И снег не спрашивал разрешения

Краски неба сгущались алым закатом, Подкупая палитрой прошедшего дня. Сердце ноет, а тревога набатом Бьется пикси напуганной, как у огня. Если блеф твой – лукав и коварен, Изначально был вшит в воплощенный план, Аплодирую стоя. Искусно спаян На доверчивой шее любовный аркан. Нежный шепот крамольно стелет Благородства и чести уютный мотив. Унисон сердец не разделит Правды зов, что победу вкусил. Ты была воплощеньем исковерканной цели. Если б знал я, что средь множества слез Я и правда твоя причина… Взял я груз не по силам себе. Не донес.       — Гермиона, я серьезно, — выпалил Гарри, даже не дав ей начать. — Он — сын Пожирателя! Ты понимаешь, что это значит?       — Это значит, что он вырос в семье, где… — она сжала губы, подбирая слова, — …где, возможно, не все так просто, как тебе кажется.       — «Не все так просто»?! — Рон чуть не выхватил зеркало у Гарри. — Его отец уже одной ногой в Азкабане за то, что помогал Сам-знаешь-кому!       — А он сам, — перебила их Гермиона, повышая голос, — рисковал перед Кэрроу, чтобы передать мне списки провинившихся у них под носом! Гарри, он пронес через весь замок книги с запрещенными чарами исцеления, чтобы у нас был шанс вытащить ребят из больничного крыла. Это ли не помощь?       — Это ловушка, — упрямо бросил Гарри. — Он втирается в доверие, чтобы узнать, где мы и чем занимаемся.       — Гарри, — она сказала мягче, но твердо, — я вижу, как он действует. Я вижу, что он делает. И он не чужой для Сопротивления.       — Он чужой для нас, — взорвался Рон. — И останется чужим, пока я жив. Гермиона сжала осколок так, что костяшки побелели.       В отражении остался только Гарри.       — Просто… будь осторожна, ладно?       Она кивнула.       — Я всегда осторожна.       Но сердце у нее билось так, будто врать себе она начала только сегодня.

***

      Теодор провел пальцем по выцветшей коже переплета. Он впервые почувствовал что-то отдаленно похожее на укол совести, когда вытащил из скрытого кармана мантии непонятную книгу с подробным описанием каких-то магических артефактов. Гермиона в самом деле взялась за расширенное изучение Темных искусств совсем не для экзаменов? Или ее хобби «слегка» изменились за время их общения? Символика Хогвартса, пропавшие атрибуты, темнейшие заклятия… оставалось надеяться, что она не использовала эти знания по назначению.       Или же она ведет свою игру за его спиной, помимо целей, которые преследует Сопротивление? Или они оба играют в одну и ту же, но он просто не понимает правил? Нотт вдруг поймал себя на мысли, что боится ответа.       Их уже не случайные встречи, в том числе в Выручай-комнате, где со временем даже самые скептично настроенные фигуры по отношению к Тео приняли его — отдельно в библиотеке, по вечерам, в строго отведенные часы под приглушенным светом зеленых ламп; их разговоры и споры о рамках применения особых заклинаний, все это смешалось в один огромный разноцветный рождественский шар, который хотелось повесить на елку и не снимать. Только всматриваться в свое искаженное отражение и улыбаться от счастья.       Он и не заметил, как ноги сами привели его, по привычке, к стене, где два раза в неделю собирались студенты во главе толпы с воинствующей, страстно настроенной вершить добро, Гермионой Грейнджер. Добро, к которому он хотел прикоснуться понарошку, а в итоге вымазался по самое не балуй.       Шах, Нотт?       Дверь материализовалась перед глазами, а Нотт, не думая, шагнул внутрь. Это была не та комната. Не их уютный полутемный зал, где Гермиона раздавала распоряжения, а остальные обсуждали планы, сидя полукругом.       Перед ним высились груды вещей, наваленных так, будто их собирали в спешке: старые мантии, потрепанные книги, сломанные кубки, пыльные шляпы, сундуки с облезлыми замками. В углу валялась разобранная дверь, рядом — целая башня из кресел, стульев и каких-то странных тренажеров для квиддича.       В воздухе стоял запах сырости и старого пергамента, такой плотный, что хотелось чихнуть. Сквозь этот хаос пробивался лишь слабый, почти невидимый свет, как если бы сама комната пыталась спрятать все от чужих глаз.       Тео сделал пару шагов внутрь, ладонью невольно коснувшись полки, где валялись какие-то шкатулки. На одной из них был вырезан герб Хогвартса, но когтистая лапа грифона была выломана, а под ней — странные, едва заметные темные прожилки, как трещины на камне. Слизеринец был в курсе, что эта версия комнаты появлялась только тогда, когда ее просили скрыть вещи, от которых хотели избавиться или которые опасались показывать. Кажется, Хогвартс самостоятельно давал ему подсказку?       Нащупав в тайном кармане пухлый томик с пометками Гермионы, он, тяжело вздохнув, положил его на перевернутую сидушку какого-то стула. По крайней мере, здесь это чтиво будет логичнее смотреться, чем у него под подушкой.       Он уже собирался выйти отсюда со спокойной душой, когда за его спиной тихо и медленно провернулся дверной механизм. Звук был едва слышен, но у Тео мгновенно напряглись плечи.       Парень не стал оборачиваться. Вместо этого скользнул за шаткую стену из наваленных чемоданов и присел, чтобы его не выдала тень. Сквозь узкую щель между двумя сундуками он увидел ее.       Свою Гермиону.       Она зашла быстро, но осторожно, прищуриваясь, и явно ища что-то конкретное. Взгляд ее лихорадочно бегал по завалам, губы беззвучно шевелились.       — Гермиона… — тихо произнес юноша, чтобы ее не сильно спугнуть, — это я. Не бойся. Он поднялся из-за укрытия, приподняв руки. — Случайно оказался тут.       Она прищурилась, уже собираясь задать вопрос, но Теодор ее опередил.       — Я должен тебе кое в чем признаться, Гермиона…       Его локоть очень невовремя поэтично смахнул сзади какую-то шкатулку, и та, падая, явила присутствующим все свои внутренности. Среди разноцветных безделушек на полу лежала очень знакомая Гермионе на вид диадема…       — Тео, — затаив дыхание, Гермиона приблизилась к нему, — пообещай, что я попрошу тебя помочь мне, и потом я обязательно расскажу тебе, зачем мне нужна твоя помощь.       — Нет.       Он выглядел слишком решительно, распрямив спину. Видя, как запал в глазах красивой кареглазой девушки меркнет, он поспешно добавил:       — Не надо ничего объяснять. У тебя есть свои секреты. Я же от тебя хранил свои. Позволь мне помочь тебе. Просто так. Ничего не доказывая. Если ты скажешь забрать отсюда что угодно, я это сделаю…       — Тео. Тео, Тео, — она затараторила и уже не боялась подойти к нему вплотную. Легкое касание ее ладони обрушилось на острые скулы.       — Если ты знаешь особо мощные заклятия по уничтожению темных артефактов, пожалуйста, помоги уничтожить… ее, — гриффиндорка уверенно кивнула головой прямо на диадему, очертания которой маячили в той самой книге, что девушка читала в гостиной. Она скрестила пальцы, надеясь на то, что ни Тео, ни ее собственные память и интуиция не подведут.       — Есть одно. Но оно очень мощное, — задумавшись, Теодор склонил голову на бок, погрузив ладонь в растрепанные кудри. — И очень опасное.       — У нас нет другого выбора, — твердо произнесла Гермиона.       Он медленно вытащил из-за пояса палочку, и на миг в его глазах мелькнуло что-то первобытное, даже дикое.       — Отойди.       Тео сжал зубы, развернулся к диадеме, которая, казалось, уже дышала холодом и шипела в его сторону, и негромко произнес:       — Адское пламя!       Сначала это был лишь едва слышный треск — как если бы кто-то ломал сухие ветки. Но через секунду из воздуха вырвалось пламя, расплескавшись по комнате в виде извивающихся змей, черных драконьих крыльев и пастей с клыками. Оно бросилось на диадему, захватывая ее в огненный вихрь. Металл плавился, камни лопались, а из самой сердцевины вырвался пронзительный, нереальный крик, заставивший волосы встать дыбом.       — Бежим! — рявкнул Тео, схватив ее за руку.       Они рванули к двери, петляя между падающих полок и горящих вещей, пока позади чудовищные фигуры из пламени пожирали все. Дверь поддалась с грохотом, и они вывалились в холодный коридор, рухнув на ледяные плиты.       Еще пару секунд они лежали, задыхаясь, чувствуя, как холодный камень остужает обожженные ладони. Гермиона повернулась к нему, глаза ее блестели от адреналина и чего-то еще — осознания того, что они только что сделали. Вместе.       Он приподнялся на локте, провел подушечками пальцев по ее щеке, и она, не раздумывая, потянулась к нему навстречу. Их губы встретились в жарком, но нежном поцелуе, в котором смешались усталость, облегчение, сажа из Выручай-комнаты и что-то опасно-сладкое.       В этот момент за их спинами раздались крики.       — Гермиона?! — это был Гарри, а за ним — Рон и весь отряд Сопротивления, замершие на пороге.       Тео оторвался от ее губ, и, все еще улыбаясь, негромко сказал:       — Счастливого Рождества, Грейнджер.       И в самом разгаре зимы в его душе расцвело незримое лето.