И снег не спрашивал разрешения

У меня для тебя самодельный, бутафорский Рождественский приз. С карамельной начинкой и огневиски. Чтоб метлу накренило вниз. Чтоб тряхнуло, да так, как на кубке. Чтобы выжить – был твой каприз. Слизеринцы ведь подлы и склизки. Чтоб завидовал даже Пивз. У меня для тебя дерзновенная, безобразно правдивая ложь. Мальчику-который-выжил Стоило раньше тебе помочь. В своих ценностях и стремлениях ты за друга не дрогнув солжешь. Из меня вот добряк не вышел. Только совесть проснется под ночь.       Случайно наступив на плюй-камень игравшей в углу гостиной группы второкурсников, Гермиона поспешно извинилась. Она была рассеянной последнее время, с трудом признавая тот крохотный факт, что причиной всему являлся странный разговор в совятне с мальчиком-который-ее-выследил. Теодор так редко являлся ей на глаза за все время обучения в Школе, что буквально вся информация о нем, которая находилась у бывшей старосты Гриффиндора упиралась в то, что Тео был одним из друзей Драко Малфоя. Последний редко появлялся на занятиях, с Ноттом в этом году замечен не был, разве что за обеденным столом в Большом зале, где чаще всего они ели молча, не обсуждая, как раньше, какую-то чепуху. Откуда Гермиона помнила, как именно было раньше за Слизеринским столом, оставалось загадкой даже для нее самой.       И все же каждый мимолетный взгляд, каждый едва заметный жест или слово в коридоре казались ей маленьким подтверждением того, что Тео все еще где-то рядом. Даже когда он не появлялся лично, его тень, словно теплый отблеск, мелькала в ее воспоминаниях: как он тихо помогал кому-то с книгами в библиотеке, или как однажды передавал ингредиенты для зелий или редкие пергаменты Симусу Финнигану, утверждая, что «нашел их в подсобке» или «перепутал с собственными». Как-то раз она даже была свидетелем того, что Нотт незаметно портил школьные объявления Кэрроу — где-то подменял часть текста, а где-то — заклинал буквы так, что они расплывались.       Гермиона с трудом сдерживала желание постоянно искать его присутствие в привычных мелочах: в снежинке из серебристой фольги, ловко подвешенной на дверную ручку Выручай-комнаты, хотя никого из своих она там не видела, в едва уловимом аромате хвои в коридоре у библиотеки, где ваза с ветками появилась словно сама собой. В том, как на перемене в Большом зале кто-то незаметно подлил горячего шоколада в ее кружку, пока она спорила с Невиллом о пропавших мандрагорах. Или в мерцании крошечных чар над гирляндой, из-за которых одна лампочка вдруг загоралась золотом, когда гриффиндорка проходила мимо.       Все казалось напоминанием о нем, даже расправленный теплый плед, избавиться от которого у Гермионы не поднималась рука. Он преданно согревал кресло в спальне девочек, чем непременно воспользовался Живоглот.       И чем больше Грейнджер пыталась отогнать эти мысли, пытаясь сосредоточиться на поиске крестражей, тем настойчивее они возвращались, мягко и в то же время дерзко, как будто кто-то невидимый специально подбрасывал ей маленькие подсказки, чтобы она вспоминала о нем снова и снова, убеждаясь, что это не случайность.       За ужином в Большом зале Гермиона пыталась в который раз убедить себя, что все это — ошибка. Что приглашать Теодора Нотта на встречу Сопротивления все равно что протянуть змею шерстяной шарф и ждать, что он оценит вязку. Но слова Ли Джордана о том, что лишний союзник не помешает, все еще звенели в ее голове.       В этот вечер зал был наряднее обычного. Подумать только, брат и сестра Кэрроу тоже нуждались в предпраздничной атмосфере. Ну или намеке на таковую. Сверкающие гирлянды магических снежинок падали с потолка и таяли в воздухе, оставляя легкий запах рождественского штоллена и хвои. В углу тихо переливалась рождественская мелодия из зачарованных колокольчиков, подвешенных к веткам елового венка. Звук был немного тоскливым, как воспоминания о доме. О том доме, которым был Хогвартс для всех студентов. Гермиона машинально ковыряла вилкой запеченную тыкву, поглядывая в сторону слизеринского стола. Нотт сидел чуть в стороне от остальных, склонившись над тарелкой и делая вид, что никого вокруг не существует. Это почему-то придало ей смелости.       Она незаметно вырвала чистый листок из края свитка с заметками по зельям и нацарапала короткое:       «Выручай-комната. Сегодня. После отбоя».       Сложила записку в крошечный треугольник и, притворившись, что поправляет застежку на мантии, шепнула крохотное заклинание. Листок плавно соскользнул со стола, пролетел между двумя жующими пуффендуйцами и как ни в чем не бывало упал прямо на край его тарелки.       Нотт поднял глаза. В этот момент колокольчики в углу зазвенели чуть громче. Их взгляды встретились всего на секунду, но Гермионе показалось, что она только что бросила жребий. Птичка в клетке! Клюнула, окрылилась и не подавилась его стараниями. Теодор внутри себя ликовал, сжимая клочок пергамента в ладони. За всю неделю, что он безбожно пытался играть новую для себя роль, это был первая очевидная победная лакмусовая бумажка. Ведь все не зря…       Шах, Грейнджер?

***

      Ожидание запретного времени суток тянулось «по закону подлости» неестественно долго. Будь Теодор наивным гриффиндорцем, желающим спасти весь мир, он бы сам себе поверил, ей Мерлин! К счастью или сожалению, Теодор был слизеринцем, мечтающим спасти свою собственную шкуру, а другие люди… что ж, другие люди служили недооцененным ресурсом. Коридор возле Выручай-комнаты пустовал. Нотт прислонился к стене, сцепив руки в карманах мантии, и ждал.       Грейнджер появилась бесшумно. Она выглядела все еще встревоженной. По-прежнему легкий оттенок недоверия проскользнул в ее сведенных к переносице бровях.       — Ты пришел, — констатировала она тихо, но с какой-то проверяющей ноткой.       — Ты сомневалась? — слизеринец посмотрел на нее с доброй усмешкой. Девушка не стала отвечать. Вместо этого сунула руку в карман и достала маленький круглый потертый жетон. Тот самый, из Отряда Дамблдора.       — Это значит, что ты допущен, — сказала она и протянула его. — Но это не пропуск к доверию. Его нужно будет заслужить.       Юноша посмотрел на жетон в ее пальцах и взял его не сразу. Тонкими пальцами он ощутил сначала мягкую кожу Грейнджер, а следом за ней и маленький кругляшок. Металл был теплым, как будто он пролежал у девушки в руках дольше, чем нужно.       — Понял, — кивнул он, сжимая вещицу так, что она впилась в кожу.       — Вот именно так как раз стоит делать, когда хочешь созвать всех, — его собеседница, наверное, впервые улыбнулась. — Не волнуйся, сейчас сигнала нет ни у кого, так как основной жетон у меня — я назначаю дату, и она высвечивается у всех посередине. Просто... чтобы ты знал механику.       — Гениально! — Нотт посмотрел на нее прямо с нескрываемым уважением.       Гермиона как-то вся внутренне подобралась, не сдержав ответной улыбки.       Они стояли одни в середине длинного прохода, рискуя быть пойманными, но не уходили и продолжали молчать, потупив взгляд. Странный это был вечер. И их встреча в запретные часы, около потайной двери была не менее странной.       — Я правда надеюсь, что вся эти информация не понадобится никому, кроме тебя, Теодор, — гриффиндорка очнулась первая, возвращаясь к своему амплуа пунктуальной студентки.       — А экскурсию проведешь? — прошептал Тео, явно веселясь.       — Жди, когда жетон станет теплым, — она легонько оттолкнулась от стены, и, посмотрев на парня с надеждой, двинулась обратно по коридору в Гостиную. Путь в спальню сегодня был радостнее обычного: Грейнджер начала вспоминать, что такое дух предстоящего Рождества в родной Школе.

***

      Зимние солнечные лучи мягко разливались по старым креслам и коврам Гриффиндорской гостиной, играли в пылинках, парящих в воздухе. На следующее утро Гермиона встала раньше всех, чтобы посвятить время прочтению нескольких раздобытых материалов о вещах, которые могли вполне использоваться Лордом Волан-де-Мортом для создания крестражей. А поскольку Запретной секции школьной библиотеки оставалось о таких фолиантах разве что мечтать, девушка предпочитала максимально уединяться.       Она уже добралась до особенно сложного абзаца, как услышала тихий стук в окно. Ожидая утреннюю почту (совы порой могли доставлять экстренные письма ученикам, не дожидаясь завтрака в Большом зале), Гермиона подняла голову… и выронила из рук книгу, оторопев и вскочив на ноги: за ромбовидной решеткой на метле рассекал зимний воздух Теодор с глуповатой улыбкой на губах. Он наклонился чуть вперед, держась одной рукой за древко, а другой небрежно помахал ей, словно они были старыми заговорщиками, и кинул в стекло гриффиндорской гостиной еще один снежок. Грейнджер покрутила пальцем у виска, произнося заклинание отворившихся ставень.       — Ты в своем уме?! — крикнула она, подставив щеки колючей стуже.       — Ты сказала, — Тео спикировал к карнизу чуть ближе, — что твое доверие необходимо заслужить. Я не знаю, удастся ли нам успеть все задуманное до Рождества, Грейнджер, и может, это не самый прямой путь к твоему… доверию… Но я бы хотел, чтобы мы проверили это сегодня.       — Понятно. Ты все-таки не в своем уме, — она не знала, смеяться ей или плакать, но такой идиотский, дерзкий жест мог действительно прийти в голову лишь единственному человеку в школе.         Пришел черед гриффиндорки удивить настойчивого кавалера — она вытащила из-под дивана плед, который недавно даровал ей юноша, восседающий сейчас перед ней на метле, и, запахнувшись в него поплотнее, встала на подоконник.       Высоты храбрая отличница боялась с детства, но не признаваться же в этом упущении Теодору Нотту, в самом деле?       Он не подтрунивал над ней, даже невербально чувствуя замешательство Гермионы, просто протянул ей руку. А Гермиона, глубоко вздохнув, приняла ее и аккуратно устроилась сзади, вынужденно вдыхая запах его темных, чуть влажных от снега кудрей, и крепко держась за торс. И снег не спрашивал у них разрешения, падая объемными хлопьями обоим за шиворот.       А потом они оба, смеясь как сумасшедшие, грелись на кухне, у камина, где домовые эльфы со всем радушием подносили ребятам чай с имбирем и сконами, потешались над метаморфозами не открывающихся без только известных старостам заклятий окон, не замечая, как напряжение и неловкость между ними растворились в вечерней дымке. В душе Гермионы тепло потянулось навстречу малопонятному ей человеку.       Разум Теодора противился вспоминать свой изначальный план — он досконально запомнил, как замерзшие ладошки грелись в карманах его мантии. Да, доверие стоило того, чтобы быть заслуженным. И их совместный полет вокруг замка, пока Кэрроу отбыли в неизвестном направлении, был тому доказательством.