Глава XVII. Милость королевы
15 июля 2026 г., 21:58
Несчастная служанка, отведавшая каши из господской миски, отошла к богам на следующий же день. Как писал мейстер Люкан, до самого своего последнего часа она исторгала кровавую рвоту, корчась от жестокой рези в животе. Поначалу многие обитатели Винтерфелла пребывали в уверенности, что зловещая «чёрная хворь» попросту миновала крепкие стены и добралась до лордских покоев. Дворовые шептались, что болезнь не делает различий между простолюдинами и знатной кровью, ведь у погибших крестьян в Зимнем городке поначалу также наблюдались неудержимая тошнота и мучительные боли в нутре.
Маленький Эдрик ту страшную ночь пережил — но лишь благодаря неусыпным стараниям мейстера Люкана, который ни на миг не отходил от постели измученного мальчика. Именно старый мейстер первым указал, что недуг прислужницы отличался от того, что косил простолюдинов в городке. В своих записях Люкан перечислял признаки, которые, по его суждению, не вязались с порченым зерном:
«Судороги и помрачение рассудка, коими неизменно сопровождается сие поветрие, у покойной отсутствовали совершенно. Сознание её оставалось пугающе чистым до самого конца, а кричала она исключительно от невыносимой боли. Более того, несчастная скончалась стремительно, не дожив и до следующего захода солнца. Когда же её рвало, на свет исторгалась не просто желчь, но густая, тёмная кровь и куски отмершей плоти, словно бы дева испила расплавленного олова».
Следует, однако, отметить, что выводы Люкана впоследствии оспаривались. Мейстер Ормунд из Цитадели в своём труде «О Ядах и Заблуждениях Невежд» указывал, что чёрная хворь порой принимает столь разнообразные формы, что даже учёные мужи путали её с действием ядов. Острое отравление порченым зерном — без судорог и безумия, но с обильной кровавой рвотой и стремительной гибелью — было описано в хрониках Вольных Городов задолго до тех событий, хотя на Севере о таких случаях ведомо не было.
Тем не менее, в самом замке заключение мейстера приняли за истину. Дознаватели осмотрели остатки каши, поданной на господский стол злополучным утром. Клятвы перепуганной стряпухи подтвердились: после первых смертей в Зимнем городке амбарные запасы начали досматривать с тщательностью, и поданная пища была сварена из чистого, отборного зерна.
Сама же принцесса Ингелия с того дня отбросила подобающую леди сдержанность. Она не раз во всеуслышание заявляла, что причиной случившегося мог быть только яд — и не иначе. Яд южный, изощрённый, каких на суровом Севере отродясь не видывали. В кабинете мейстера даже прозвучало название: «Слёзы Лиса». Однако Люкан, по собственному признанию, никогда не видел действия этого яда воочию и опирался лишь на описания из трактатов Цитадели. Совпадали ли те описания с тем, что он наблюдал у постели умирающей служанки, — вопрос, на который он так и не дал прямого ответа.
Как бы то ни было, в то утро отведать из того котла должен был весь высокий стол: и сам лорд Криган, и принцесса Ингелия, и её фрейлина Роанна. Осознание этого повергло Винтерфелл в мрачное оцепенение.
Северяне, испокон веков привыкшие решать распри честным ударом топора, презрели саму мысль о тайном умысле. По замковым дворам и галереям поползло стойкое убеждение, что где-то среди них свободно бродит подосланный шпион с целью извести и их лорда, и его малолетнего наследника. Иные же полагали, что никакого шпиона не было и быть не могло, а служанку погубила та же проклятая рожь, что уже забрала десятки жизней в окрестных деревнях.
Вскоре подозрения пали на леди Роанну. И хотя мейстер Люкан неустанно твердил, что без вмешательства фрейлины мальчик бы ни за что не выжил, толки лишь множились. Едва кто-то напомнил, что фрейлина приходилась родной дочерью лорду Болтону — человеку, чьё имя многие на Севере произносили сквозь стиснутые зубы, — участь её была решена.
«Откуда девке из Дредфорта ведомо, как спасать от южной отравы?» — хмуро вопрошали одни. «Только тот, кто сам принёс яд, знает к нему верное противоядие», — вторили им другие.
В замке шептались, что лишь благодаря мольбам принцессы Ингелии леди Роанна не лишилась головы в тот же день. Говорили, что ею двигала не столько привязанность к северянке, сколько глубокая, укоренившаяся нелюбовь к Югу. Принцесса неустанно твердила, что южные лорды на то и рассчитывают: совершить грязное дело чужими руками, поссорив великие дома между собой.
Она срывалась на гневный крик прямо посреди Великого Чертога. Гнев её обрушивался на всякого, кто подвернулся под руку: на лорда Кригана, на сира Робарда, даже на мудрого Люкана. Она открыто признавала, что Дредфорта стоит опасаться — она была уверена, что лорд Торрен ведёт тайную переписку со Староместом, — однако умоляла мужа не бросаться на Болтонов вслепую, потакая чужой игре. Принцесса требовала от Кригана отыскать настоящего виновника.
В тот же день тяжёлые ворота Винтерфелла наглухо затворились. Лорд Криган Старк отдал приказ не отворять их ни для кого, покуда отравитель не будет найден.
Дальнейшие события сохранились в нескольких противоречащих друг другу свидетельствах. По записям мейстера Люкана, под угрозой дознания одна из замковых кухарок указала на собственного мужа — кузнеца из Зимнего городка, — заявив, что именно он передал ей порошок и велел подмешать в господский котелок. Однако служанки, рассказывавшие об этом много позже, утверждали, что женщина была вне себя от ужаса и рыдала так, что едва могла говорить, а имя мужа выдавила лишь когда стража принялась перетряхивать её сундуки.
Кузнеца заковали в цепи и подвергли допросу. Под пытками он назвал имя зажиточного торговца шерстью из Зимнего городка — человека, который часто ездил с обозами и в Белую Гавань, и в земли Болтонов. Кузнец божился, что именно этот торговец передал ему отраву и пригрозил расправиться с его дочерьми, коли приказ не будет исполнен.
Торговца немедленно схватили. Как пишет Люкан, в его сундуках нашли увесистый кошель с южными серебряными оленями и письма из Королевской Гавани, что сочли неопровержимым доказательством измены. Однако простолюдины шептались, что серебро торговец выручил за честную продажу шкур, а кузнец попросту назвал имя первого попавшегося на ум человека с достатком.
Тем же днём всех троих — кухарку, её мужа-кузнеца и торговца шерстью — вывели в Большой Двор и предали мечу.
* * *
Двор Винтерфелла был полон. Люди стояли вдоль стен, жались к каменным столбам крытой галереи, теснились на ступенях, ведущих к арсеналу. Конюхи, кухонные девки, оружейники, псари, прачки — все, кого замок мог выдавить из своего чрева в этот час. Среди них мелькали и жители Зимнего городка: мужики в овчинных безрукавках, бабы с закутанными в платки головами, подмастерья с чёрными от сажи руками. Стоял густой, приглушённый гул — ровный, низкий, похожий на гудение пчелиного роя, — и он не стихал, а лишь менялся в тоне, когда кто-то шикал на соседа или тихо сморкался в платок. Плаха стояла посреди двора. Её вкопали ещё до рассвета — тяжёлый дубовый чурбан, почерневший от старости и дождей, с глубокой поперечной выемкой, отполированной до тёмного блеска. Криган стоял у плахи без плаща — только строгий стёганый дублет. Лёд стоял рядом, упёртый остриём в землю, — огромный, с широким лезвием из тёмной валирийской стали. Криган держал его за рукоять одной рукой. Волосы его — тёмные, убранные назад кожаным шнурком — трепало во все стороны, несколько прядей лезли в лицо, но он не поправлял их. Ингелия выглядывала с галереи, на три ступени выше двора. Отсюда она видела всё: и плаху, и Кригана, и толпу, и ворота, и чёрную грязь двора, в которой отпечатались десятки следов. Рядом с ней стоял сир Робард. Чуть позади, в тени арки, маячили двое стражников в серых плащах, и за ними — нянька с Мирой на руках, закутанной в овчину так, что торчала только макушка. Эдрика не было. Ингелия велела оставить его в покоях. Мейстер Люкан сказал, что боли в животе у мальчика останутся навсегда, и что каждый раз, когда он будет есть слишком горячее или слишком жирное — живот будет скручивать, и ничего с этим не поделаешь. Гул толпы изменился. Ворота отворились. Во двор вошли четверо стражников, и между ними — трое в цепях. Первым шёл торговец. Ингелия узнала его — полноватый, с рыжей бородкой, в добротном суконном кафтане, который ещё недавно сидел бы на нём ладно. Теперь кафтан был измят и висел, а губы его были белые и сжатые. За ним — кузнец. Этот был крупнее, шире, с тяжёлыми руками, но шёл он так, словно ноги не слушались, и стражник слева придерживал его за локоть. Лицо у кузнеца было припухшее, под левым глазом расплылся тёмный синяк, и он щурился, словно свет резал ему глаза. Последней вели кухарку — невысокую крепкую бабу в сером платье. Она шла, глядя в землю, и руки её в кандалах висели, безвольные. Кто-то в толпе сплюнул. Бабы у стены зашептались, одна отвернулась, закрыв лицо платком. Мужики подались вперёд, вытягивая шеи. Ингелия впилась в них глазами. Она смотрела на кухарку, на её опущенную голову, на её руки — широкие, красные, потрескавшиеся, руки, которые месили тесто и ставили хлеб в печь каждое утро. Она помнила этот хлеб. Эдрику он нравился — корочка всегда хрустела. Она перевела взгляд на кузнеца — на его разбитое лицо, на подрагивающие плечи. Потом на торговца — на его вздёрнутый подбородок, на пальцы, стиснутые в кулаки. Пыталась увидеть в них что-нибудь. Что-нибудь, что объяснило бы. Сир Робард, словно заметив её смятение, шагнул ближе, встав почти у её плеча, и негромко прочистил горло. Ингелия не обернулась. Осуждённых подвели к плахе и остановили. Криган что-то сказал стражникам — коротко, тихо, — те переглянулись, кивнули. Ингелия видела, как двигаются его губы, но слов не разобрала. Она поняла — решают, кого первым. Двор затих. Гул оборвался, и стало так тихо, что слышно было только ветер и далёкое позвякивание цепей. Кухарку толкнули вперёд. Она вскинула голову и рванулась назад, к мужу. Цепи натянулись и звякнули, и двое дюжих мужиков из стражи перехватили её под руки, удерживая на месте. Она цеплялась за кузнеца — за его руку, за рукав, за кандалы — и рыдала, бессильно, с открытым ртом. Звук этот был страшен, потому что в нём не было слов, один только вой, хриплый и надсадный. Криган не шелохнулся. Он стоял у плахи, обеими руками на рукояти Льда, и ждал, пока её подведут. Когда она оказалась перед ним — трясущаяся, захлёбывающаяся слезами, удерживаемая за обе руки, — он заговорил. Голос его был ровный и зычный, и разнёсся по двору так, что слышала каждая живая душа. — Ты обвиняешься в попытке убийства моего сына и наследника. Ты принесла яд в мой дом, нарушив законы гостеприимства и законы богов и людей. Он помолчал. — Последнее слово твоё. Кухарка подняла на него лицо — красное, распухшее — и заговорила: — Милостивый лорд... я бы никогда... клянусь старыми богами, я бы никогда и ни за что... я служила ещё вашему лорду-батюшке... сжальтесь, милостивый, сжальтесь... Мужики держали её крепко, чтобы не дёргалась. Слёзы текли по её щекам на серое платье. Криган дослушал. Лицо его не изменилось. — Именем Визериса из дома Таргариен, первого своего имени, короля андалов, ройнаров и Первых Людей, лорда Семи Королевств и Защитника державы, я, Криган из дома Старк, лорд Винтерфелла и Хранитель Севера, приговариваю тебя к смерти. Её поставили на колени и пригнули голову к плахе. Криган поднял Лёд обеими руками — высоко, над головой — и опустил одним быстрым движением. Голова покатилась по камню. Из обрубка хлынула кровь — густая, тёмная, — и растеклась по выемке плахи, стекая на землю. Тело осело набок, и мужики отволокли его в сторону. Ингелия стояла на галерее и думала — какая странная тишина. В Королевской Гавани толпа забросала бы их тухлятиной, камнями, оплевала с ног до головы, и орала бы так, что заглушила бы и палача, и приговор. А здесь — тишина. Скорее бы это кончилось. К плахе толкнули кузнеца. Он не устоял на ногах — колени подломились, и он рухнул в грязь, на четвереньки, и пополз. Пополз прямо к Кригану, хватая его за сапоги, прижимаясь лбом к мокрой коже голенища. Он не говорил ничего внятного — только скулил, тихонько, прерывисто, и раскачивался, обхватив сапог обеими руками. Мужики одёрнули его, подхватили под мышки и подтащили к плахе. Криган повторил то же — слово в слово, тем же ровным, зычным голосом. Кузнец молил о Стене. Что он ничего не сделал. Что пусть его на Стену, пусть на край света, только не голову. Что дети у него, и девки его без отца пропадут. Лёд поднялся и опустился. Голова упала в грязь с влажным шлепком и тело обмякло. Его оттащили туда же, к жене. Две головы лежали рядом, и кровь не впитывалась в землю — лишь расползалась бурой лужей, густой и блестящей. Ингелия смотрела на эту лужу, и внутри у неё боролось всё разом — желание отвернуться, и жалость к этим людям, и страх, тёмный, липкий, и злость, от которой немела челюсть. Она вспомнила, как Эдрик хватал ртом воздух на руках у Роанны. Как закусывал губу от боли и как плакал, когда Люкан вливал ему в рот чёрную горечь. И как лежал после этого, бледный, с запавшими глазами, а дышал тихо и поверхностно — она не смыкала глаз, лишь бы видеть, что он дышит. Их она заметила случайно — двух девчонок у самой стены, за спинами мужиков. Младшая — совсем мелкая, лет пяти, не больше — стояла на цыпочках, вытянув шею, и цеплялась за юбку старшей. Старшая не плакала. Она смотрела на плаху, на обезглавленные тела — на мать и на отца — и лицо её было белым и пустым. Ингелия отвела взгляд. Стиснула зубы и сжала пальцы на каменных перилах галереи. Поделом. Их отец принёс яд в её дом. Их мать подмешала его в кашу её сыну. Поделом. Она покосилась снова. Младшая теперь дёргала старшую за рукав и что-то шептала, тыча пальцем в сторону тел. Старшая не отвечала. Стояла и смотрела. Ингелия больше не смогла отвести взгляд. В горле саднило, и она разозлилась — на этот ком в горле, на то, что глаза щиплет. Нашла, кого жалеть. Этот человек хотел убить твоего сына, повторила она про себя. Хотел, чтобы он корчился и блевал кровью, как та служанка. Девки ни при чём, огрызнулось что-то внутри, и она стиснула зубы ещё крепче. Следом потащили торговца. Он держался до последнего — шёл прямо, сам, не цеплялся за стражников, — но когда увидел плаху и два тела в стороне — глаза его остекленели. Он вывернулся из рук конвоя и развернулся к толпе, обращаясь ко всем и ни к кому: — Люди добрые! Люди! Я — купец! Я — просто купец! Я слова дурного никому не сказал! Меня оклеветали! Оклеветали, слышите! Я только и делал, что добро — я платил по-честному, вы же меня знаете! Двор ответил тишиной. Даже ветер стих. Купец не умолкал. Голос его срывался, слова налезали друг на друга, он вертел головой, ища в толпе хоть одно лицо, хоть один ответный взгляд. Никто не шевельнулся. Ингелия смотрела на его белое лицо и думала: все они одного поля. И Болтоны, и Хайтауэры, и даже Эйнис — родная кровь — что когда-то предложила ей убийство, как пустяк. Ингелия и до сих пор не знала, шутила ли сестра, испытывала ли её — или и вправду считала, что подушка на лице ребёнка решит все их беды. Нет им веры. Никому. Семеро молчат, когда их молят, — стоят в своих септах, каменные, глухие, слепые. Хотя бы здесь, на Севере, старые боги смотрят сквозь чардрева и видят. И правосудие вершится не шёпотом, не ядом в бокале, а сталью и кровью, на глазах у всех. Когда голову купца пригнули к плахе, он начал вырываться снова — бешено, отчаянно, — и тыкал пальцем куда-то наугад, и кричал: — Болтоны! Это всё Болтоны! Я видел их человека! Клянусь, я видел! Ищите там! Я скажу вам, кто это, только дайте сказать! Криган даже не дёрнулся. — Я, Криган из дома Старк, — повторил он тем же голосом, — лорд Винтерфелла и Хранитель Севера, приговариваю тебя к смерти. Лёд опустился. Третья голова упала в грязь. Те, кто принёс страдание её сыну, мертвы. Ингелия ждала, что станет легче — что внутри отпустит, разожмётся, — но облегчения не было. Вместо него осталась только горечь, от которой саднило в горле и немели скулы. Так ощущается справедливость? Кровь в грязи, обезглавленные тела, молчание двора? Лорд, что рубит головы, и жена лорда, что стоит наверху и не может отвести взгляд? Толпа начала расходиться — мужики потянулись к воротам, бабы — к кухням, мальчишки — к конюшням. Никто не задержался у тел. Никто — кроме двух девчонок. Они стояли там же, у стены, где стояли во время казни. Старшая держала младшую за руку. Двор пустел вокруг них, но они не двигались — лишь молча смотрели на тела у плахи. Криган кинул на Ингелию один взгляд снизу вверх — быстрый, тёмный — развернулся и зашагал прочь, держа Лёд на плече. В богорощу — смывать кровь с клинка в пруду под чардревом. Так полагалось. Ингелия повернулась к Робарду. Тот стоял, скрестив руки на груди, глядя вниз на тела, потом сплюнул. — Так им и надо, — буркнул он. — А их дочери? — спросила Ингелия. — Что с ними станется? Робард пожал плечами, не отводя глаз от тел. — Останутся без отца. Как многие. Лорд Старк детей не гонит — пойдут в услужение, если возьмут. А нет — так на паперть. Ингелия стиснула зубы, но не ответила. Она понимала, что значит остаться без отца, когда зима близко. — Всё кончено, — сказала она ровнее. — Отведите меня к Роанне. Робард помедлил. Кивнул. Башню, где держали Роанну, она увидела издали — приземистую, серую, с единственным узким окном под самой крышей. Роанна была леди, дочь великого лорда, и Криган при всей суровости этого не забывал: её не заковывали в цепи и не бросали в подвал. Просто заперли, поставили двоих стражников у двери и никого к ней не допускали. Стражники вытянулись при её появлении. Один потянулся к засову, другой покосился на Робарда. — Одна, — сказала Ингелия. Робард открыл было рот, но передумал и отступил к стене. Засов лязгнул, дверь скрипнула, и Ингелия вошла. Тесная комнатка — узкая кровать, табурет, умывальня с кувшином. На табурете поднос с краюхой хлеба и пустой глиняной тарелкой. Воздух пах камнем и застоялой водой, серый свет из окна ложился на пол косой полосой. Роанна сидела на краю кровати в простой полотняной сорочке без рукавов, с распущенными чёрными волосами. Когда дверь открылась, она вскочила, дёрнув сорочку вниз обеими руками, и замерла. Они смотрели друг на друга молча. Потом Ингелия прошла глубже, сцепив руки перед собой — два шага до умывальни, взгляд на кувшин, на поднос, на хлеб. Она слышала, что Роанну допрашивали, но Криган говорил об этом неохотно. Роанна была бледнее обычного — в полуденном свете из узкого окна кожа её казалась почти прозрачной, а тёмные круги под глазами проступали отчётливо. Она поёжилась, обхватив себя за локти, и промолвила наконец: — Ваша милость. — Всё ли в порядке с вами? — Да, ваша милость. Ингелия подошла ближе. Роанна была ниже её почти на голову, и Ингелия смотрела сверху вниз, вглядываясь в её лицо, в поджатые губы, — и тут заметила. На плечах, там, где сорочка сползла, виднелись бледные отметины шириной с палец — длинные, неровные, давно зажившие. Роанна перехватила её взгляд и прикрыла плечо ладонью — быстрым, привычным движением. Ингелия не стала расспрашивать. Она вспомнила то утро в малом зале — «Не скучаете ли вы по ним?» — и как Роанна мотнула головой, и как побелели её губы. Теперь становилось понятно — отчего. Север умеет быть жестоким задолго до зимы. Она отступила на шаг. — Я пришла спросить, останетесь ли вы, — сказала она. — Если нет, я пойму. Пришлю за другой фрейлиной. Вас никто не станет удерживать. Роанна помолчала. Пальцы на локте чуть шевельнулись. — Домой я не вернусь, — голос её был ровным и тихим. — Но если ваша милость того желает, моих ног здесь не будет до вечера. — Я не могу заставить людей перестать шептаться, — сказала Ингелия. — Вы понимаете, что вас здесь ждёт. Роанна усмехнулась — едва заметно, одним уголком рта. — Это мне не помеха. И меньшее из зол. Молчание потянулось между ними, долгое и неуютное. Роанна опустила руку с плеча и впервые за всё время посмотрела Ингелии прямо в глаза. — А вы сами верите, ваша милость? В мою причастность? Ингелия не ответила сразу. Она смотрела на Роанну — на рубцы, уходящие под полотно, на пальцы, стискивающие локти, — и искала ложь. Она уже ошибалась однажды. Поверила Гвейну, когда не стоило, — или стоило? — она до сих пор не знала. Но Роанна сунула пальцы Эдрику в горло, пока Ингелия стояла и тряслась. Этого она не забудет. — Конечно нет, — сказала Ингелия. Что-то дрогнуло в лице Роанны — мгновенно, неуловимо. Она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но промолчала. Пальцы её сжали край сорочки и разжали. — Тогда я останусь.* * *
Леди Роанна, вопреки очевидному недовольству вассалов, осталась при дворе Винтерфелла в качестве фрейлины. Принцесса Ингелия открыто демонстрировала ей своё расположение, однако прочие обитатели замка предпочитали обходить дочь Дредфорта стороной. Тот факт, что участники покушения были найдены и казнены, нисколько не очистил её от подозрений. К тому времени, как маленький Эдрик встал на ноги, Север начал справляться с последствиями «чёрной хвори». Погибших предали земле, а заражённые поля сожгли и тщательно пропололи. Было принято решение эти угодья до поры не трогать. Вместо них решили использовать то самое третье поле, которое, к ярости многих старожилов, весь прошлый год простаивало под паром. Новые побеги обещали взойти быстро, и всё же проблема пропитания на ближайшие луны сделалась самой насущной. Скрепя сердце, северным лордам вновь пришлось отсчитывать полновесные монеты за южное зерно, дабы не допустить голода. Несмотря на то, что строительство стеклянных садов затянулось из-за нагрянувших напастей, возведённые теплицы принесли свой первый урожай — на столы подали свежую зелень, сочную репу и хрустящий редис. И хотя этого скромного урожая хватило лишь на прокорм обитателей самого Винтерфелла, а жители Зимнего городка его даже не увидели, вести об этом всё равно разнеслись по всем окрестным домам. Сама мысль о том, что Боги вновь улыбаются им, воодушевила многих, перекрыв собой горечь недавних утрат. Смею предположить, что именно эти бедствия заставили принцессу Ингелию вспомнить о пустующих землях, мимо которых их процессия проезжала во время пути к Последнему Очагу — Новый Дар. То были обширные зелёные равнины, где в былые времена выращивали урожаи и пасли тучные стада, а в диких рощах по-прежнему цвели яблони. Замысел её был практичен: раз когда-то эти земли были обитаемы, значит, их можно заселить вновь. Однако мейстер Люкан поспешил охладить пыл своей леди. Он справедливо подметил, что подобное заселение требует долгих переговоров не только с лордом-командующим Ночного Дозора, но и с самой Короной. Ибо по непреклонной воле покойной королевы Алисанны и указу нынешнего короля Визериса эти земли безраздельно принадлежали чёрным братьям на Стене. Отказ мейстера лишь распалил принцессу. Она прямо заявила лорду Кригану, что их давно обещанная поездка на Стену отныне просто обязана состояться. На юге же в это время сгущались тучи иного толка. Принцесса Эйнис, судя по всему, так и не обрела покоя ни в столице, ни в Высоком Приливе, который ныне стал семейным гнездом для принца Деймона и леди Лейны. Красный Замок по прежнему оставался полем незримой битвы, и, не находя себе места, деятельная натура наследницы вновь обратилась к делам королевства. На одном из ужинов Эйнис начала с невинным видом сетовать на то, что, будучи будущей правительницей, совершенно не ведает, как живёт знать в её королевстве. А затем громогласно изъявила желание отправиться в большое путешествие, дабы оказать честь великим домам и лично справиться об их благополучии. Иные тихо подмечали, что принцесса, должно быть, взяла пример со своей сестры, ведь всем было известно о поездке принцессы Ингелии по Северу. Однако, судя по тому, с каким усердием этот выезд откладывался луна за луной, южные лорды вовсе не горели желанием видеть принцессу в своих чертогах. Красноречивее всего истинные настроения знати отражает сохранившееся письмо лорда Джаспера Уайлда, которое мастер над законами якобы отправил своим родичам в Дождевой Дом: «Мало нам того, что бабу усаживают на Железный Трон вопреки всем законам богов и чести, так эта баба ещё и вознамерилась лично притащиться в наши замки. Под видом праздной милости она будет совать нос в наши амбары и считать наши копья, словно мы не благородные мужи, а нерадивые ключники. Запирайте подвалы и прячьте золото». Впоследствии лорд Железный Прут, разумеется, открещивался от сего послания, называя его гнусной подделкой недоброжелателей. Но жёлчный, язвительный слог выдавал его с головой, и при дворе мало кто сомневался, чьё перо вывело эти строки. Намерение принцессы Эйнис отправиться в земли вассалов совпало и с иными, куда более тревожными слухами. При дворе упорно шептались, будто лорд Отто Хайтауэр вёл весьма оживлённую переписку с великими лордами. Пергаменты с печатью высокой башни то и дело оседали в замках Запада и Простора. Одни клялись, что десница подыскивал знатную невесту для подрастающего принца Эйгона, дабы укрепить позиции своей партии могущественным альянсом. Другие же настаивали, что лорд Отто дерзнул на большее — он сулил лордам руку принцессы Хелейны. И если поиски невесты для Эйгона принцесса Эйнис ещё могла бы счесть досадной помехой, то поползновения в сторону Хелейны были уже прямым вызовом. Ибо юная принцесса была уже обручена с её собственным сыном, принцем Рейгаром, и допустить расторжения этого союза наследница не могла. Подготовка столь внушительного выезда требовала одобрения Совета и короля Визериса. Посему Эйнис решила вновь обратиться к мастеру над монетой, очевидно надеясь разыграть с лордом Лиманом Бисбери ту же партию, что принесла ей успех в прошлом. Но на сей раз двери казначейства оказались заперты куда крепче. Хроники, составленные самими клерками Бисбери, гласят, что принцесса неоднократно наведывалась в его кабинеты, однако ни разу не застала старого лорда на месте для беседы. Счетоводы лишь гнули спины в низких поклонах, бормотали извинения и смиренно просили Её Милость зайти позже. Тем не менее, от задуманного она не отступилась. Известно, что королевские писцы вскоре всё же покинули столицу, направившись с поручениями в Королевские Земли. Сама же Эйнис также не желала оставаться в праздности. Её всё ещё часто видели на палубе «Жемчужины», только теперь изящный корабль рассекал волны не к Высокому Приливу, а держал курс на суровые берега Драконьего Камня. Ибо именно туда, под своды курящейся горы, принцесса вскоре перевезла подрастающего дракона принца Рейгара. Во времена её частых разъездов казалось, что двор в равной степени волновало как отсутствие наследницы в столице, так и само её присутствие за её пределами. Известно, что Эйнис, подолгу задерживаясь на Драконьем Камне, то и дело устраивала пышные пиры. Приглашения рассылались самым разным людям: кто-то из лордов откликался и прибывал, иные же находили предлог остаться дома. Именно в эту пору по галереям Красного Замка поползли новые слухи. Питались они красноречивым отсутствием: сир Лейнор Веларион, законный супруг принцессы, на этих пирах не появлялся вовсе. Внимательные придворные также не могли не подметить, сколь беспорядочным выдалось детство пятилетнего принца Рейгара. В то время как его сверстники мирно росли подле королевы Алисенты в Красном Замке, жизнь юного принца представляла собой череду бесконечных скитаний. Сир Лейнор безвылазно пребывал на Дрифтмарке, подрастающий дракон принца томился под сводами Драконьего Камня, а мать беспрестанно металась меж островами и столицей. Мальчика же свита неизменно возила следом, переправляя из одной крепости в другую, отчего он подолгу не видел ни истинного дома, ни отцовского плеча. Сам же принц отнюдь не являл собой безропотное дитя. Приставленные к нему слуги в тайных беседах нередко жаловались на его деятельный, капризный и на редкость упрямый нрав. Если в младенчестве он безвольно следовал за матерью в её морских вояжах, то теперь, стоило чему-то вывести его из равновесия, принц искусно ускользал от нянек и часами прятался в извилистых тайных переходах замка и не откликался ни на какие уговоры. Эйнис же не желала тратить время на долгие поиски. Хроники свидетельствуют, что она порой оставляла непокорного сына на попечение растерянных слуг и отбывала в плавание без него. Это отчуждение дало обильную пищу для самых грязных домыслов. Откуда взялись эти слухи — ныне установить уже неведомо, однако с течением времени они пускали всё более глубокие корни в умах столичной черни. В тавернах и у городских колодцев завсегдатаи божились, что малолетний принц таит в себе неестественную жестокость. Клялись, будто мальчик то отлавливает и мучает замковых котов в тёмных коридорах замка, то хватает птиц и отрывает им крылья. Народная молва упорно рисовала Рейгара тощим, бледным мальцом с мёртвой, иссохшей рукой. Иные откровенно злорадствовали, утверждая, что с подобным увечьем из него вовек не выйдет славного рыцаря. Доподлинно известно, что эти грязные пересуды достигли ушей принцессы Эйнис. Услышав их, она якобы прямо на глазах у фрейлин королевы презрительно обронила: «Одна рука моего сына стоит всех рук сыновей Алисенты». Подобными изречениями Эйнис лишь распаляла все пересуды. Придворные скоро подметили, что она ищет любого предлога, лишь бы избежать общества достопочтенных дам — душным залам с вышивкой и перешептываниям с фрейлинами наследница всегда предпочитала солёную пену и качку корабельной палубы. И на палубе этой её неизменно сопровождала одна и та же фигура — сир Квентин Сэнд. Впрочем, в Красном Замке никто не утруждал себя упоминанием его рыцарского звания. Для высоких лордов он навсегда оставался просто — Сэнд. На исходе пятой луны принцесса неожиданно вернулась в Королевскую Гавань. Явившись на заседание Малого Совета, она объявила, что желает преподнести своему отцу и Короне великий дар. Уверяя собравшихся, что её любовь к частым морским разъездам — лишь плод добрых намерений, наследница заявила: Железному Трону надлежит иметь собственные корабли. Король Визерис, неизменно благодушный, кротко заметил, что сам он по морю путешествует редко, а для тех поездок ему вполне достает его «Королевского Дракона». На это Эйнис воодушевлённо возразила, что истинному владыке Семи Королевств подобает владеть не одним судном, а настоящим флотом. Те же суда, коими ныне располагала Корона, по её словам, годились разве что для прибрежных патрулей да стычек с мелкими пиратами. А кому, если не любящей дочери и супруге лорда из прославленного морского дома, надлежало обеспечить монарха достойными парусами? И вот, по её воле, в порт столицы вошли три новых судна. Первым на волнах качалась огромная каррака, наречённая «Королевой Эйммой». Вторым шёл скоростной дромон «Милость короля». Третьим же якорь бросил тяжёлый боевой дромон, носивший имя, которое многие сочли дерзким намёком, — «Зелёный Змей». Сколь бы щедрым ни казался сей дар, в кулуарах Красного Замка он вызвал лишь язвительное недовольство. Красноречивее всего суть этих настроений отразил сир Тайланд Ланнистер, занимавший пост мастера над кораблями. В одном из своих писем он раздражённо жаловался: «…Два из этих кораблей попросту выведены из флота Веларионов. Клянусь, на одной из этих посудин лорд Корлис хаживал ещё в свои великие девять путешествий! А второй… не иначе как сам принц Деймон грабил на нём пиратов на Ступенях. Но третий… Третий выстроен с нуля. Добротная древесина, дорогая краска, тяжёлая оснастка. Слышал, она оплатила его сама, из собственного кошеля. Расточительно и совершенно непозволительно! А эти названия… Боги милосердные, „Королева Эймма“ не порадует в этом замке никого, кроме одного-единственного человека». Король Визерис, однако, пребывал в совершенном восторге. Его натура всегда питала слабость к широким жестам и дорогим дарам. Приняв корабли с нескрываемой радостью, он торжественно вверил их заботам мастера над кораблями. И сир Тайланд, невзирая на всё своё брюзжание в тайной переписке, принял новые суда весьма охотно. Не все, однако, приняли дар как просто дочернюю заботу. За закрытыми дверями упрямо твердили, что за этой щедростью кроется попытка лорда Корлиса и принца Деймона через Эйнис вернуть былое расположение короля. Три добротных корабля — воистину непозволительная роскошь, и отказаться от подобного подношения было немыслимо. Но многие отчётливо понимали: пускай на мачтах взовьются другие знамёна, пускай на палубы ступят королевские капитаны, а флот станет принадлежать Железному Трону — свершилось это исключительно милостью Дома Веларион. Едва же стихли хвалебные речи в порту, принцесса Эйнис вновь спешно отбыла из столицы. Что примечательно, в то самое время, когда весь двор обсуждал новый королевский флот, в гавань Спайстауна вошли торговые корабли дорнийцев, прибывшие со стороны Мира. Знающие люди шептались, что именно навстречу им и устремилась наследница. Об этих чужеземных судах портовый люд судачил не один день. Завсегдатаи таверн уверяли, что замечали их здесь уже не единожды: чужеземцы всякий раз приходили тяжело гружёными, осаживаясь глубоко в воду, а в обратный путь отправлялись всегда налегке. Другие же сплетники заходили ещё дальше, утверждая, будто дорнийские торговцы стали появляться и на тех самых пышных пирах, что устраивала Эйнис. Сколь правдивы были эти россказни — сказать сложно, ведь обитатели Высокого Прилива никогда не упоминали о подобных гостях. Но одно обстоятельство не подлежало сомнению: принцесса вела с ними личные переговоры. Портовые грузчики Спайстауна клялись всеми богами, что однажды на рассвете наследница спустилась на причал по сходням дорнийского корабля, а не с собственной «Жемчужины». Пока принцесса Эйнис вела свои скрытые игры на палубах чужеземных судов, Красный Замок жил иной, на первый взгляд мирной жизнью. Казалось, что свет Зелёного Маяка заполнил каждый уголок дворца. Король Визерис в ту пору словно обрёл вторую молодость: он реже жаловался на хвори и не пропускал ни единого заседания Совета. Однако истинной его опорой во всех государственных делах окончательно стал лорд Отто Хайтауэр. Десница шаг за шагом прибирал к рукам все те заботы, коим ранее благоволила уделять внимание принцесса-наследница. Похлёбки нищим раздавали уже не столь щедро, но королева Алисента не прекратила своих визитов в Блошиный Конец. Она часто навещала эти раздачи, неизменно беря с собой юную принцессу Хелейну. В свои одиннадцать лет девочка росла милой и простодушной и ничуть не брезговала ни смрадом столичных переулков, ни грязными лохмотьями нищих. Напротив, принцесса из собственных рук раздавала беднякам ломти хлеба, всякий раз принимая их слёзные благодарности с искренней, но отчего-то всегда грустной улыбкой. Среди столичной черни они быстро снискали славу заступниц-кормилиц — простолюдины шептались, что сама Матерь Милосердная сошла в трущобы. Однако подобные выезды вызывали глухое раздражение у лорда Отто. Десница настоятельно советовал дочери и внучке не покидать безопасных пределов дворца и возносить молитвы исключительно в замковой септе, а заботу о черни вверить подобающим людям. Когда уговоры не принесли плодов, десница вновь взялся за Золотых Плащей. Сир Харвин Стронг, чья власть и без того изрядно пошатнулась, оказался отодвинут окончательно. В рядах капитанов не осталось ни единого человека прежней выучки, а большая часть верных Харвину людей лишилась своих постов. Самого Костолома определили к охране дальних западных ворот, превратив былую должность в почётную ссылку. Помимо забот о безопасности столицы, лорд Отто неустанно настаивал на воинском воспитании внуков. По личной просьбе десницы, сир Кристон Коль принялся всё чаще выводить подрастающих принцев Эйгона и Эймонда на тренировочный двор. Общими усилиями Эйгона даже заставили взять на себя обязанности оруженосца при сире Кристоне. Впрочем, прилежанием старший принц не отличался. Сам он никогда не признавал собственной лености, однако стражники и слуги замечали всё. Весьма резкую оценку тем дням дал сир Боуэн Торн: «Мальчишка не глуп, но лентяй изрядный. Мой папка в своё время за эдакое нерадение порол меня нещадно да за вихры таскал, а этого — мамка всё юбками загораживает. Надобно было отдать его Колю целиком на поруки, тот бы быстро дурь из него выбил. А младшего, Эймонда, на двор можно и вовсе не выгонять — пожалеете. Однажды разругался на меня на своём валирийском так, что я ни черта не разобрал; а потом ещё ходил и посмеивался. Но справедливости ради скажу: чистит доспех он до безупречного блеска». Слова старого рыцаря о чрезмерной материнской опеке не были лишены истины. Для всего двора королева Алисента оставалась ровно такой же, какой её запомнили в дни ранней юности — праведной супругой, милостивой к королю, и матерью, безгранично преданной своим детям. По галереям замка шептались, что королева затаила глубокую обиду на лорда Отто за то, что тот настоял на отправке самого младшего принца, Дейрона, в Старомест в столь нежном возрасте. Иные уверенно возражали, заявляя, что десница никогда бы не решился на подобный шаг без её прямого согласия. Но если один принц покинул столицу, то другой всё чаще находил прибежище на половине королевы. Оставаясь в Красном Замке, малолетний Рейгар всё так же проводил своё время в компании своих юных дядей и тёти. И если в былые времена он оказывался среди них лишь по велению случая, то теперь, по заверениям придворных, мальчик искал их общества по собственной воле. Кое-кто даже осмеливался заявлять, что именно искреннее желание остаться в компании королевы и её детей заставляло Рейгара столь искусно прятаться от принцессы Эйнис перед каждым её отплытием. Сама Алисента, кажется, была не прочь продолжить свою опеку над юным принцем. В одном из своих трудов септон Венциан с благоговением писал: «Воистину, сколь добра и светла душа нашей милостивой королевы. Взгляд её не замутнён ни гордыней, ни мирской скверной. В любом дитяти она усматривает лишь хорошее, ибо искренне верит, что каждому невинному созданию уготовано божественное милосердие». Более искушённые умы видели в этой заботе скрытые мотивы. Одни подмечали в этом банальный страх за принцессу Хелейну, ведь девочка всё ещё оставалась обручена с сыном Эйнис. Другие же утверждали, что таким образом королева попросту чернит образ наследницы в глазах двора. В кругу своих доверенных фрейлин Алисента не стеснялась в выражениях: «Мудрено ли, что дитя растёт столь диким? Так неизбежно случается, когда тебя таскают по корабельным палубам да грязным портам, словно тюк с зерном. Сброд безнравственных моряков, знающих лишь сквернословие да попойки, — не лучшая свита для принца крови. Хотя от его матери иного ожидать не приходится».* * *
Полуденное солнце стояло высоко, и тени от колонн террасы лежали на каменных плитах короткими, чёткими полосами. Жара ещё не набрала силу — ветер с залива тянул по саду, шевелил листву старых вязов и нёс с собой запах нагретого камня и жимолости. За низкой оградой террасы сад Красного Замка уходил вниз тремя ярусами: стриженый тис, розовые кусты в каменных кадках, а дальше — фонтан, из которого била тонкая струя воды и падала обратно в чашу с тихим, ровным плеском. В кронах вязов перекликались зяблики. Где-то глубже, за живой изгородью, заливался дрозд — длинной, извилистой трелью. У дальнего края террасы, в тени увитой плющом арки, двое музыкантов перебирали струны — лютня и малая арфа. Мелодия была негромкой и ленивой. Лютнист, пожилой, с обвисшими щеками, время от времени сбивался, и арфистка, не поворачивая головы, подхватывала его партию, пока он не вспоминал, где остановился. Три септы сидели на каменной скамье у стены, в тени, сложив руки на коленях. Старшая — сухая, узколицая, с поджатыми губами — штопала чулок. Две другие негромко переговаривались, изредка поглядывая на террасу. Чуть поодаль, у входа в крытую галерею, стояла нянька с кувшином воды и стопкой полотенец, и ещё одна, помоложе, сидела на корточках у кадки с розами и выбирала из подола колючки. Дети были на террасе. Эйгон сидел — вернее, полулежал — в широком кресле у низкого столика, закинув одну ногу на подлокотник, а вторую свесив так, что подошва сапога едва касалась плит. Голова его откинулась на спинку, рот был приоткрыт. В левой руке он держал горсть чёрного винограда. Перебирал ягоды лениво, без интереса — одну за другой подносил к глазам, щурился, и те, что не нравились, выбрасывал через плечо. Они стукались о каменные плиты и укатывались к ограде. Те, что казались покрупнее и поглаже, он отправлял в рот и жевал, раздувая щёку. Хелейна сидела на траве, чуть в стороне от террасы, там, где каменные плиты кончались и начиналась стриженая лужайка. Она устроилась прямо на границе солнца и тени — колени подобраны, подол платья расправлен вокруг неё полукругом, — и сосредоточенно ковырялась в траве, раздвигая стебли пальцами, заглядывая под каждый лист. Она что-то искала, и поиск этот, судя по всему, занимал её целиком. На каменных плитах, ближе к ступенькам, ведущим в сад, сидели Эймонд и Рейгар. Перед ними, на расстеленном платке, высилась башенка из маленьких деревянных дощечек — узких, гладко оструганных, в палец толщиной. Стены уже стояли, кривоватые, но крепкие, и мальчики возились с крышей. Рейгар тянулся к дощечкам первым. Левая рука — быстрая, цепкая — обхватывала плашку, пока Эймонд ещё только примеривался, и он подносил её к верхушке, прикусив губу, выставив локоть, стараясь уложить ровно. Дощечка легла — косо, неуверенно. Рейгар убрал пальцы, и она продержалась мгновение, а потом сползла и упала, стукнув по столу. Он зашипел сквозь зубы, схватил её снова и попробовал ещё раз. Правая рука, поджатая к груди, не двигалась. Эймонд сидел рядом, прямой, напряжённый, со сцепленными на коленях руками. Он смотрел, как Рейгар пыхтит, как дощечка снова встаёт криво, как пальцы мальчишки белеют от усилия, — и не вмешивался. Его собственные руки чуть дёргались, когда плашка начинала съезжать, но он не протягивал их. Дощечка поехала снова. Рейгар дёрнулся, пытаясь её подхватить, и задел локтем угловую стенку. Плашки посыпались — одна потянула за собой другую, и вся левая стена домика начала заваливаться внутрь. Эймонд метнул руку вперёд — быстро, точно, двумя пальцами подхватив верхнюю дощечку, а ладонью подпер стенку, не дав ей рухнуть. Домик покачнулся и замер, перекошенный, но устоял. Рейгар охнул — коротко, досадливо. От кресла донёсся смешок. Эйгон, перекатив виноградину за щекой, хмыкнул и лениво повернул голову. — Ну вы опять, — протянул он. — Который раз уже переделываете? Эймонд поднял на него взгляд — исподлобья, тяжёлый, неподвижный. Ничего не сказал. Просто смотрел, пока Эйгон не фыркнул и не отвернулся обратно к винограду. Тогда Эймонд опустил глаза, молча поправил стенку, подвинул съехавшие плашки на место и повернулся к Рейгару. — Не слушай, — сказал он тихо. — Чуть-чуть осталось. Давай... нет, вот так возьми, — он потянулся к дощечке сам, приподнял её и поднёс к верхушке, направляя. — Сюда клади, ровнее. Рейгар замычал. Его левая рука метнулась к дощечке, обхватила, перехватив у Эймонда, и потянула на себя. Эймонд разжал пальцы. Рейгар прикусил нижнюю губу, поднёс плашку к крыше, примерился — и она выскользнула. Пальцы сомкнулись на пустом месте. Дощечка стукнула о платок и откатилась. — Ну я ж говорю, — прокряхтел Эйгон из кресла, не поворачиваясь. Рейгар замер. Лицо его потемнело, ноздри раздулись, и он схватил дощечку левой рукой и швырнул вперёд, с размаху, так что она отскочила от каменной плиты и улетела к ступенькам. Старшая септа подняла глаза от чулка, посмотрела на детей поверх иглы и опустила обратно. Хелейна обернулась на этот звук. Она поднялась, отряхнув колени, и пошла к ним по траве босиком, неслышно. Подсела к Рейгару, подобрав ноги, и без единого слова взяла его левую руку в свои — развернула ладонь, обхватила его пальцами дощечку и сжала поверх своими. Не за край — посередине, крепче. Рейгар не смотрел на дощечку. Он смотрел на Хелейну — снизу вверх, не мигая, и дыхание его, частое и злое, замедлилось. Плашка легла. Крыша встала — криво, с просветом, но встала, и Эймонд осторожно убрал руки, проверяя, держится ли. Держалась. Он чуть выдохнул и посмотрел на Рейгара, но тот уже отвернулся и от домика, и от Хелейны, потеряв к ним всякий интерес. Правое плечо его дёрнулось — он поморщился, прижав скрюченную руку плотнее к рёбрам, и тут же перестал, словно поймал себя на этом. Взгляд его скользнул по плитам террасы и остановился на виноградине, укатившейся к ступенькам, — одной из тех, что Эйгон выбросил. Рейгар потянулся, подобрал её левой рукой, невозмутимо потёр о камзол и сунул в рот. Эйгон, заметив это, сморщил нос. — Боги милостивые, — сказал он, и усмешка на его лице быстро сползла в смущение. Он выпрямился в кресле, протянул горсть — ту, что ещё оставалась. — На вот. Если хочешь. Рейгар схватил виноград, не разбирая — чёрные, зеленоватые, мятые, — и принялся запихивать в рот одну за другой, обеими щеками. Эйгон прочистил горло и одёрнул собственный камзол — провёл ладонью по застёжкам, поправил ворот, бросил злой взгляд в сторону нянек у галереи. Те и не смотрели — одна всё ещё ковырялась в подоле, вторая наливала себе воду из кувшина. Хелейна осталась у домика. Она уже не обращала внимания на мальчиков — склонилась над постройкой и тихо, сосредоточенно поправляла дощечки, подтыкая те, что съехали, выравнивая стенки, пока всё не встало ровно и аккуратно. Пальцы её двигались осторожно и точно. Рейгар, всё ещё жуя, покосился на неё, потом кивнул в сторону Эймонда. — Хочу показать тебе Морвакса, — сказал он с набитым ртом, и виноградный сок брызнул ему на подбородок. Эймонд закатил глаза. — Опять, — сказал он, но без раздражения, устало. — И как ты его покажешь? Он на Драконьем Камне. — Позову, — ответил Рейгар, и в голосе его не было ни тени сомнения. — Он прилетит. Я скажу, и он прилетит. Эйгон хмыкнул из кресла. — Прямо сюда? На террасу? — он ухмыльнулся. — Представляешь, как септы побегут? Рейгар замер с виноградиной у рта. Посмотрел на Эйгона серьёзно, без тени улыбки, и было видно, что шутку он не распознал. Нахмурился, почесал макушку левой рукой и уставился перед собой. — Мама знает, как, — сказал он, помолчав. — Она ему скажет. Он слушает маму. — Покажешь, покажешь, — перебил Эймонд, махнув рукой. — Может, и мы на Драконий Камень съездим. Давай, — он кивнул на домик. — Тут ещё крыша кривая. Эйгон поперхнулся смехом в кулак — коротко, сдавленно. Но тут же поджал губы и шмыгнул носом, и лицо его стало нарочито скучающим. Он сполз с кресла, потянулся и зевнул так звучно, что лютнист у арки сбился с ноты. — Скучно у вас тут, — бросил он, отряхивая штаны. — Я пошёл. Старшая септа подняла голову от чулка. — Ваша милость, — окликнула она ровным, привычным голосом. — Её величество ожидает вас на вечерней молитве в замковой сеп... — Да-да-да, ага, — не оборачиваясь, Эйгон махнул рукой и зашагал к галерее, засунув большие пальцы за пояс. Младшая септа тихо последовала за ним. Не прошло и минуты, как в арке, ведущей из крытой галереи, показалась Алисента. Няньки выпрямились первыми — та, что сидела у кадки, вскочила, отряхнув колени, та, что стояла с кувшином, прижала его к себе обеими руками. Септы поднялись со скамьи и склонились в поклоне, сложив руки перед собой. Королева прошла мимо них, коротко кивнув. На ней было платье из тёмно-алого бархата, закрытое до горла, с длинными рукавами и узкой серебряной тесьмой по вороту. Волосы убраны под тонкую сетку, а на груди, поверх лифа, висела семиконечная звезда на простой цепочке. Спина прямая, руки сложены на животе, лицо — сдержанное, ровное, как и всегда. Она окинула взглядом террасу. Рейгар заулыбался — быстро, торопливо, и улыбка вышла чуть кривой. Он дёрнулся на месте, выпрямил спину, и правую руку, до того поджатую к рёбрам, попытался опустить вдоль тела. Потом ткнул пальцем в домик из дощечек. — Мы его все вместе построили! — выпалил он, и голос его зазвенел, высокий и нетерпеливый. Алисента сдержанно кивнула. Но глаза её уже скользнули мимо него — к пустому креслу, к раздавленным виноградинам на плитах — и остановились на старшей септе. — А Эйгон? — спросила она негромко. Септа молча покосилась в сторону галереи. Алисента проследила за её взглядом, вздохнула — тихо, одними ноздрями — и кивнула. Потом подошла ближе, остановилась над домиком и чуть склонила голову. — Славный домик, — сказала она. Хелейна подняла на неё глаза и разжала ладонь — там сидел маленький чёрный жук — круглый, блестящий, с крошечными усиками, которые подрагивали на ветру. — Я ему искала дом, — сказала Хелейна тихо. — Нашла. Алисента посмотрела на жука, потом на дочь, и уголок её рта дрогнул — мягко, почти незаметно. — Пора на обед, — сказала она, выпрямляясь. — Пройдёмте. Она протянула руку — вниз, к Хелейне, — но Рейгар перехватил её первым. Вцепился в пальцы левой рукой, крепко, по-хозяйски, и тут же затараторил: — А я такой замок построю, настоящий, большой, и всех позову — и маму, и папу, и... — он запнулся на мгновение, глянул на Алисенту снизу вверх, — и вас. Алисента не ответила. Пальцы её чуть дрогнули в его хватке — едва заметно, на долю мгновения, — но она не отняла руку. Протянула вторую Хелейне, поджав губы. Та взялась молча, привычно, и Алисента притянула дочь ближе к себе, так что девочка прижалась плечом к её бедру. Она обернулась через плечо. — Эймонд, ну же. Пойдём. Эймонд поднялся, отряхнул колени. Но не сразу пошёл за ними. Он стоял на террасе и смотрел, как они уходят — Алисента, прямая и высокая, с Рейгаром на одной руке и Хелейной на другой, — и их шаги стихали в галерее. Потом он опустил глаза на домик из дощечек, стоявший на платке, с кривой крышей и чёрным жуком, который уже заползал внутрь. Развернулся и пошёл следом. ~~~ Прошу прощения, что главы выходят так редко. На данный момент работаю ещё и над другим проектом по Старой Валирии, и процесс затягивается. Следующая глава, скорее всего, тоже выйдет не скоро, ибо уезжаю в длительный отпуск. К сентябрю все должно нормализоваться. Спасибо всем, кто читает! Не забывайте, что меня можно найти в ТГ: https://t.me/+6r3zWJDlrwc2ODU6 (Валирия) / https://t.me/+W9Um55P5kq9hNzEy (Фанфик)
