Восход золотой луны

Взволнованная от буйного и мечущегося в разные стороны ветра, река плескалась, пенясь у берегов и размывая растительность, пробивающуюся сквозь камни — но уже не изумрудную и здоровую, а мертвую, изжелта-серую, чахлую, как человек, вот уже несколько месяцев болеющий туберкулезом. Небо, что еще вчера разбрасывало лучи во все стороны света, стало затянуто неестественно синими тучами с изредка пробегающей голубизной. В воздух взметнулись пожелтевшие мертвые листья и улетели куда-то туда, к другому берегу, к одинокой, стоявшей обособленным островом горе, окутанной туманом из легенд и сказаний. Но старейшина деревни знал, он понимал, что их несчастье сошло оттуда — выскользнуло из этой пещеры на горе Пэмсан и, несмотря ни на какие магические обереги и молитвы с просьбой защитить их, невзирая на смертельно опасную для этого существа, этого демона, воду, пробралось сюда и ушло, не оставив и следа. На отражающей плачущее небо водной глади покачивалась одинокая деревянная рыбацкая лодчонка. И нос ее, и корма, и борт давно покрылись полипами, приклеившимися маленькими мертвыми раковинами и намотавшимися на них лоскутьями морской растительности. Из мешка, что валялся на дне лодки, страшно воняло пропавшей рыбой, но что еще хуже — внутри, в неестественной позе, лежала девушка. У почерневшего от тления рта ее без стыда и брезгливости летали мухи, пропитанные рыбьим жиром волосы превратились в сальные патлы, темные бездны вместо выклеванных птицами глаз смотрели наверх и словно плакали от несправедливости, от боли, от ужаса, пока фарфоровая серо-белая кожа отражала свет. Белое простецкое платье прилипло к коже, обтянув ее, как живой скелет, сквозь сырую вонючую ткань просвечивались соски и очертания грудей. На лицо девушки упал широкий осенний листок и прилип намертво, словно природа не хотела, чтобы люди видели весь этот ужас. Но вся деревня собралась здесь и глядела на этот кошмар — все, от мала до велика. Старейшина смотрел на девушку полуслепыми старческими глазами, а дряхлыми беспокойными руками сжимал трость с округлым набалдашником, сложив на нее подбородок. Время смерти пришло… Если не поторопиться, то ничто не спасется. И, что важнее — никто не спасется. — Пропустите! Пропустите! — несясь к лодке со всех своих разутых ног, кричал Сон Минги, местный пахарь. Юми, его невеста из семьи рыбака, пропала несколько дней назад вместе с отцом, и вот теперь… нашлась. Хонджун, тоже пахарь, сказал ему об этом, пока бежал сюда. — Где она?! — толкая плечом своих односельчан и вглядываясь в каждое плачущее лицо, он продолжал требовать ответа. — Где Юми?! — Т-там… — маленькая девчушка, Ина, указала себе за спину, не решаясь во второй раз взглянуть на то, что предстало перед общим взором. Она спрятала лицо в подоле платья матери, нежно похлопывающей дочь по голове, и обернулась только для того, чтобы взглянуть на то, как Минги обреченно падает на колени. Невзирая на волны, лодка не отплывала, только качалась, словно привязанная, и один за другим осенние листы сыпались внутрь, неестественным образом закрывая обезображенное женское тело. Взглянув на вывернутую в колене ногу и ободранную кожу на руках, Минги заметил, что весь низ платья пропитался вытекшей из лона кровью… Обесчещенная и обезображенная, Юми тем не менее умерла не от этого. В ее шее, разорвав артерию, торчал змеиный клык. — Где рыболов На? — спросил кто-то из толпы, и старейшина наконец отвлекся от созерцания Минги, плачущего над обнятым обезображенным трупом Юми навзрыд. — Неделю назад На Чанук и На Юми отправились рыбачить у дальнего мыса… Если Юми здесь, то где же тогда рыболов На? Старейшина Ян ничего не ответил, понурив голову. Он догадывался, что здесь случилось, но не хотел зазря сеять панику и пугать людей. Пока что. Обесчещенная девственница — дурной знак, и дело было не в поверьях и не в старых сказках, которыми пугали детей, чтобы они не натворили бед, а в том, что будучи еще восьмилетним мальчонкой Ян Ингапом, семьдесят лет назад, старейшина Ян видел это — на берег тогда выбросило поеденную морскими гадами женщину из их деревни, и только засохшее пятно крови у ее лона и внутренние разрывы говорили о том, что над нею надругались, прежде чем убить. Тогда тоже стояла такая погода, ночное светило было готово принять в свои объятья лунного кролика, а крестьяне вовсю трудились, чтобы собрать первый урожай в преддверье Чусока. А после… Деревни не стало. В тот день Ян Ингапа из усеянного трупами селенья вывел потайным путем раненый старик. Вместе они шли два дня и три ночи, прежде чем набрели на новое селение. Добрая, еще молодая вдова и ее сын приняли их тогда, напоили и накормили, а после уложили спать. Но невзирая на мягкую постель, Ян Ингап так и не смог сомкнуть глаз, будто чувствовал, что спасшего его старика постепенно покидает жизнь. Тот позвал, хрипло, натужно, и, отказавшись от свежей воды, притянул тогда еще мальчонку к себе, прошептав ему на ухо только: — Инаги… — на последнем издыхании проговорил он так, словно ему насильно сдавливали горло. — Он придет… бойся… кх-кх… инаги… Старик умер, а Ингап так и не узнал от него, кто такой инаги и почему его следует бояться. Понял только из кратких рассказов, что тот боится речной воды или чего-то такого, что жило в ней. Вдова приютила бедного сироту и воспитала, словно своего второго сына, и вот теперь он, похоронивший уже всех, кого знал в те далекие годы, смотрел на рыдающего Минги, сжимающего в объятьях свою зверски убитую возлюбленную. История повторяется, а это значит, что инаги, кем бы он ни был, где-то поблизости. — Я понимаю твою боль, дитя, — проговорил старейшина Ян, согнув больную старую спину и коснувшись плеча плачущего Минги. Юми лежала на его коленях, а лодка продолжала мерно покачиваться, пока вода пенилась у берегов с мертвой растительностью. — Нам нужно достойно похоронить ее… — проговорил кто-то. — Где гробовщик? — И найти рыболова На Чанука… — добавил другой, на что старейшина, отвернувшись от совершенно не слушавшего их Минги, твердо и отрицательно покачал головой. — Нет, — безапелляционным тоном проговорил он, к удивлению прочих. — Мертвых уже не спасти, но мы можем спастись сами. То, что сейчас здесь случилось, — проговорил старейшина, указав вытянутой рукой себе за спину, — дурное предзнаменование! Никто из вас не помнит, а я помню, как так же к берегу прибило тело девственницы! — воскликнул он так, чтобы все его услышали. — Обезображенная, измученная, она приплыла в мое селение, а после поднялся ветер и такая страшная гроза! Мы не успели укрыться! — продолжал он, пока матери притягивали к себе поближе детей, а мужчины сжимали кулаки. — На нас спустилась кромешная ночная мгла без единой звезды на небо, и даже кролика в светлый праздник Чусок на луне не оказалось! — Но завтра же действительно Чусок… — промямлил мальчонка. — А как же песни, перетягивание каната и танцы?.. — Да! Устами младенца глаголит истина! Как же мы задобрим духов и богов, чтобы они подарили нам сносный урожай? — воскликнул Хонджун, подняв натруженные мозолистые руки. — Мы с матушкой уже замесили тесто, нам нужно отметить Чусок как подобает, иначе не видать нам сытости весь следующий!.. — Ким Хонджун! Послушай меня, глупый мальчишка! — хрипло, так, словно ему сдавливало горло, прокричал старейшина Ян. — И вы все, слушайте меня! Вы все, кто стар, кто млад, не ведаете, о чем говорите! Никакой Чусок и никакое тесто сейчас не важны! Оставьте игры и забавы на потом! Если сейчас мы не предпримем меры, чтобы обезопасить себя, то вся наша деревня… — он поджал губы и задрал дрожащий подбородок. — Погибнет! Семьдесят лет назад мои родители, мои друзья, мои соседи — все, кого я знал, были жестоко убиты! Вот как она! — старейшина указал на Юми, а Минги стиснул челюсти. Ему казалось, что еще чуть-чуть, и он разорвет этого старика на куски, если не заткнется. — Вы хотите, чтобы с вами случилось то же самое?! Но будет хуже! Ваши кости будут обгладывать, пока на них не останется ни единого куска мясца! Ваши глаза выпьют! Ваших детей проглотят заживо! — О боже! — воскликнула юная девица, вся побледневшая от страха. — Никогда о таком не слыхивал, — спокойно возразил Минги, поднявшись на ноги и подхватив Юми под лопатки и колени. — Мы должны похоронить ее как подобает и сделать это сегодня… Что же это за монстр такой, о котором ты говоришь, старче? Токкэби? Иль враждебный людям имуги? Кому мне нужно отомстить? — Месть — это то, что отдалит тебя от света! — воскликнул старейшина, начав постепенно выходить из себя. — Месть — это не выход! Я не видел его, я тогда был слишком юн, но это существо появляется из ниоткуда, насыщается и уходит в никуда, так, как будто его и не было! В прошлый раз, как говорил старик, что спас меня тогда, инаги — так зовут чудище — спустился с горы Пэмсан! И вот она! Виднеется вдали! — старейшина подошел к Хонджуну и, схватив его лицо в ладонь, направил взор на одинокий остров, на котором возвышалась гора. — Логово и пристанище змей! Он живет там и скоро спустится вниз, чтобы полакомиться нами! — продолжал увещевать он, и постепенно все стыдливо опустили глаза. И только Минги стоял, стирая последние слезы и усмехаясь старческому бреду. — Нам нужно спрятаться в пещеру! — Кто куда, а я… — Хонджун убрал руку старейшины от своего лица и вышел вперед, повернувшись к остальным. — Зачем нам прятаться, как последним трусам, и ждать, пока чудовище, инаги или как там его, придет за нами?! Мы можем собрать отряд! — он потрепал за плечо первого попавшегося парня. — Вот ты! На месте бедной Юми могла быть твоя сестра! Или невеста! К чему нам сидеть здесь и куковать, трясясь от страха, как осенние листы?! — Хонджун пнул завалявшуюся листву, и мужчины тут же начали вторить ему, поднимая сжатые кулаки. — Надо брать в руки косы! Вилы! Дубинки! Всё, что поможет вам атаковать проклятое чудовище и навсегда избавить от него мир! — зарычал он. — Да! — Мы не потерпим вторжения!.. — Скажите, когда выходим!.. — Я защищу свою семью!.. — Подождите же! — старейшина выставил в стороны вытянутые руки и с укоризной посмотрел на всех воинствующих мужей, что прямо сейчас готовы были отправиться на гору Пэмсан. — Вы не знаете, о чем толкуете, молодые люди! Не время поднимать воинский дух, вы не солдаты, а ремесленники и крестьяне! И если вы хотите жить, если хотите защитить свою семью, вы должны слушать меня! — Кто сказал, что этот инаги вообще существует?.. — спросил Минги, не зная, к кому он испытывает большее отвращение — к старику, что вопит о спасении, а сам не дает достойно похоронить бедную девушку, или к этому стаду баранов, которому место в загонах. — Моя любимая… — Минги пришлось набраться смелости, чтобы продолжить, — умерла… Быть может, над ней надругались разбойники, а потом оставили умирать в этой лодке или в логове змеи, что оставила этот ужасный клык на некогда прекрасной шее… Я не остановлюсь и не успокоюсь, пока не найду тех, кто сделал это с моей любимой Юми, но для начала я хочу упокоить ее душу и поверить в то, что завтра, на светлый праздник Чусок, она явится ко мне добрым духом и расскажет обо всем, что с нею приключилось! Мы не должны нарушать традиции в угоду глупому страху. Это чудовище не придет! Оно — просто выдумка старого, тронутого умом старика! Старейшина Ян хотел было стукнуть Минги набалдашником трости, как вдруг женщины ахнули, а толпа расступилась перед новым-старым лицом сего действа. — Нападение чудовища будет… и очень скоро… — простуженным, как у мокрой кошки, голосом проговорил рыболов На, хромая на одну ногу и сдирая с виска запекшуюся кровь. — Старик прав — вы не видели, а я видел! Я видел, как оно набросилось на нас, как его человеческий лик воссиял под луной, как из красивого рта пробились клыки и вонзились в мою дочь! В мою бедную девочку! — в его голосе словно что-то оборвалось. — Но увы, мою Юми уже не спасти, нам нельзя терять времени. Посмотрите же! Ветер завывает, небо затягивает, желтая листва беспорядочно кружится, земля трещит! Рыболов На замолчал, а Минги сощурился — что это был за отец, который не хочет похоронить собственную дочь, хотя бы уложить ее в землю с мешочком монет и чашкой риса?! Хонджун отвел в сторону нескольких крепких мужчин, а женщины с детьми сбились в кучу и тихо о чем-то перешептывались, пока рыболов На рассказывал остальным, как ему удалось выбраться из хватки чудовища. Известно как — он просто оставил Юми на растерзание, а сам сбежал! Иного объяснения Минги здесь не находил. Решив никого больше не слушать и ни с кем более не говорить, он взял Юми на руки побрел в сторону собственного дома. — Нам бы пригодилась твоя сила, — сказал, дернув Минги за локоть, Хонджун. Они стояли друг к другу боком, повернув друг к другу голову через плечо. — Старик и рыболов — просто трусы! Женщины и дети пусть прячутся, а мы должны покончить с чудищем раз и навсегда. А не найдем его — решим, что старейшина Ян лжет, и отпразднуем Чусок как следует. А потом найдем того, кто сделал это с Юми, — увещевая, проливая слова в уши Минги, словно сладкий мёд, говорил Хонджун. Да только что-то подсказывало, что правильнее всего будет забрать Юми с собой и похоронить ее в лесу вместо безумных скачек за чудовищем и игры в прятки от судьбы. От нее всё равно не уйдешь. — Прости, Хонджун, — сказал Минги, нежно поправив соленые и грязные волосы безглазой Юми, — но шестое чувство подсказывает мне, что я должен сделать. Если управлюсь раньше, чем вы уйдете, то присоединюсь к вам. Хонджун не стал ни кричать, ни обвинять — только понимающе кивнул и оставил Минги в покое, за что тот был очень благодарен. Он направился к себе домой, а по пути смотрел на то, как люди суетно выносят припасы, одеяла, подстилки и дорогие сердцу вещи из своих домов, держат за руки детей и всё это несут в пещеру. Одно безумие сменялось другим — мужчины сбивались в стаю озлобленных и жаждущих крови собак, хватаясь за всё, что может сгодиться им в качестве оружия — вилы, факелы с огнем, косы для полей, молоты… Но всех их объединяло одно — они были охвачены одновременно недоверием и страхом. А тем временем на небо постепенно поднималась луна. Вернувшись домой, на какое-то время Минги заперся изнутри и приложился лбом к стене, проведя по ней ладонью. Юми… Они мечтали пожениться, невзирая на то, что рыболов На хотел выдать ее замуж за какого-то ремесленника из соседней деревни, потому что тот не ждал приданого, говоря, что «красота прелестной девушки дороже всех наград». Конечно, ложь. Тот хмырь хотел ее, да и только, это не редкость — обманутая дева, не знающая, что обряд бракосочетания был проведен не полноценно, радостная, что не пришлось искать приданое, а потом выброшенная на улицу беременной. В постель ведь такую уже не уложишь. — Мы сбежим, клянусь, после моего возвращения с рыбалки мы убежим, — сказала она, гладя щеки Минги и целуя его в нос. — Хочет мой отец или нет, а я счастлива с тобой, мой большой и добрый великан. Несколько дней назад Минги тоже был счастлив, потом обеспокоен, когда Юми пропала слишком надолго, затем накатили злость и отчаяние, а теперь… чувств больше не было. Словно кто-то вырвал сердце прямо из груди, стиснул его и выбросил, вместо этого оставив бесконечную темную дыру размером с целую вселенную. Минги не знал, что за невидимая нить вела его, но ему казалось, что он знает, что делает. Как подобает похоронить Юми не получится, и всё же кое-что предпринять было можно. Спустившись в погреб, Минги достал длинный деревянный ящик. Доски в нем давно уже сгнили и пропитались овощными соками, но это лучше, чем ничего. Взяв покрывало, он мягко и ровно постелил его внутрь, а потом нежно уложил туда Юми, поставил рядом мешочек с немногочисленными монетами, а между черными губами оставил ложку риса — так, как подобает. Дело осталось за малым… Положив импровизированный гроб в телегу, Минги запряг своего сильного коня и, подхватив его под уздцы, пешком отправился в сторону леса — противоположную от общего кладбища сторону. Наверное, так будет правильно. Желто-красная дряхлая листва кружилась в воздухе, касалась уха, словно что-то нашептывая, а потом убиралась восвояси и ложилась обратно, на грязную землю, постепенно устилаемую каплями дождя. Небо становилось чернее черного с редкими синими проблесками. Луна стыдливо спрятала свой лик за облаками, и всё, что оставалось — доверять ее скупому редкому свету, служившему проводником. Минги обернулся через плечо. Деревня обезлюдела. Ни единой свечи в окошке, ни единого проблеска жизни, только страх и затаенный ужас, который охватил всех и каждого, даже тех бравых воинов, что вознамерились убить чудовище. У Минги было странное предчувствие, которое он гнал от себя прочь. Но почему-то казалось, что никто из них не вернется — ни к утру, ни к вечеру, ни даже через неделю. И это пугало. Минги не был ни шаманом, ни возрастным дедушкой, чтобы уметь проводить похороны, а потому, невзирая за дождь, только вырыл яму и осторожно опустил туда гроб, после чего сел на колени, стер соленый ливень из собственных глаз и попытался встать. Но словно что-то держало его здесь, хотелось продолжать смотреть на Юми — это всё еще была она, пусть своих светлых очей, прежней красоты, пусть ее тело изуродовали до неузнаваемости. Минги любил ее и внутри себя клялся, что сделает с теми, кто с ней это сотворил, то же самое. Когда дождь совсем разошелся не на шутку, Минги закопал могилу, пометил небольшой бугорок веткой, на которой вырезал имя На Юми, и, подхватив лошадь под уздцы, поплелся на подгибающихся ногах. Он шел в своих мыслях до тех пор, пока воздух не изменился — из свежего и холодного он превратился в копотный и тяжелый. Легкие тут же наполнились гарью, а вслед за дымом Минги рассмотрел тлеющее пожарище, начавшееся в чьем-то доме. Но что хуже — никто не кричал, не звал на помощь, не пытался потушить огниво. Здесь было бы тихо, как в могиле, если бы не ветер. Стерев с себя капли дождя и зажмурившись, когда в землю ударила молния вместо раската грома, Минги поморгал и огляделся. Пещера… та пещера, в которую спрятались люди, не была закрыта специальным камнем, который они использовали, чтобы спрятать детей, если приходили разбойники. А более того — на земле сплошь и рядом что-то лежало буграми, рытвинами, словно землю только что вспахали огромной бороной. Минги оставил коня с телегой на месте и осторожно спустился вниз, поскользнулся на слякоти и скатился со склона, впечатавшись во что-то острое. Он опустил глаза. И закричал так, как никогда не кричал раньше. На Минги смотрели пустые глазницы старейшины Ян Ингапа, половина кожи на его лице была обглодана, щеки стали красными, склизкими, а временами, если приглядеться, можно было заметить выпирающие голые кости, на которые без всякого сострадания лил дождь. Заставив себя встать усилием воли, Минги оглядел всего ободранного старика обнаженными зубами — губ у него не было, половины носа тоже, как и вместо рук теперь землю трогали одни только сломанные фаланги. Это лишь одно тело. Одно среди нескольких десятков таких же… Идя дальше, ступая тихо и надеясь, что его шаги заглушит гроза, Минги вглядывался во все эти обкусанные, обглоданные тела, от каждого из которых оторвали по несколько смачных кусков. Вон там лежала пятнадцатилетняя девочка, что любила плести венки, и один глаз ее еле держался там, где положено, свисая на щеку. Рядом с ней валялся восьмилетний, теперь уже безногий мальчонка, сын кожевника. Женщинам ободрали волосы, они съехали куда-то в сторону вместе с кожей, пальцы остались без ногтей, у кого-то проступали внутренние органы. Будто кто-то не ел последовательно, а бросался на них всех по очереди, надкусывая, раздирая, отравляя. — Ау! Есть тут кто живой?! — сорванным от слез и ужаса голосом закричал Минги, стараясь уловить хоть малейшее движение, хоть чье-нибудь слово, хоть чей-нибудь вздох. — Эй! Хонджун! Хонджун, ты здесь?! Отзовитесь! Но все молчали как один, и даже природа на какое-то время стихла. Минги прошел вдоль узкой деревенской улице, стараясь найти хотя бы одного живого человека, но брел напрасно… Так он думал, стараясь прийти в себя, когда услышал громкое чавканье. — Ау?.. Здесь кто-то есть?.. — спросил он, двинувшись на звук. Хлюпанье становилось всё отчетливее и отчетливее. — Кто вы?.. Назовитесь… — продолжал Минги, осторожно шагая вперед, выставив перед собой руки. Перед взором предстали растрепанные женские волосы, но кому они принадлежали, было непонятно. А над телом девицы склонялся темный силуэт — вытянутый, нереалистичный, какой-то непропорциональный. Он словно утонул во мраке, не принимая в себя скупые лучи луны, как кромешное пятно, как глубокая черная тень, отброшенная на стену в полдень. И только достаточно приблизившись, Минги понял, что это не кто-то, а рыболов На… Ему стоило только поднять лицо, если это можно было так назвать, как стало ясно, что это явно не человек. Это самое настоящее чудовище, оголившее длинные клыки, которые только что пожирали внутренности девушки — ее живот превратился в кратер с ошметками органов, часть из которых валялась снаружи. Чудовище зарычало и бросилось, а Минги отреагировал, сам того не поняв, схватил первую попавшуюся палку, ударил ею наотмашь и бросился бежать, не зная в каком направлении. Вновь в небе появилась молния, озарившая глубокие голубые глаза чудовища, а затем молотом ударил гром. Чудище шептало что-то на совершенно инородном языке, сердце Минги ушло в пятки, но он продолжал бежать, несмотря на жжение в легких и неустойчивость из-за разлившейся рекой слякоти, в которой погрязли осенние листья и последняя зеленая растительность. Чудище, шипящее по-змеиному, страшно, словно проникая своим голосом под кожу, летело на своих длинных неестественных ногах следом, и казалось, что вот-вот догонит. Единственным спасением Минги становилась усеянная трупами деревня, запах крови и внутренностей отвлекал это чудовище, ему приходилось справляться с наваждением, чтобы снова броситься в погоню. Сейчас было не лучшее время думать о том, всегда ли рыболов На был этим чудищем, или только превратился по неизвестным причинам, однако Минги старался соображать во время побега, найти какую-то нить, какую-то разгадку того, что здесь произошло. Очевидно, что люди заперлись в пещере, половина из них полегла еще там, а те бедолаги, которые смогли освободиться, погибли несколько позже. Оставалось надеяться только на то, что Хонджуну и его соратникам удалось спастись с помощью своей вовремя предпринятой вылазки. Минги едва не поскользнулся и не улетел под телегу, но нутро подсказывало, что сейчас не время прятаться. Если уж органы и откажут ему и он попадется, то хоть без боя себя на съедение не отдаст. Чудище сильно отстало, напав на практически не тронутый труп, но опомнилось чуть позже, хоть и дало время на легкую передышку. У Минги больше не было сил, всё его тело пробирала дрожь, и всё же он не останавливался ни на секунду. Даже чувство страха на время атрофировалось, какие-то невидимые силы, которых, казалось, уже нет, гнали вперед, прочь от этого проклятого места. Минги мельком взглянул на луну: на ней запрыгал кролик. Заметив своего коня, Минги быстро освободил его и пришпорил, только затем запрыгнув сверху. — Но! Но! — прокричал он, ударив скакуна по крупу обеими ногами. Чудище замерло вдали, и молния вновь отразила его глубокие голубые глаза. Оно в последний раз посмотрело вслед, а затем всё скрылось в кромешной темноте и погрязло в гневе грозы — как дорога, так и звуки чавкающей довольной твари.