Сестра моя, Королева моя

             В середине сто семнадцатого года от Завоевания Эйгона уклад жизни на Дрифтмарке претерпел значительные перемены. К докам Высокого Прилива причалила массивная пентошийская каракка под бирюзовыми парусами с морским коньком, а следом за ней остров содрогнулся от прибытия двух драконов — Караксеса и Вхагар. Принц Деймон и леди Лейна вернулись из своего долгого странствия по вольным городам Эссоса, привезя с собой двух годовалых дочерей-близняшек, Бейлу и Рейну.       Об их возвращении быстро стало известно каждому: от короля Визериса в Красном Замке до последнего конюха и прачки во внутреннем дворе. Принц-изгнанник и дочь самого могущественного лорда Вестероса вернулись, и многие при дворе с тревогой гадали, что же последует за этим.       

* * *

      Своды логова уходили вверх неровными уступами, и в трещинах, куда не добирался свет, гнездились чайки. Пахло рыбой, мокрым камнем и слабо — серой. Не так, как в Драконьей Яме, где запах стоял такой, что резало глаза. Здесь он был жиже, моложе.       Выход распахивался прямо на залив — широкий каменный язык, уходивший к обрыву, и за ним — серо-зелёная вода до горизонта. Ветер с моря тянул внутрь, гулял по стенам, ерошил факелы в железных кольцах — два из четырёх давно погасли, и никто их не менял. Света хватало и без них: солнце било в проём косой полосой, разрезая темноту пополам.       Эйнис сидела на каменном полу, прямо на расстеленном плаще, у самой границы света и тени. Рейгар стоял перед ней, втиснувшись между её коленей. Она держала его обеими руками за бока, и он тянулся вперёд, выставив левую руку, пальцы растопырены, как морская звезда. Волосы у него были материнские, серебристо-белые, но тонкие, как паутина, и ветер с залива сбивал их ему на лоб. Эйнис машинально убирала их, не глядя, и снова перехватывала его за бока.       Морвакс лежал в трёх шагах от них, на самом свету.       Когда в прошлый раз Эйнис привозила сюда Рейгара, дракон был ей по колено. Теперь — по бедро. Драконохранители дважды просили дозволения его осмотреть; дважды он не подпустил их на десять шагов. Чешуя была чёрной, с маслянистым блеском, как мокрый обсидиан, и по хребту её прорезали тонкие серебряные прожилки. Глаза — тёмно-серые, старое серебро в узкой драконьей морде, смотревшие не мигая.       Мальчишка тянулся к нему всем телом, упираясь пятками в плащ, и бормотал что-то быстрое, бессвязное. Морвакс лежал неподвижно, голова на передних лапах, и смотрел на него в упор этими своими глазами.       Эйнис чуть ослабила хватку, и Рейгар тут же рванул вперёд. Рука вытянулась к морде дракона, пальцы коснулись чешуи.       Морвакс повернул голову — быстро, рывком, так что мальчишкина рука соскользнула. Шея его выгнулась, и пасть приоткрылась — совсем чуть-чуть, на вершок, — и Эйнис увидела зубы. Мелкие ещё, тонкие, как рыбьи кости, но острые. Рейгар не отдёрнул руку. Наоборот — потянулся снова, теперь уже к нижней челюсти, и Морвакс щёлкнул зубами в воздухе, в полувершке от его пальцев.       Эйнис дёрнула Рейгара назад, перехватив поперёк живота. Он заскулил, вывернулся, и она прижала его к себе крепче, одной рукой уперев ему ладонь в грудь. Сердце у него колотилось — быстро, мелко, как у птицы. Но он продолжал тянуться вперёд.       Эйнис выдохнула.       Хорошо, что Морвакс здесь. Хорошо, что она не послушала Меллоса, который гнусавил о Драконьей Яме и «надлежащем присмотре», хорошо, что не оставила его в той каменной утробе, где Итрикс чахнул. Морвакс на Дрифтмарке жрал столько рыбы, сколько хотел, спал на ветру, и никакие драконохранители над ним не тряслись.       — Вакс, — сказал Рейгар тихо, ткнув пальцем в дракона.       — Да, — ответила она. — Твой.       Воспоминание о собственном, холодном и мёртвом камне, пролежавшем в её комнате до восьми лет, неприятно кольнуло где-то под рёбрами. Веймора она взяла сама — вырвала у темноты Драконьей Ямы, выменяв на ожог на бедрах и неповиновение отцу. Но Рейгару не придётся пробивать себе путь. Дракон признал его кровь, дикую и неоспоримую.       Тишину логова разорвал звук шагов.       Тяжёлые, размеренные шаги эхом отдавались от каменных сводов. Эйнис знала этот ритм. Спина её выпрямилась, пальцы впились в рёбра Рейгара с такой силой, что мальчик тихо охнул.       Морвакс поднял голову. Ноздри раздулись, и из горла выкатилось низкое, утробное ворчание — не злобное, скорее предупреждающее.       Из тени прохода выступил Деймон.       Он двигался с той же неспешной, хищной грацией, что и всегда. Дорожный дублет был небрежно расстёгнут у горла, плащ перекинут через плечо, а Тёмная Сестра покоилась на бедре, как естественное продолжение его руки.       — Эйнис, — голос раздался раньше, чем она увидела его лицо. — А я тебя ищу.       Эйнис не сдвинулась с места. Она оглядела его от сапог до ворота, задержав взгляд на плечах, на поясе — раздался, отъелся. Пентошийская кухня, надо полагать. Два года в Пентосе. Ни ворона, ни строчки. И вот он стоял перед ней, и всё было при нём: те же резкие скулы, тот же хитрый прищур. Однако та вечная, мрачная тень, что всегда лежала на его челюсти, исчезла.       — Долго искал? — спросила она ровно.       Он бросил плащ на камень у стены и огляделся, задержав взгляд на Морваксе, чья голова по-прежнему была поднята, а серые, холодные глаза смотрели на чужака в упор, не мигая.       — Я думал, это камень, — сказал он, кивнув на дракона. — Реликвия для дураков. Так я и сказал тогда твоей сестрице, когда она забирала его.       — А теперь он летает.       — А теперь он летает, — повторил Деймон, и угол его рта дрогнул.       Он шагнул мимо неё к Рейгару, который теперь сидел у передней лапы Морвакса, сосредоточенно ковыряя дракону коготь, и остановился в двух шагах, глядя на мальчишку сверху вниз.       — Эй, — позвал он негромко, без нажима.       Рейгар поднял голову. Бледные фиалковые глаза скользнули по незнакомому лицу, задержались — и мальчик моргнул, отвернулся и продолжил ковырять коготь, словно над ним стоял не принц крови.       Деймон присел на корточки, оказавшись с мальчишкей на одном уровне. Его взгляд прошёлся по нему и задержался на правой руке, безвольно лежавшей на колене, скрюченной, с пальцами, которые не разгибались до конца. Он смотрел ровно столько, чтобы Эйнис это заметила, а потом коротко хмыкнул.       — Дракон у тебя что надо…       — Эдак вы осмелели, — прервала Эйнис, поднимаясь с расстеленного плаща и отряхивая колени привычным, скупым жестом, — заявиться без предупреждения.       Деймон медленно поднялся и повернулся к ней. Его брови чуть приподнялись — старый знакомый жест, полуирония, полувызов. Он заложил большие пальцы за пояс.       — А мне передали, — он слегка склонил голову, и в его глазах блеснул знакомый насмешливый огонёк, — что мой дорогой брат обронил, что будет рад нас видеть. Разве мог я отказать королю в радости?       — Визерис много чего роняет, — парировала Эйнис, скрестив руки на груди. — Он ещё и кубок роняет, когда засыпает за столом. Это не значит, что надо бежать подбирать.       Деймон рассмеялся — коротко, негромко.       — Скучал по твоему языку, — сказал он, и взгляд его стал чуть уже и внимательнее.       — Врёшь. Ты ни по чему не скучаешь.       — Может, и так, — он медленно шагнул в сторону, и свет из проёма упал ему на лицо, высветив новые морщины у глаз. — Зато дочки мои по Пентосу будут скучать. Обе горластые, обе здоровые.       — Какая прелесть, — ответила Эйнис, отвернувшись, и два этих слова легли на камень, как плевок.       — Брат мой простит, —продолжил Деймон, пропустив её тон мимо ушей. — Он всегда прощает. Увидит девочек, расплачется, полезет обниматься, прикажет подать вина. Ты его знаешь.       — Простит, — фыркнула Эйнис, глядя на серо-зелёную воду вдали. — И ничего не изменится.       За спиной послышался тихий, довольный смешок Рейгара — мальчишка устроился у Морвакса под крылом, и дракон, не открывая глаз, обвил его хвостом, подтянув ближе к тёплому боку.       На мгновение повисла тишина, и только отдалённый шум волн да потрескивание факелов нарушали её.       — А вот насчёт твоей сестрицы, — Деймон и зашагал вокруг неё, сложив руки за спину, — я слышал занятное. Север, стало быть, так и не почтил тебя своим визитом. Или я что-то путаю?       Эйнис повернулась к нему. Лицо её было спокойным, но рот сжался в тонкую линию.       — Ты ничего не путаешь.       — Ну вот, — Деймон развёл руками, и жест этот был таким наигранным, что Эйнис захотелось швырнуть в него камнем. — Значит, у тебя на Севере сидит сестра, которая не сочла нужным даже преклонить колено. А ты ей ещё и мирийское стекло возишь, я слышал. Для... как там… Теплиц? — Он махнул рукой, словно подробности не стоили того, чтобы их запоминать. — Трогательно.       Эйнис стиснула зубы так, что свело челюсть. Мирийское стекло. Откуда он знал — от Лейны, от Корлиса, от челяди Высокого Прилива — было неважно. Важно было то, как он это произнёс: со снисходительным удивлением.       — Тебе необязательно это понимать, — отрезала она.       — Мне и не надо, — Деймон пожал плечами. — Мне достаточно видеть. Она не шлёт тебе ни ворона, ни поклона, а ты таскаешь ей через полкоролевства подарки, как побитая собака.       — А ты, — Эйнис повернулась к нему, и голос её упал до шёпота, глаза скользнули по его поясу, — считаешь себя знатоком чужих замыслов. Из Пентоса. Где единственный твой замысел за два года — вовремя подставить тарелку.       Деймон фыркнул — не обиженно, скорее одобрительно.       Тишина вновь повисла между ними, тяжёлая, пропитанная морской сыростью.       Эйнис резко шагнула к сыну, наклонилась и выдернула его из-под крыла одним рывком — небрежно, торопливо. Рейгар оживился, заскулил, дёрнулся, но она уже перехватила его поперёк живота и прижала к бедру, и мальчишка, всхлипнув, вцепился ей в шею.       — Надеюсь, Лейна отдохнула с дороги. Мне не хватает приятной компании, — бросила она, не оборачиваясь, и шагнула к проходу.       Пальцы сомкнулись на её локте — жёстко, коротко. Она замерла. Запах потёртой кожи, стали и чего-то сладковато-пряного ударил в ноздри, и она повернула голову.       Его лицо было в ладони от её. Глаза — холодные, фиалковые — смотрели в упор. Он выждал. А потом сказал:       — Есть одно дело. После ужина.       Эйнис дёрнула руку, и его пальцы разжались. Она не ответила. Прошла мимо и шагнула в темноту прохода, прижимая Рейгара, который тихо скулил ей в шею.       — У восточной башни, как обычно, — донеслось ей в спину.       Она не обернулась. Её шаги, мерные и гулкие, отдавались от каменных стен и затихли.       Навестить Лейну до ужина она не успела. Рейгар, которого Эйнис принесла в свои покои, заходился криком — без причины, без слёз, сухим, надрывным воем, от которого разламывалась голова. Она трясла его, прижимала, совала ему в руку деревянного коня, но он только выгибался дугой и вопил, и лицо его наливалось багровым. В конце концов она вызвала нянек — двух, потому что одна с ним уже давно не справлялась, — и ушла в соседнюю комнату, где села на край кровати и долго сидела, сжимая виски ладонями, пока за стеной не стало тихо.       На ужин его решили не брать.       К тому времени, когда Эйнис добралась до покоев Лейны в восточном крыле, слуги уже успели пригласить всех к столу, и в коридорах пахло жареной рыбой и топлёным маслом. Дверь была приоткрыта, и из-за неё слышался тихий женский говор и шлепанье детских ладоней по чему-то мягкому. Одна из служанок Лейны — тонкая, смуглая, с лисьей мордочкой пентошийки — выглянула, узнала Эйнис и посторонилась, склонив голову.       — Принцесса Эйнис, — объявила она негромко.       Эйнис шагнула внутрь, и сердце у неё забилось — быстро и коротко.       Лейна сидела у окна, в кресле с высокой спинкой, вполоборота к двери, и закатный свет, бивший из-за её плеча, обводил её силуэт тёплым, медовым контуром. На ней было лазурное платье с серебряной вышивкой по лифу и рукавам, тонкой, как морозный узор, и цепочка с бирюзой на шее. Волосы, светлые, как старое серебро, были собраны в свободный узел, и несколько прядей выбились на шею. Она была такой же красивой, как два года назад, как пять лет назад, как в тот самый день, когда Эйнис увидела её впервые.       Лейна повернулась, и лицо её осветилось тёплой, открытой улыбкой.       — Эйнис, — сказала она, и встала, протянув обе руки.       Лейна потянула её к себе, поцеловала в одну щёку, потом в другую, и обняла. Эйнис обняла её в ответ, уткнувшись подбородком ей в плечо. Запах был знакомым — жасмин и что-то морское, солёное, въевшееся в кожу, как у всех, кто вырос на этом острове. Объятие длилось дольше, чем полагалось, и ни одна из них не торопилась его разорвать.       Когда Эйнис отстранилась, она увидела на полу, у ног кресла, двух девочек. Одна — та, что покрупнее — сидела, сосредоточенно запихивая деревянную ложку себе в рот. Вторая, поменьше, ползла к Эйнис на четвереньках с целеустремлённостью осадного тарана. Добравшись, она вцепилась в подол её платья обеими руками, потянула на себя и немедленно попыталась засунуть ткань в рот.       Лейна, не прерывая улыбки, наклонилась, мягко отвела пухлую ручку от подола и подняла девочку, присев с ней обратно в кресло.       — Бейла, — сказала она с терпеливым спокойствием, — не всё, что блестит, съедобно.       Эйнис села в кресло напротив, и тот нерв, который она держала натянутым с самого утра, чуть ослаб.       — Я рада видеть тебя в здравии.       Лейна посмотрела на неё, и её улыбка стала тоньше.       — Я должна была быть рядом, — сказала она тише. — Когда всё это… — Она не договорила. Бейла на её руке потянулась к серебряной цепочке на шее матери и дёрнула, и Лейна привычно перехватила её пальчики, не отводя взгляда от Эйнис.       Эйнис отмахнулась — коротко, одной рукой.       — Что было — то прошло, — сказала она и снова улыбнулась.       — А где Рейгар? — спросила Лейна, и в голосе её появилось что-то живое и нетерпеливое. — Мне так хотелось его увидеть.       Эйнис опустила взгляд. На полу Рейна сосредоточенно грызла ложку, слюна блестела на подбородке, щёки — круглые, румяные. Бейла на коленях у Лейны уже ковыряла пуговицу на её платье крепкими розовыми пальцами.       — Мальчик встаёт рано, — сказала Эйнис, и голос её стал глуше. — К закату уже с ног валится. Завтра.       Лейна кивнула, ничего не сказав, и опустила Бейлу на пол. Та тут же поползла к сестре и потянулась к ложке, и Рейна, не желая сдаваться, зажала её обеими руками и отвернулась всем телом. Бейла разинула рот, готовясь заорать.       Лейна не смотрела на дочерей. Она смотрела на Эйнис, и губы её были поджаты. Было видно, что она хочет что-то сказать — слово уже стояло у неё на языке, уже поднималось к горлу, — но промолчала.       Дверь скрипнула.       В проёме стоял Лейнор, привалившись плечом к косяку, чуть покачиваясь. Рубашка была заправлена небрежно, на щеках горел румянец от вина, и он улыбался — легко, бездумно. Значит, уже выпил.       — Дамы, — сказал он, слегка поклонившись, и поклон вышел неровным. — Пора. Корлис ждёт.       Лейна посмотрела на него — сначала с недоумением, потом с тенью тихого возмущения.       Но Эйнис не дала этому повиснуть. Она поднялась, взяла Лейну за руку и потянула к себе.       — Расскажи мне про Пентос, — сказала она, и голос её стал другим — легче, моложе. — Рынки, шёлк, магистров. Всё. Мне нужно знать, где ты была два года.       Лейна, застигнутая переменой, рассмеялась — тихо, чуть удивлённо, — и позволила увести себя к двери. Они вышли под руку. Лейнор посторонился, пропуская их, и пошёл следом, заложив руки за пояс.       За детьми пришли няньки.       В коридоре Лейна говорила, не умолкая, — о рынках, о шёлке, о том, как пентошийские купцы торгуются до хрипоты, а потом целуют тебя в обе щёки и зовут на ужин. Эйнис слушала, держа её под руку, и кивала.       — …а куртизанки, — Лейна понизила голос, наклонившись к ней, и глаза её блеснули весёлым заговорщицким огнём, — куртизанки там порой обладают большей властью, чем иной лорд. Любая дама при дворе упала бы в обморок от одного…       Эйнис увидела его краем глаза — за колонной, у поворота, где коридор расходился к восточной лестнице и террасе. Деймон стоял, привалившись к камню, скрестив руки на груди, и смотрел на них с прищуром — не то насмешливым, не то довольным, а может, и тем, и другим.       Эйнис, не замедляя шага, подняла бровь — едва заметно, одну, — и взгляд её скользнул по нему ровно в тот момент, когда Лейна произносила слово «куртизанки». Деймон поймал этот взгляд, беззвучно хмыкнул, отлепился от колонны и пристроился позади них, рядом с Лейнором. Они переглянулись — молча, коротко, — и пошли дальше.       Терраса выходила на залив. Ни ветерка — только лёгкий бриз, несущий запах соли и жимолости с увитых цветами перил. Солнце висело над горизонтом, тяжёлое и красное, и вода под ним горела расплавленной медью. Чайки орали где-то внизу, над скалами, и крики их мешались с позвякиванием посуды — слуги расставляли серебро на длинном столе, накрытом белым полотном.       Корлис стоял у парапета, заложив руки за спину, и обернулся первым. На нём был тёмно-синий дублет с серебряным морским коньком на груди.       — Наконец-то, — сказал он, разведя руки. — Все в сборе.       Рейнис сидела в кресле у стола, с кубком в руке, и поднялась навстречу Лейне — быстро, порывисто, не дожидаясь, пока дочь подойдёт. Они встретились на полпути. Рейнис обняла её, обхватив обеими руками, прижала к себе, и что-то шепнула ей на ухо, от чего Лейна тихо рассмеялась. Потом Лейна повернулась к отцу, и Корлис обнял её — крепко, по-мужски, хлопнув по спине ладонью, и отстранился, держа за плечи.       Рейнис тут же подхватила Лейну под руку — и не отпустила. Они сели рядом, и Рейнис наклонилась к ней, что-то спрашивая. Лейна отвечала, обе тихо смеялись, и на мгновение казалось, что Лейна никуда и не уезжала.       Деймон прошёл мимо стола, подхватив с подноса кубок с вином, не глядя, и сел по правую руку от Лейны.       Лейнор, шедший следом, остановился у слуги с подносом. Он постоял, разглядывая кубки, словно выбирал между ними, хотя все были одинаковыми, взял один, отхлебнул и небрежно отошёл к парапету, облокотившись на перила, лицом к морю, спиной ко всем.       Эйнис стояла у входа на террасу.       Секунду, не дольше, она не знала, куда себя деть. Потом сжала зубы, вздёрнула подбородок и прошла к столу, и села недалеко от Деймона — просто потому, что там было свободное место.       В тот вечер никто не умолкал.       Солнце село быстро — провалилось за горизонт разом, будто кто-то задул свечу, — и небо из красного стало лиловым, потом чёрным. Налетела мошкара, жуки зашуршали у фонарей, которые слуги расставили по парапету. Но никто не хотел уходить.       Лейна рассказывала без остановки. О Пентосе, о пирах у магистров, о том, что на рынках торгуют специями, от которых горло горит три дня, о том, что в гавани стоят корабли со всего мира и с каждого несёт чем-то своим — мёдом, смолой, потом, корицей. Корлис то и дело просил подержать то Бейлу, то Рейну — девочек принесли к десерту, — и держал их на коленях неловко, крупными руками, привыкшими к штурвалу, а не к младенцам, но держал крепко и не отдавал. Рейнис сидела вполоборота к Лейне, подперев подбородок кулаком, и глаза её не отрывались от дочери — ни на мгновение, ни разу за весь ужин.       Лейнор порой вставлял неуместные ремарки. Когда Лейна восторженно описывала Красный храм в Пентосе, брат криво усмехнулся и перебил её, заметив, что тамошние жрецы скупают младенцев сотнями — ведь чужих детей за золото купить куда проще, чем родить своих. Когда Лейна описывала закаты над заливом и свободу, которую они делили с Деймоном, Лейнор шумно отхлебнул из кубка и вслух позавидовал пентошийским магистрам, которым не нужно притворяться благородными мужьями. Рейнис шикала на него, не поворачивая головы, — «не прерывай», — и Лейнор замолкал на минуту, отхлёбывал из кубка и снова лез.       Один Деймон молчал. Сидел, откинувшись на спинку кресла, кубок в правой руке, левая на подлокотнике. Изредка кивал, когда Лейна оборачивалась к нему за подтверждением — «ведь правда?» — и он ронял «правда» или «так и было», и снова молчал. Но глаза его — Эйнис это видела, хотя не поворачивала головы, — косо, лениво, поглядывали на неё.       А Эйнис сидела и не знала, что сказать. Рассказывать было не о чем.       Ни слова не было сказано о политике. Ни о Визерисе, ни о Королевской Гавани, ни о Севере, ни об Алисенте, ни о принце Эйгоне. Но Эйнис не могла думать ни о чём другом.       Она сидела и улыбалась, когда нужно было улыбаться, подносила кубок к губам, когда нужно было пить, и злилась — тихо, ровно, привычно. В голове, перекрывая смех Лейны и ворчание Корлиса, звенели давние слова Деймона, сказанные на Драконьей Горе, когда жизнь казалась проще:       «Однажды, раньше, чем ты думаешь, Лейнору надоест притворяться. Или Корлис решит, что хватит кормить чужую кровь. И твой трон из песка… смоет одним приливом.»       

* * *

      Вскоре после тех событий принцесса Эйнис вместе с маленьким принцем Рейгаром отбыла обратно в Королевскую Гавань. На борту каракки «Жемчужина» она везла не только свиту, но и богатые дары, переданные Деймоном и Лейной из Эссоса: искусно сотканные мирийские гобелены, ларцы с редкими пряностями и тяжелые отрезы шелка, расшитого золотой нитью.       Однако не заморские сокровища привлекли внимание столичных зевак, когда судно вошло в устье Черноводной. Внимательные взгляды устремились на верхушку грот-мачты. Там, прямо под личным знаменем принцессы — красным драконом на поле, рассечённом надвое чёрным цветом и цветом морской волны, — трепетал на ветру узкий белый вымпел с чёрным разломанным якорем.       То был личный герб нового капитана «Жемчужины», сира Квентина Сэнда.       Столь, казалось бы, незначительная деталь мгновенно породила новую волну слухов. При дворе тотчас смекнули, что фамилия капитана была не просто прозвищем, а прямым признанием его бастардовых кровей. Особо памятливые придворные тотчас припомнили столичный турнир, отгремевший в конце сто четырнадцатого года. Тогда несколько побед на ристалище вырвал таинственный рыцарь, выступавший под точно таким же гербом.       Обрывочные сведения о прошлом дорнийца сохранились в тайных записях Лариса Стронга, чьи осведомители уже тогда не дремали:       «Известно доподлинно, что сей Квентин Сэнд причастен лорду Артуру Маллендору и его леди-жене Элии, в девичестве Кворгил. Опоясан мечом и посвящен в рыцари он был самим лордом Артуром. Каким образом дорнийский бастард сперва обрел рыцарские шпоры, а ныне оказался столь близко к наследнице престола — сие надлежит расследовать немедля».       По столице поползли шепотки, что появление бастарда подле принцессы — не что иное, как хитроумные проделки лорда Отто Хайтауэра, ведь дом Маллендор присягал на верность Староместу. Однако сторонники принцессы возражали: они припоминали, как этот таинственный юноша на том самом турнире, пускай и не самым честным образом, но одолел сира Доннела Хайтауэра, рыцарей из дома Стоквортов и некоторых других, чем вряд ли сыскал бы милость Десницы.       Впрочем, пересуды о простом капитане вскоре отступили на второй план, заглушенные вопросами куда более грандиозными. Главной загадкой для всего двора оставалось то, как поведет себя король Визерис с блудным братом и Веларионами, ведь официального приглашения явиться в Красный Замок так и не последовало.       Вести о возвращении Принца-изгнанника и леди Лейны ещё долго не достигали холодных чертогов Севера. Там были заняты куда более насущными делами.       В восьмую луну сто семнадцатого года свершилось то, чего многие северные лорды ждали, затаив дыхание, а иные — с нескрываемым недоверием. Пришла пора сбора урожая. Те пашни, что минувшими лунами были по настоянию принцессы Ингелии засеяны на новый лад, принесли свои первые плоды. И плоды эти оказались на диву богатыми и разнообразными. Земледельцы дивились, собирая не только привычные овес и ячмень, но и полновесные стручки гороха с чечевицей. Ни единой грядки не пропало втуне, а земля после сбора, как и обещала южная принцесса, оказалась на удивление мягкой и напитанной.       Вести о невиданном изобилии быстро разнеслись по всем уголкам Севера. Скепсис лордов сменился воодушевлением, и к концу сбора едва ли не каждый землевладелец, от Последнего Очага до Рва Кейлин, изъявил твердое желание впредь делить свои пашни на три части. Вскоре эти новости вместе с торговыми судами достигли и южных берегов, где немедленно обросли самыми невероятными выдумками. В Королевской Гавани и Староместе шептались, что отныне Северу незачем закупать зерно на юге. Иные и вовсе поговаривали, будто южная принцесса по ночам вершит магические ритуалы, окропляя землю драконьей кровью, и надобно к ней обратиться, чтобы и у них уродилось так же. Дошло до того, что иные северные купцы, поддавшись всеобщей блажи, даже отказались от контрактов с Простором. Впрочем, судя по сохранившимся амбарным книгам Винтерфелла, урожай был хоть и весьма добротным, но вполне естественным, лишённым всякого колдовства.       Следом за успешной жатвой на Север наконец прибыл долгожданный груз. Поставка огромной партии мирийского стекла стала для Винтерфелла событием поистине великим. Тяжелые обозы медленно тянулись к замку чуть ли не целый день: дороги были скверными, а хрупкий груз надлежало везти с величайшей осторожностью. Когда же телеги, груженные переливающимися на солнце пластинами, въехали во двор, радости не было предела — и у замковых обитателей, и у жителей зимнего городка. Северные лорды, судя по всему, тоже разделяли эту радость. Ведь если новые поля давали пищу, чтобы выжить сейчас, то будущие теплые сады сулили надежду на пропитание даже в самую лютую зиму. Впрочем, некоторые северяне все же молча косились на юг, нехотя припоминая, что все это великолепие — и само стекло, и прибывшие с ним опытные мастера-стекольщики — досталось им по милости другой драконьей принцессы.       Тем не менее, к строительству теплиц приступили немедля. Вскоре весь Винтерфелл заполнился стуком молотков, визгом пил, гудением сотен голосов и всеобщим деловым оживлением.       Сама же принцесса Ингелия наблюдать за возведением столь желанных стеклянных садов не смогла, ибо эта шумная пора совпала с иным, не менее важным событием. Вскоре после праздника урожая она благополучно разрешилась от бремени, подарив лорду Кригану здоровую дочь. Девочку нарекли Мирой. При столичном дворе эта весть вызвала немало недовольного шипения: новорожденная уродилась истинной Таргариен — белолицая, со светлыми волосами и такими же светло-голубыми глазами, как у матери, но отныне носила фамилию Старк. Южным лордам казалось кощунством, что кровь Старой Валирии будет зваться именем Первых Людей. На Севере же выбор имени встретили одобрительными кивками. Многим лордам, и особенно дому Мандерли, было совершенно ясно, что это искренняя дань уважения их почившей леди Мире.       Как и ожидалось, окрыленные небывалым успехом северяне значительно расширили угодья. Следующей луной новые поля щедро засеяли озимой рожью и пшеницей.       Той порой над Севером надолго зарядили проливные дожди. Влага обильно напитала землю, и к третьей луне сто восемнадцатого года вместо здоровых колосьев из-под земли полезли уродливые, разбухшие фиолетово-черные «рога». Большинство земледельцев решило, что зерно попросту потемнело от влаги и гнили. Первые тревожные вести поступили почти незамедлительно: пал скот, который пасли по краям свежих полей. Впрочем, тогда этому не придали особого значения. Смерть животных привычно списали на скудную кормежку и врожденную хилость молодняка.       Беда пришла откуда не ждали. Некоторые крестьяне из числа беднейших, чьи запасы были истощены, решились собрать это первое, тронутое чернотой зерно. Полагая, что колосья всего лишь перезрели от воды, они пустили их на муку для выпечки хлеба, отчаянно стремясь не потерять всё и спасти хоть малую часть посевов.       И тогда началось то, что Зимний городок и окрестные деревни Винтерфелла вспоминали ещё многие годы.       Среди простолюдинов стремительно расползлась неизвестная, чудовищная хворь. Один за другим слегали все, кто успел отведать раннего зерна. Как скупо фиксируют хроники, болезнь принимала жуткие формы и не щадила никого. У одних несчастных сперва немели и синели конечности, а затем по рукам и ногам разливалось чудовищное жжение, словно их заживо опускали в котел с кипящим маслом. Вскоре плоть отмирала и отваливалась кусками без единой капли крови.       Других же поражало неописуемое безумие. Больные бились в судорогах и начинали истошно кричать, уверяя, что видят летающих драконов и демонов, или что подземные черви заживо пожирают их души. Некоторые вырывались из домов на улицы, принимались лаять по-собачьи и часами кружились в исступленном танце на площадях, пока не падали замертво. Но самой страшной оказалась участь женщин, носивших во чреве дитя: все они, до единой, начинали обильно истекать кровью в своих постелях и в страшных муках погибали.       Причина мора не заставила себя долго искать. Очень скоро взоры мейстеров и уцелевших крестьян обратились на тот самый почерневший озимый урожай. Установили доподлинно: все, кто поспешил и отведал хлеба из ранних колосьев, пали жертвой неведомой хвори.       Первобытный страх и всепоглощающий ужас растеклись по окрестностям Винтерфелла, а затем выплеснулись и за их пределы. Земледельцы, чей урожай ещё не был собран, в панике мигом предавали свои поля огню. Они страшились даже приближаться к чудовищным всходам с черными рогами. Многие целыми семьями бросали обжитые угодья и уходили прочь, желая оказаться как можно дальше от проклятой земли. Дым от горящей ржи застилал небо над Севером, но вместе с ним на юг летели и черные вести.       Вскоре слухи о северном проклятии достигли Королевской Гавани, а следом — и Староместа. Цитадель отреагировала немедля — спешно выпустила трактат под названием «О Гордыне и Алчности». Труд этот в кратчайшие сроки переписали в сотнях экземпляров и разослали едва ли не в каждый уголок Вестероса.       Вот лишь несколько красноречивых выдержек из того трактата, что зачитывали на площадях южных городов:       «…истинно говорим мы: сие есть извращение божественного порядка и Гордыня, внушенная смертным самим Владыкой Семи Преисподних. Ибо когда человек отринет смирение и возжелает обмануть Богов, он пожнет лишь смерть. Демон всегда предлагает легкую добычу, дабы усыпить бдительность праведных и заставить их забыть о милости Семерых…»       «…вспомните же, что дар темных сил — это всегда плод, но плод непременно ядовитый, сочащийся скверной. То не благодать, но темная, черная магия, черпающая силу в человеческой алчности. Ибо за всякое чудо, не благословленное Отцом и Матерью, взимается кровавая цена…»        «…и не стоит забывать горьких уроков прошлого. История помнит, как леди Роранна Уэббер продала собственных невинных детей в обмен на темную магию. Так и ныне: обильные всходы северных пашен оказались лишь дьявольской приманкой, за которую ныне расплачиваются простые люди, заживо сгорая в демоническом пламени и исторгая из уст богохульства и пену…»       Эти писания вызвали на юге настоящую бурю праведного гнева и религиозного исступления. Репутация северной принцессы, и без того зыбкая, в глазах простолюдинов Простора и Королевских земель окрасилась в цвета самого зловещего, чёрного колдовства.       И не только для суеверных южан принцесса Ингелия отныне обернулась чёрной ведьмой. Сами северяне, ещё вчера с ликованием собиравшие первый урожай и славившие свою леди, теперь в страхе и отчаянии готовы были поднять вилы. То, что должно было стать величайшим триумфом, обернулось страшным проклятием. Озимый урожай был полностью утерян в огне, а значительная часть жителей Зимнего городка и окрестных деревень погибла в безумных муках. И все эти несчастные были теми самыми рабочими руками, которым надлежало новые поля возделывать.       Самих хозяев Винтерфелла эта беда также не обошла стороной. Черная хворь пробралась и за крепкие замковые стены: отведав свежего хлеба, в муках скончался стюард мейстера Люкана, а следом за ним — и несколько прачек.       Однако та суровая пора запомнилась принцессе Ингелии не только запахом гари и стонами умирающих.       

* * *

      Дым стоял над Винтерфеллом третий день.       Горький, едкий, пропитанный палёным зерном и мокрой землёй. Он полз с полей, просачивался сквозь ставни и оседал на камне, на ткани, на волосах, и сколько ни жгли в очагах можжевеловых веток — запах не уходил. Шкуры в покоях, гобелены, даже овчина в колыбели Миры — всё впитало этот дух, тяжёлый и сладковатый.       Ингелия стояла у окна и застёгивала ворот платья. За окном небо над Волчьим Лесом было не серым, а бурым. Там ещё горело.       Мира спала в колыбели у стены. Ингелия слышала её дыхание — тихий, ровный присвист, едва различимый на фоне потрескивания углей в очаге. Девочка ещё просыпалась трижды за ночь, и Ингелия засыпала только под утро, а к рассвету, когда Мира наконец затихала, уже не могла уснуть сама.       Она заплела косу сама, без зеркала — стянула кожаным шнурком и перебросила через плечо. Серебристо-белые волосы, когда-то убранные в сложные причёски, свисали вдоль спины серыми в тусклом утреннем свете.       За дверью послышались шаги — лёгкие, размеренные, почти беззвучные. Два коротких удара костяшками.       — Принцесса.       Роанна вошла, не дожидаясь ответа. На ней было тёмное шерстяное платье без украшений, чёрные волосы гладко убраны назад, лицо — бледное, ровное, без выражения. В руках она несла сложенное полотенце и костяной гребень с отколотым зубцом — Ингелия забыла его вчера в купальне.       — Лорд Старк отбыл на рассвете, — сказала Роанна, положив гребень и полотенце на сундук. — С сиром Робардом и шестью всадниками. Велел передать, что вернётся к вечеру.       Ингелия обернулась от окна. Пальцы её замерли на пуговицах.       — Куда?       — К полям, ваша милость. К дальним, за Рудниковой дорогой.       Ингелия постояла ещё мгновение, глядя мимо Роанны, потом опустила руки и отвернулась обратно к окну. Бурый горизонт не изменился. Дым полз, и полз, и полз.       — Завтрак накрыт? — спросила она, не оборачиваясь.       — Накрывают, ваша милость. В малом зале.       Ингелия кивнула. Подошла к колыбели, наклонилась и поправила овчину у щеки Миры. Девочка причмокнула во сне и повернула голову — светлую, почти белую макушку, — но не проснулась.       — Пришли няньку. И вели привести Эдрика.       Роанна поклонилась и вышла. Шаги её стихли за поворотом.       За окном кто-то крикнул — грубо, хрипло, со двора, — и лошадь заржала, и тут же загремела цепь на воротах. Дым за стеклом стал гуще. Она выпрямилась, расправила складки платья и вышла.       Малый зал располагался этажом ниже, в конце короткого коридора, за тяжёлой дубовой дверью с железными петлями. Когда Ингелия вошла, две служанки, расставлявшие посуду, разом обернулись и склонили головы. Стол был накрыт просто: глиняные миски, деревянные ложки, корзинка с ржаным хлебом, горшочек масла и кувшин с разбавленным мёдом. Третья служанка ещё несла с кухни поднос, на котором дымился тяжёлый чугунный котелок с кашей.       Из-за спины Ингелии послышался знакомый топот — быстрый, неровный, перемежавшийся шлёпаньем босых пяток по камню, — и тут же нянькин голос, запыхавшийся и безнадёжный:       — Эдрик, сапоги!       Мальчик влетел в зал первым. Он был босой, растрёпанный, в шерстяной рубашонке, заправленной кое-как, и прямиком бросился к своему месту. Стул для него сколотили специальный — выше обычного, с широкой приступкой и подлокотниками, — и Эдрик вцепился в край сиденья обеими руками, подтянулся, закинул колено и перевалился наверх, сопя и пыхтя. Нянька протянула руки, чтобы подсадить, но он мотнул головой, отмахнулся локтем и устроился сам — раскрасневшийся, довольный, болтая ногами, которые до пола не доставали.       Ингелия улыбнулась и села на своё место, по правую руку от пустого кресла Кригана.       Следом за Эдриком в палату вошёл пёс.       Угго уже не был тем чёрным скулящим комком, которого Бенджен Карстарк достал из плетёной корзины год назад. Он вымахал выше колена — весь чёрный, лохматый, с тяжёлыми лапами и широкой мордой, — и, судя по размеру этих лап, останавливаться не собирался. Зверь прошёл через палату, обнюхал ножку стола, ткнулся мокрым носом в руку одной из служанок — та отдёрнула ладонь и попятилась, — и улёгся у подножья стула Эдрика, положив голову на передние лапы. Ингелия проводила его взглядом и чуть дёрнула плечом. Она так и не привыкла к зверю в замке — к его тяжёлой поступи за стеной по ночам, к запаху мокрой шерсти, что тянулся за ним по всем покоям. Каждый раз, когда он появлялся за углом, она вздрагивала, и злилась на себя за это.       Служанка поставила котелок на стол и принялась раскладывать кашу по мискам — густую, ячменную, с тёмными разводами мёда. Ингелия придвинула миску Эдрику, положила рядом ложку и пододвинула горшочек с маслом.       — А папа? — спросил Эдрик, не глядя на кашу, потому что уже тянулся к корзинке с хлебом.       — Уехал, — сказала Ингелия. — Вернётся к вечеру.       — А куда?       — По делам.       Эдрик, видимо, удовлетворился ответом, потому что успел стянуть из корзинки горбушку и теперь жевал её обеими щеками, роняя крошки на рубашонку. Ингелия зачерпнула каши ложкой, поднесла ему ко рту и ждала, пока он прожуёт. Мальчик замотал головой, не желая открывать рот — щёки его раздувались, как у белки, — но Ингелия перехватила его за подбородок свободной рукой, мягко, но твёрдо, и он сдался, проглотил хлеб и впустил ложку.       Служанки закончили накрывать и отступили к стене. Одна осталась у двери, другая — у окна, обе сложили руки перед собой и замерли. Нянька села на скамью в углу, держа на коленях пару маленьких сапожек, которые Эдрик так и не надел.       Ингелия подняла глаза и увидела Роанну.       Та стояла у дальней стены, чуть в стороне от служанок, — прямая, неподвижная, со сцепленными перед собой руками. Лицо её было таким, каким бывало всегда — бледным и сдержанным. Она стояла так, словно пришла в эту палату впервые, словно не провела в Винтерфелле почти год, словно до сих пор ждала, что её попросят уйти.       Ингелия прищёлкнула языком.       — Роанна, присаживайтесь.       Девушка подняла глаза и чуть помедлила, словно проверяя, не ослышалась ли. Потом отошла от стены и села напротив Эдрика, положив руки на край стола. Ингелия махнула служанке, и та наложила Роанне каши, а сама Ингелия пододвинула к ней корзинку с хлебом. Роанна приняла и то, и другое молча, коротко кивнув.       Каждый раз одно и то же, подумала Ингелия. Каждое утро — стоит и ждёт, пока ей не скажешь прямо.       — У вас ведь тоже есть братья, Роанна? — спросила Ингелия, зачерпывая себе каши.       Роанна помедлила. Ложка замерла на полпути к миске.       — Двое, ваша милость.       — И все мальчишки такие непоседы?       Роанна опустила взгляд на кашу, и на лице её мелькнуло что-то — не улыбка, а скорее тень, быстрая и тёмная.       — Видно, все, ваша милость.       Эдрик тем временем потерял интерес и к каше, и к хлебу. Он свесился со стула, вытянув руку вниз, и гладил Угго по голове, запустив пальцы в чёрный густой мех. Пёс приоткрыл один глаз, лизнул его в ладонь и снова закрыл, и хвост его тяжело стукнул по каменному полу — раз, другой, третий.       Ингелия улыбнулась Роанне — мягко, без нажима.       — Не скучаете ли вы по ним? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Если надобно, вы можете уезжать раз в три луны их повидать. Дредфорт не на краю света.       Девушка не ответила сразу. Она чуть поёжилась — быстро, едва заметно, — и поджала губы так плотно, что они побелели. Потом молча мотнула головой, отложив ложку обратно на стол. Улыбка сошла с лица Ингелии.       Она потянулась к Эдрику, зачерпнула ещё каши и поднесла ему ко рту. Мальчик увернулся, мотнул головой и нырнул обратно к псу, но Ингелия перехватила его за плечо, развернула и сунула ложку ему в рот, преодолевая сопротивление.       Угго вдруг поднял голову.       Пёс заскулил и ткнулся мокрой мордой Ингелии в локоть, толкнув её руку так, что каша капнула на стол. Ингелия отдёрнула руку и шикнула на него.       — Угго, прочь. Прочь!       Пёс отступил на шаг, но не лёг. Он стоял, переступая передними лапами, и скулил — негромко, непрерывно, глядя куда-то мимо неё, в сторону стены.       Ингелия вытерла капли каши с рукава и повернулась обратно к Роанне.       — Я и сама бы навестила родной дом, — сказала она, и голос её стал тише. — Даже если это тяжело. Даже если...       Она не договорила.       У стены послышался кашель — негромкий, сдавленный. Служанка, стоявшая у окна, прижала ладонь ко рту и кашлянула ещё раз, глуше. Потом согнулась, ухватившись другой рукой за живот, выпрямилась, качнулась и опёрлась плечом о стену. Лицо её, ещё мгновение назад румяное, стало серым.       — Простите, ваша милость, — выдавила служанка, и голос её дрогнул, — я...       Её скрючило. Она согнулась пополам, обеими руками вцепившись в живот, и из горла вырвался хриплый стон. Колени её подогнулись, и она съехала по стене на пол, упав на бок, и руки её, прижатые к животу, тряслись.       Эдрик развернулся на стуле, вцепившись в подлокотники, и его испуганные глаза уставились на служанку.       Ингелия привстала с места.       — Что такое? Что с тобой?       Служанка подняла на неё лицо — теперь белое, блестящее от холодного пота, с тёмными кругами, проступившими под глазами мгновенно, словно кто-то мазнул углём, — и открыла рот, чтобы ответить. Вместо слов изо рта хлынула кровь.       Водянистая, тёмная, почти чёрная, она ударила вперёд, плеснула на каменный пол и расплылась. Служанка захрипела, согнулась и закашлялась снова — тело её содрогнулось, и тёмная жидкость полилась из горла вновь вместе с хриплым, булькающим звуком.       Эдрик вскрикнул — тонко, коротко, — и вжался в спинку стула.       Угго зарычал и закрутился на месте, хлеща хвостом по ножкам стола, шерсть на загривке встала дыбом.       Ингелия чуть не опрокинула кресло, бросилась к служанке и упала перед ней на колени. Кровь была на полу, на подоле платья, и пахла железом и тошнотворно-сладковатым.       — Мейстера! — крикнула она, и голос её сорвался и ударился о стены палаты. — Люкана! Приведите Люкана!       Вторая служанка, стоявшая у двери, охнула и прижала ладони ко рту. Глаза её метались от крови к Ингелии и обратно, и она не двигалась — стояла, остолбенев, и не могла оторвать взгляда от лужи, растекавшейся по камню. Нянька вскочила со скамьи, сапожки покатились по полу, и она ринулась к Эдрику, но тот уже сам спрыгнул со стула и прижался к стене, бледный, с раскрытым ртом.       — Бегом! — крикнула Ингелия на ту, что стояла у двери.       Служанка очнулась, развернулась и побежала — шаги загрохотали по коридору и стихли. Из прохода уже показались другие — повариха в засаленном переднике, конюхов мальчишка, — оба замерли в дверях, глядя внутрь.       Служанку на полу вырвало снова — горячее толкнулось из горла, хлынуло на подол Ингелии, и кровь окрасила серое сукно тёмными, расползающимися пятнами. Женщина вслепую нашла руку Ингелии и вцепилась так, что ногти вошли глубоко в кожу.       — Простите, ваша милость, — прохрипела она, и кровь пузырилась у неё на губах, — мне нехорошо...       Ингелия сжала её руку — судорожно, до хруста в собственных пальцах — и замерла. Мысли пронеслись разом, одна поверх другой, — стол, каша, котелок, черпак, миски, ложки, хлеб, масло, мёд. Среди этого вороха прорезалось одно, острое и ясное, от чего кровь отхлынула от лица.       Она обернулась. Роанна застыла на месте с побелевшим лицом. Нянька прижимала к себе Эдрика, а тот выглядывал из-за её плеча круглыми, испуганными глазами, и подбородок его дрожал.       — Яд, — прошептала Ингелия. И тут же — громче, хрипло, срывая голос: — Яд! Эдрик!       Она отпустила руку служанки и кинулась к сыну. Вырвала его из объятий няньки и вскинула на руки, прижав к себе так, словно он ничего не весил. Мальчик всхлипнул и вцепился ей в воротник. Ингелия развернула его к себе лицом. Она ощупывала его лоб, шею, живот, быстро, жадно, словно проверяя, цел ли он.       — Ничего не болит? — она вглядывалась в его лицо, и голос её дрожал. — Эдрик, ничего не болит? Скажи мне. Скажи.       Мальчик замотал головой, и губы его скривились. Слёзы покатились по щекам, и он заплакал, громко, надрывно. Ингелия прижала его к себе и повторяла — ничего не болит, ничего не болит, — то ли спрашивая, то ли умоляя.       И тут Эдрик кашлянул.       Сначала тихо, словно поперхнулся. Ингелия отстранила его от себя, глядя ему в лицо. Мальчик захрипел, и по телу его прошла судорога — быстрая, мелкая, — он скрючился у неё на руках и зашёлся кашлем, лицо его побагровело.       — Люкан!!! — закричала Ингелия, и крик этот был уже не голос, а вопль, сырой, надломленный. — Скорее! Яд! ЯД!!!       Роанна вскочила.       Ингелия не увидела, как это произошло, — она смотрела на Эдрика, на его скрюченное лицо, на хрипящий рот, — но Роанна уже была на ногах и двигалась, быстро, бесшумно, точно. Она метнула взгляд на служанку, лежавшую на полу в луже собственной крови, — мгновение, не больше, — и тут же отскочила к тумбе в углу зала, где стоял глиняный кувшин с водой для мытья рук. Схватила его и вернулась.       Она грубо потянула Эдрика за плечо и перехватила его свободной рукой, и, прежде чем Ингелия успела понять, что происходит, сунула два пальца мальчику в горло.       Эдрик дёрнулся и заорал — сдавленно, хрипло, давясь.       Ингелия рванула её за запястье.       — Не смей его трогать!!       Роанна не отступила. Она подняла на Ингелию глаза и лицо её было жёстким, без тени привычной покорности.       — Принцесса. Позвольте.       Ингелия смотрела на неё. Потом на Эдрика — на его губы, которые он подкусывал, прижимая нижнюю к зубам, так, как всегда подкусывал, когда ему было больно, — и рука её, сжимавшая запястье Роанны, разжалась. Она мотнула головой.       Роанна перехватила мальчика крепче, запрокинула его голову одной рукой и поднесла кувшин к его рту.       — Пей, — сказала она. — Пей!       Вода полилась ему в рот — мутная, тёплая. Эдрик замычал и задёргался, пытаясь вывернуться, но Роанна держала крепко, одной рукой придерживая его за затылок, а другой наклоняя кувшин. Вода текла по подбородку, по шее, по рубашонке, — и мальчик давился, мычал, глотал и давился снова. Роанна не останавливалась, пока кувшин не опустел.       Потом она перехватила его под мышки, подняла и перекинула через колено вниз головой, так легко, словно ребёнок и впрямь ничего не весил. Ингелия стояла рядом, и нянька стояла рядом, и служанка у двери стояла рядом, и все трое смотрели, и ни одна не двигалась. Роанна придержала Эдрика одной рукой за спину, а другой раскрыла ему рот и сунула пальцы — глубоко, до корня языка.       Эдрика вырвало.       Сначала водой — она хлынула на каменный пол вместе с густой тягучей слюной. Потом кашей — бурыми комками вперемешку с размокшим хлебом. Мальчик закашлялся, захрипел, и тело его содрогнулось. Новая волна прошла через него, и на пол полилась желчь. Рвота не прекращалась, и Роанна не убирала пальцев, пока из него не полилась одна вода.       Мейстер Люкан ворвался в палату, запыхавшийся, с перекошенной цепью на шее и склянкой в руке. Он пролетел мимо служанки, свернувшейся на полу калачиком в луже собственной крови, — бросил на неё один взгляд, короткий, цепкий, поджал губы, но не остановился. Лишь сунул склянку слуге, стоявшей в дверях.       — Напои её, — бросил он через плечо. — Всю. До дна.       И тут же оказался рядом с Роанной. Перехватил Эдрика у неё из рук — бережно, но твёрдо, — уложил мальчика к себе на колени и наклонился, прислушиваясь к его дыханию. Потом достал из-за пазухи вторую склянку — маленькую, из тёмного стекла, — вытащил пробку зубами и начал вливать Эдрику в рот, придерживая его голову. Мальчик дёрнулся, но Люкан прижал его крепче и продолжил, и лицо его не выражало ничего, кроме сосредоточенности.       Ингелия сидела на полу.       Она не помнила, когда села. Колени были мокрыми — кровь, вода, рвота, — всё смешалось на камне, и подол её платья лежал в этой луже, а она и не замечала. Руки её лежали на коленях и тряслись. Глаза горели, щёки были мокрыми — она плакала, но не помнила, с какого момента, — а грудь сдавило так, словно на неё навалили камень.       Дальше всё было как в тумане.       Она помнила, как подползла к сыну на коленях по мокрому камню и обхватила его лицо ладонями — горячее, мокрое, блестящее от испарины. Помнила, как он смотрел на неё с ужасом в глазах и приоткрытым ртом. Помнила, как откуда-то пришли ещё люди и подняли служанку. Помнила, как Люкан встал и велел нести Эдрика в свою башню, и двое слуг подхватили мальчика. Она вцепилась в край его рубашонки и не пускала.       Люкан жёстко одёрнул её за руку.       — Ваша милость, — сказал он, и голос его был сухим и ровным. — Надо промыть ещё раз. Отпустите.       Она отпустила.       Рубашонка выскользнула из пальцев, и Эдрика унесли. Она слышала, как на выходе Люкан сказал, чтобы ему не мешали. Шаги загрохотали по коридору и стихли — и нянька побежала следом, и слуги ушли, и кто-то прикрыл за собой дверь. Даже пёс куда-то делся. В палате стало тихо. Сальная свеча в подсвечнике на столе всё ещё горела, и каша в мисках стояла нетронутая, и корзинка с хлебом, и горшочек с маслом, — всё на месте, всё как было, словно ничего не случилось.       Ингелия сидела на полу и давилась слезами — беззвучно, сжав зубы, прижав кулаки к коленям. Плечи её вздрагивали, и она не могла остановиться.       Роанна стояла над ней. Прямая, бледная, с тёмными пятнами на подоле платья и мокрыми руками, которые она медленно, машинально вытирала о сукно, одну о другую, снова и снова. Она смотрела на Ингелию сверху вниз и молчала.       

* * *