмарк всё же обретёт законного наследника, пусть и рождённого от дочери; король Визерис не скрывал радости за брата, несмотря на то, что тот по-прежнему оставался в изгнании. Шептались даже, что уставший от череды потрясений король готов простить принца Деймона и призвать его с супругой обратно ко двору, как только дитя появится на свет.       И пока принцесса Эйнис предавалась скорби на Дрифтмарке, в первый день восьмой луны сто шестнадцатого года от Завоевания, на самом рассвете, обоз сира Отто Хайтауэра миновал ворота Королевской Гавани. Король Визерис приветствовал его тепло, и тем же вечером был устроен пир. Уже на следующий день сир Отто вновь возложил на плечи цепь Десницы. Примечательно, что за столами сидели почти сплошь сторонники Староместа, а кубки, по слухам, ту ночь напролёт поднимали исключительно за старые обычаи и нерушимый порядок.       Едва оправившись с дороги, сир Отто без промедления вернулся к делам Малого Совета.       Первым делом его взор пал на Городскую Стражу. Говорили, что Десница многое слышал о порядках, что при покровительстве принцессы завёл в рядах Золотых Плащей сир Харвин. Сир Отто вполне справедливо указал, что ряды стражи разрослись далеко сверх всякой меры, и твёрдо настаивал: часть мечей надлежит немедля распустить. Изучив приходные списки, он обнаружил, что его предшественник доверял своему сыну настолько, что назначения многих капитанов являлись личным выбором Костолома. И хотя короля усердно заверяли, что служба сих мужей вполне чинна, Десница прямо заявил: иных командиров, при всём почтении к знамёнам их домов, пора бы сменить на более достойных.       Дабы впредь оградить город от домысла и своеволия, сир Отто напомнил лордам о былом порядке: любой новый капитан мог быть назначен не иначе как с прямого одобрения короля, а все донесения со столичных улиц должны поступать не только командующему, но и самому Деснице.       Следующим перемены ощутил на себе лорд Лиман Бисбери. Двери его кабинета, прежде содрогавшиеся от резкого голоса принцессы Эйнис, теперь отворялись бесшумно. По распоряжению Десницы, подле мастера над монетой «во имя облегчения его тяжких трудов» были поставлены трое новых клерков — выходцы из Староместа и Хайгардена, люди невзрачные, с тихими голосами и вечно испачканными чернилами пальцами.       В казначействе более не слышалось споров, лишь непрестанный, сухой скрип перьев. Стоило Лиману потянуться к свитку, как услужливая рука уже разворачивала его; стоило ему задуматься над цифрой — и тихий голос из-за плеча тотчас подсказывал верный итог. Говорили, будто Бисбери со временем и вовсе перестал засиживаться в своём кабинете, доверив дела новым помощникам. Нужда в принцессе, врывающейся в чертоги с требованиями показать книги, отпала сама собой — книги теперь были безупречны.       Плоды этой опеки вскоре увидела и вся Королевская Гавань. Золото, доселе исчезавшее в дворцовых пергаментах, начало с завидной точностью поступать в городские септы. Каждые пол-луны перед дверями обителей выстраивались длинные очереди бедноты, и служители Веры исправно раздавали нищим горячую похлебку и свежий хлеб. Порой на раздаче можно было узреть саму королеву Алисенту — облаченная в простые закрытые платья, она тихо стояла подле септонов, и вид её привлекал всё больше черни с каждым разом.       Королева Алисента всячески старалась не выказывать на публике излишней радости. И всё же дворцовая челядь с лукавым ехидством подмечала, что Её Милость ныне пребывает в редкостном душевном благолепии, а служанки куда реже слышат в свой адрес резкие слова.       Именно в эту пору до Малого Совета дошло новое послание с Севера. Письмо, направленное королю Визерису, ясно давало понять: принцесса Ингелия проводила свои дни в Винтерфелле отнюдь не за вышивкой у очага.       Архимейстеры Цитадели в те луны с немалым неодобрением отмечали, сколь часто из северных чертогов прибывали вороны с заказами на новые книги. Заметки о тех днях, оставленные леди Мирой, заполнены неровным, сбивчивым почерком. Верная фрейлина, так и не оправившаяся до конца после стужи Последнего Очага, всё реже следовала за своей госпожой. Ссылаясь на дурную слабость, она подолгу оставалась в своих покоях под тяжелыми медвежьими шкурами, мучимая глухим кашлем и ознобом. Оказавшись лишённой привычного дружеского общества, принцесса Ингелия целыми днями не выходила из кабинета, обложившись горами старых пергаментов.       Сперва её взгляд обратился к стеклянным садам Винтерфелла. Узнав, сколь много серебра лорд Старк оставляет в руках южных купцов за обозы с зерном, она предложила выстроить новые теплицы. В дневниках мейстера Люкана сказано, что однажды она велела ему явиться к себе. Развернув перед старцем исписанные листы, Ингелия принялась объяснять пользу двойных стёкол и подземного тепла столь пространно, что мейстеру пришлось просить её повторить всё дважды. Задумка показалась ему не лишённой ума, но он прямо указал на беду: на Севере попросту не сыскать мастеров, способных выложить подобное чудо.       Лорд Криган разделял его сомнения. Мирийское стекло всегда стоило втридорога, а связывать себя долгами перед южанами гордый лорд не желал. Встретив отказ, Ингелия заявила, что покроет часть трат из своих сундуков, и предложила написать сестре за помощью. Говорят, перед такой настойчивостью лорд уступил: лорд Старк дозволил пристроить к старым садам небольшую стену на пробу.       Ещё больше толков на советах вызвали её мысли о самой посевной. Пахари Севера веками следовали простому обычаю: поле делили надвое, и пока на одной половине зрели колосья, другая пустовала. Урожаи при этом всегда выходили скудными. Но когда Ингелия встала перед лордами и убеждала их делить пашню на три части, каждый год меняя посевы — ответом ей служили лишь хмурые взгляды. Для северян ломать заветы отцов в угоду южным книгам казалось затеей пустой и сумасбродной.       Как болтали в прачечных, она бросила все расчеты и клялась собственным именем, что это спасёт простой народ от зимнего голода. После долгих споров лорд Винтерфелла велел: в следующую посевную одно из полей будет засеяно в точности так, как просит его супруга.       В самом же письме, пришедшем в столицу, Ингелия обращалась к отцу с просьбами, кои великий мейстер Меллос подробно пересказал в своих личных дневниках. Меллос не скрывал своего ропота, сетуя, что на Севере принцесса позабыла о всяком почтении и приличиях, ибо просила она многого. От короля она желала одного: обращения к Веларионам, чтобы те по своим морским маршрутам добыли для неё мирийского стекла по сносной цене. Попутно Ингелия испрашивала у сестры Эйнис дозволения добыть с Драконьего Камня изрядную долю драконьего стекла. Против этих строк Меллос на полях приписал: «На какую потребу ей всё это надобно, и ведомо ли ей, в какое золото обойдётся сия забава?».       Взамен же она раздавала обещания: клятвенно заверяла, что, как только уладит дела на Севере, непременно явится навестить отца вместе со всем северным двором и своим сыном. В письме она писала, что дом Старк так и не почтил корону присутствием на последнем крупном торжестве, и её скромное посольство должно было скрасить сие упущение. Вопрошала ли Ингелия в том письме о благополучии сестры, и ведала ли она об её скорбной утрате — сие нам доподлинно неведомо.       Давать советы Визерису в тот час могла лишь королева Алисента: сир Отто был на смотре Городской Стражи. Королева советовала дать отказ. И тем не менее, король не нашёл в затее дочери ничего дурного и без долгих раздумий отправил весть прямиком на Дрифтмарк.       Когда ответный королевский ворон наконец опустился на башни Винтерфелла, принцесса Ингелия ознакомилась с ним далеко не сразу. Ибо хворь, поразившая леди Миру Мандерли, так и не отступила. То, что поначалу казалось дорожной горячкой, сменилось затяжной бледной немочью, что долгие луны вытягивала жизнь из молодой девы. Мейстер Люкан поил больную горячим вином с ивовой корой, прикладывал к груди согревающие камни и готовил припарки — но помогало это плохо, и с каждым днём она слабела.       В своих записях мейстер отмечал, что леди Винтерфелла оставила и чертежи стеклянных садов, и переписку с Югом. Дни и ночи принцесса Ингелия проводила у постели больной: собственноручно меняла влажные тряпицы на её горящем лбу и часами читала ей вслух старые южные стихи.       На исходе восьмой луны сто шестнадцатого года леди Мира во сне тихо отошла к Семерым. Её тело, с подобающими почестями зашитое в плотную ткань и укрытое знамёнами, было отправлено в Белую Гавань, дабы дочь дома Мандерли обрела покой в Снежной септе.