Восход золотой луны

Однажды, сидя на Луне и наблюдая за земным миром, один из тридцати трех богов Шакра, что правил всеми богами и людьми, долго раздумывал о своем детище. «Люди преданы мне, это всем известно, — подумал он, наблюдая за пахарем, что заботился о рисовом поле, кормящим других, — а те, что не преданы, становятся демонами, против которых я веду свое воинство. А что до мира животных? Так же ли они могут быть благородны? Они не владеют человеческим языком и не живут в домах, не сеют хлеб, а существуют по своим законам. Но есть ли в них хоть капля доброты и самоотверженности, которую можно найти в людях?» Долго Шакра размышлял, наблюдая за птицами, зверьми и даже насекомыми. Глядел на то, как тигрица убивает оленя, чтобы покормить своих тигрят; как курица высиживает яйца и защищает их от хищников; как птица учит своих птенцов летать. Сделал он о них свои выводы, что живут они так же, как природой положено, но заинтересовали Шакру совсем другие звери — лиса, обезьяна и кролик. Лисица считалась знатной пройдохой, обезьяна — умной, но очень уж жадной, а кролик — трусливым. И вот решил Шакра спуститься вниз, на землю, чтобы испытать их. И вот ударила в лесу молния, и появился там дряхлый старый домик, которого раньше и в помине не было, а Шакра поселился там и обернулся нищим старцем, глаза которого видели уже по-старчески плохо, а ноги с трудом ходили за ягодами и грибами, чтобы можно было прокормиться. Шакра ждал день, второй, третий, и вот явилась к нему лисица, чтобы найти курятник, но тот стоял пустым, как и задумано. — Что же ты, лисица, обокрасть меня решила? — спросил Шакра, когда лиса вышла из курятника, вся голодная и раздосадованная. — Нет уж у меня курей давно, силенок на старости лет тоже мало стало, я их и выпустил. — И что же ты, старче? Сам без куриного бульона сидишь? — спросила лиса, помахав рыжим хвостом с белой кисточкой. Изобразил Шакра тоску и боль на лице и принялся наблюдать за лисицей. — Это не по-человечески, старче, каждый должен чем-нибудь, да питаться. Я думала, поделишься ты со мной, как добрый человек, но раз у тебя самого ничего нет, оставлю я тебя в покое, но прежде сделаю тебе подарок. Убежала лисица на своих четырех лапах, пролезла под забором и не появлялась до вечера. Хотел было разозлиться Шакра, уже успевший разжечь костер, да вот только к ночи вернулась лисица с несколькими рыбинами в зубах и положила их на порожек. — Угощайся, старче, рыбы сейчас мало водится, наловить удалось немного, — сказала она, чем очень удивила Шакру. — А как же ты, лисица? — спросил он. — А тебе было нужнее, старче, а я сама себе еще наловлю, — ответила она и ускользнула тем же путем. Подивился Шакра, что лисица принесла ему такой хороший подарок, а сама не поела, да превратил ее в прекрасную добрую деву, которая могла вновь обращаться в лису с девятью хвостами. Должна была она служить добром и правдой людям отныне и впредь. На следующий день старый дряхлый дом снова побеспокоили, и оказавшись на маленькой кухоньке, увидел Шакра обезьяну, что дурачилась и искала себе человеческие вкусности. — Неужто ты хотела обокрасть меня, обезьяна? — задал ей тот же вопрос, что и лисице, Шакра. Обезьяна испугалась, выронила старую глиняную посуду и посмотрела на дряхлого старика. — У меня и поживиться нечем, сам я голодный сижу, а старые ноги уж и не ходят. Помереть мне тут суждено, без детей и рода, обезьяна. — Что же это такое делается, старче? Неужто у тебя и фруктов нет, что на деревьях растут? — Не долезть мне, обезьяна, до них, руки и ноги уж не те, — ответил Шакра. — А у меня руки и ноги цепкие, я по деревьям лазить умею, принесу я тебе фруктов. С этим большая обезьяна убежала, и принялся Шакра ждать, гадая, вернется ли она вечером, как вернулась лисица, или обманула. Сел он на крыльцо, разжег костер рядышком, и всё вглядывался в горизонт. Вечером обезьяна вернулась, принеся целую вязанку разнообразных фруктов, поставила перед Шакрой и сказала: — Угощайся, старче, а я себе еще найду. Подивился Шакра, что и обезьяна оказалась благородной и не бросила старика в беде, и скоро неподалеку отсюда вырос огромный цветущий сад, где различных вкусных и сладких фруктов было не счесть — такой был подарок от Шакры за доброту и чуткость. Настал следующий день, и вот к дому прибежал кролик. Пролез он под забором, огляделся вокруг и поразился, как это так — ни единой травинки здесь, одна сухая выжженная земля. Увидал кролика Шакра, подошел к нему и сказал: — Не там ты себе ищешь пропитание, кролик. Нет у меня больше силенок заботиться о своем дворе и саде, всё сорняком сухим поросло. — Ну как же так, старче? — удивился кролик, подергав носом и привстав на две лапы. — Я думал, поделишься ты со мной вкусной зеленой травкой, а тебе самому покушать нечего. Подожди здесь, принесу я тебе свеженькой на ужин. Сел Шакра на крыльцо, разжег снова костер и принялся ждать. «Не понимает, что ли, глупый кролик, что не едят люди траву? — подумалось Шакре. — И всё же пошел он, чтобы накормить меня так, как умеет, нельзя за это его осуждать. Заботится как знает». Кролик вернулся к ночи с охапкой травы, положил ее перед Шакрой и проговорил: — Угощайся, старче, я ее с далекого луга набрал и принес. — Лисица поделилась со мной рыбой, обезьяна принесла фруктов, а ты принес мне зеленой травы, которую люди не едят. И всё же спасибо тебе, кролик, сделал ты доброе дело, за что я благодарю тебя. Можешь отужинать вместе со мной. Как услышал кролик про подарки лисицы и обезьяны, так стыдно ему стало, что всё, что он смог принеси — охапка зеленой травы, которой старик не наестся. И так стало совестно кролику, что будет добрый человек сидеть из-за него голодным, что без раздумий он взял и сам прыгнул в костер, чтобы было, чем старику отужинать. Не успел Шакра и глазом моргнуть, как увидел подпаленную шкурку, и так его поразило, что кролик пошел ради на него на такую жертву, что решил он сделать ему самый лучший подарок. Не обратившись в свое прежнее обличие, Шакра взял да поместил кролика на Луну, придав ей нужные очертания, сделав кролика хранителем и даровав ему бессмертие. Да вот невдомек было Шакре, что наблюдал за ним всё это время злой змей по имени Инаги. Углядел тот, чем Шакра наградил бедного кролика за его жертву, выполз из своего укрытия и выпрямился, привстав на одном хвосте, да сказал: — Я тебе, старик, тоже могу мышь иль другого мяса принести, — промолвил он, прищурив глаза и угрожающе покружившись вокруг Шакры. — Только сделай меня бессмертным, как этого кролика! Я видел, какие подарки ты оставил лисе и обезьяне, и тоже хочу быть благословленным тобою! — Глупый трусливый змей! — в возмущении воскликнул Шакра. — Я даровал лисе, обезьяне и кролику подарки за их жертвы ради меня! Не дам я тебе ничего, поскольку корыстны и не благородны твои намерения! — Тогда я сегодня отужинаю тобою, старик! — воскликнул Инаги и набросился на Шакру. Тот тут же встал, обратился обратно богом, и ударила в злого Инаги молния, после которой змей стал принимать совсем другие очертания — тело его расширилось, стали появляться руки, ноги, голова, волосы, пальцы, уши и человеческое лицо. И торчали только из красивого юношеского рта злые клыки. — Будь по-твоему, злой Инаги! — воскликнул Шакра. — Дарую я тебе свой страшный дар: человеческое обличие и бессмертие. Будешь ты перерождаться каждые семьдесят лет, сколько было мне, обратившемуся в старика, умирать в этом возрасте и снова рождаться в мире младенцем! Но каждая твоя новая жизнь будет приносить тебе больше несчастий, чем предыдущая, люди будут ненавидеть тебя! Ты станешь изгоем и однажды сам попросишь меня о смерти! А убить тебя сможет только тот, кого ты больше всех любишь! Выбежал Инаги к реке, посмотрел на свое отражение, разозлился, что превратили его в такое жалкое и слабое существо, как человек, и побежал в ближайшую деревню, чтобы насыться ненавистными ему людьми как следует. Возненавидели Инаги, как пошел о нем слух, и стали его везде от себя гнать. Так он и остался один-одинешенек, страдающий и злой, а к семидесяти годами возрадовался, что настала его кончина. А как снова пришел в этот мир младенцем и вспомнил в раннем детстве свою предыдущую жизнь, вознамерился измениться. Да вот только звериная природа и голод побеждали в нем, и он снова уходил находить себе пропитание, и убивал тех, кого он любил, как может любить только человек, чтобы жить, и вновь он становился далеким от людей, и обрекался на одиночество. И продолжался этот цикл бесконечное количество раз, таково было страшное проклятье Шакры за жадность и алчность Инаги.

➵➵➵➵➵➵➵❂➵➵➵➵➵➵➵

Прочитав эту легенду в сотый, наверное, раз, Пак Джиын отложила книгу сказаний на край стола и потянулась за исторической хроникой, которую бережно вели летописцы с незапамятных времен. Библиотека в их родовом имении была не слишком большой, но многие полки хранили воспоминания и историческое наследие прошлого в свитках и маленьких книжицах, где было записано всё — как зародилось это имение, кто его построил, как оно расширялось и как янбаны из поколения в поколение по своему велению строили деревни и села, облагораживали местную землю, как заботились о ней и как защищали от нападок соседей. Некогда земля янбанов Паков принадлежала одному из трех княжеств под названием Силла, это был период так называемого троецарствия, когда три отдельных государства — Силла, Пэкче и Когурё — враждовали друг с другом, создавали союзы, объединялись вдвоем против кого-то одного. Но те распри давно канули в лету, и теперь все три княжества процветали под единым названием — империя Корё. Однако многие следы прошлого остались и говорили с современниками на языке легенд и сказаний, в которые Джиын верила всем своим сердцем. Будучи еще маленькой, Джиын слушала, как мама пела ей колыбельные о злых и добрых духах, и как рассказывала на ночь легенды и сказки. Сказание о Лунном Кролике из всех них было самым любимым. — Мама, а это правда — то, что тут написано? — спросила однажды маленькая Джиын, на что мама только покачала головой и нежно поцеловала ее в лоб. — Ты старше меня, а всё равно веришь в эти старые сказки! — фырчал тогда Сан, скрывающий, что и ему нравится слушать все эти старые сказки, передающиеся из поколения в поколение. — Будь это правдой, кто-то бы уже восстал против этого инаги и убил бы его! — Так он бессмертный, неуч! — закричала тогда обиженно Джиын и пихнула задиристого Сана в бок. — Сонхва, скажи ему! — позвала она на помощь старшего брата, оплота мудрости и благоразумия в их семье. — Инаги существует, я уверена, просто он должен появиться, когда придет время, сказано же, что раз в семьдесят лет его одолевает голод, а потом он уходит в деревню или в несколько и питается! — Это что же получается? — спросил Сан, призадумавшись. — Он становится семидесятилетним стариком и идет убивать? Так, что ли, по-твоему?! Какая нелепая легенда! Получше сочинить не могли? — Да сказано ж тебе, что когда Шакра превратил инаги в человека, тот был молодым юношей! Так что я думаю, что голод одолевает его, когда он становится взрослым, потом он ест людей, потому что его мучает природная жажда крови, и те его выгоняют жить одного, и потом до семидесяти лет он доживает жизнь в одиночестве! — рассуждала Джиын, а Сан тем временем злился, пока Сонхва переглядывался с мамой. — Вот и страдает, пока снова не переродится. — А как думаете, это страшное наказание? — спросила вдруг мама, присев на край кровати. — Конечно, страшное! — воскликнула Джиын. — Вот живешь ты, растешь, у тебя есть семья, к которой ты привязываешься. Может быть, ты влюбляешься, а потом в тебе пробуждается голод, который ты никак не можешь обуздать. И вот вдруг так получается, что ты в агонии убиваешь тех, кого ты любишь, и остаешься совсем-совсем один. А человеку всегда человек нужен. — В таком случае он мог прекратить это, — вклинился вдруг Сонхва. — Шакра ведь сказал, что инаги может убить только тот, кого он любит всем сердцем. Будь он действительно благороден, этот инаги, то признался бы семье или возлюбленной, кто он есть на самом деле, — проговорил он, заставив Джиын призадуматься. — А потом попросил бы убить себя, чтобы его семья и другие люди могли жить, а проклятье бы спало. Думаю, Шакра именно так и хотел перевоспитать инаги — чтобы тот пожертвовал собой, как это сделал Лунный Кролик, тогда бы его тоже ждала награда. С тех пор Джиын действительно много думала об этом и пришла к выводу, что Сонхва прав. Окажись она вдруг инаги, то ни за что не тронула бы ни мать, ни отца, ни братьев, даже если бы это был Сан, который каждый день задирал ее, и даже казалось, что с каждым годом всё больше. Но теперь они выросли. Матушки давно не стало, а отец вот уже несколько лет лежал больным в своих покоях, ни жив, ни мертв — как тряпичная кукла, как манекен для тренировок солдат. Тогда Сонхва пришлось взять бразды правления в свои руки, Джиын его практически не видела: он всё время уезжал куда-то по делам, сидел в своих покоях с документами или упражнялся в боевом искусстве. А Джиын и рада была, что сейчас Сонхва и Сан уехали, оставив на несколько дней земли на ее попечение. Она занималась делами в меру, устраивала Чусок, следила за тем, чтобы все приготовления были выполнены как нужно, а в свободное время сидела здесь, в библиотеке, и перебирала старые свитки. Еще в детстве Джиын при их изучении то и дело натыкалась на записи о том, что где-то вырезали целую деревню. В землях янбанов Паков, иль нет, а раз в семьдесят лет действительно случалось одно и то же — серия диких убийств людей, всех, от мала до велика, и происходило это как раз в Чусок. Сердце Джиын сжималось от того, что несчастные страдают по вине одного эгоистичного змея. В конце концов, если кумихо, духи и пульгасари действительно существовали, чему было множество свидетельств, то почему инаги не может? И вот он — настал тот день, к которому Джиын осознанно готовилась, сколько себя помнит. Она тайно упражнялась в фехтовании и стрельбе из лука, перечитывала записи, сопоставляла их, пользовалась малейшими упоминаниями о гибели деревень, и судя по последним свидетельствам, сделанным еще тогда, когда ее дедушка Пак Чангюн был жив, в этом году стукнуло ровно семьдесят лет. Если инаги не хочет измениться самостоятельно, Джиын избавит от него мир своими силами. Она еще не знала точно, как она это сделает, но главное — желание и цель, а уж способ всегда можно найти. — А я уж думал, где моя дорогая сестрица пропадает! А она снова превратилась в книжного червя и спряталась в библиотеке! — добрая насмешка окатила Джиын холодным ведром со льдом, и она повернулась, захлопнув книгу. На пороге, прижавшись спиной к дверному косяку, стоял Сан, сложив руки на груди. — Что на этот раз? Пытаешься пойти по следам кумихо и вычислить, чью печень она съест на этот раз? — А пусть бы даже и так, это всё еще полезнее, чем то, чем ты целыми днями занимаешься! — фыркнула Джиын, ответив подтруниванием на подтрунивание, но тем не менее подошла к нерадивому младшему братцу и чмокнула в обе щеки, придержав при этом за мускулистые широкие плечи. — Я думала, вы вернетесь только к началу завтрашнего праздника. Так быстро управились? — Дай мне волю, я бы вообще не уехал. Не знаю, зачем я нужен Сонхва, если он не подпускает меня ни к каким важным делам, хотя знает, что мне бы этого очень хотелось, — посетовал Сан, прошел в библиотеку и уселся в кресле, закинув ногу на ногу. — Мы только приехали, я искал тебя, чтобы позвать пообедать. Мы с Сонхва привезли тебе кучу сладостей и пряностей. Вернулись бы еще раньше, но… — Но вы с Сонхва снова поругались, потому что ты решил, что справишься со всем сам, пустился в самоволку, напортачил и пришел с повинной? — усмехнулась Джиын, сев напротив, а Сан закатил глаза и отвернулся в притворной обиде. — Я поговорю с ним, — решив спасти ситуацию, сказала Джиын и похлопала брата по колену. — Лучше уж я буду везде ездить с ним, а ты — оставаться здесь, следить за порядком и принимать все невероятно важные решения. — Вот уж спасибо так спасибо. Но на самом деле, мы не ругались. Сонхва просто сказал, что мы не уедем, пока не отыщем на ярмарке продавца твоего любимого шоколада. Этот старик и так приезжает из-за границы раз в полгода, Сонхва не хотел ударить перед тобой в грязь лицом, раз уж в прошлый раз он не успел купить шоколад вовремя, — Сан улыбнулся, из-за чего на его щеках проступили ямочки, а Джиын вернула ему улыбку, растаявшая от такой заботы, как та самая плитка шоколада. Таяла она и еще кое от чего, в чем стыдно было бы признаться, но так или иначе, ей придется снова пойти в одно место и посмотреть в глаза своему страху. Или же, наоборот, отводить глаза, чтобы не раскраснеться, как это иногда бывает рядом… рядом с ним, пылким и жарким, как сам кузнечный горн. Сан еще что-то говорил, а Джиын молча улыбалась своим мыслям, витая в облаках, до тех пор, пока перед ее носом не щелкнули пальцами. — Эй, ну тебе совсем не интересно то, о чем я тебе рассказываю! Говорю, что смог решить несколько важных вопросов в одиночку, распинаюсь тут, а ты будто не реагируешь. Что такое? Мне тебя замуж скоро выдавать? Влюбилась? — начал сыпать вопросами Сан, чуть подтрунивая, что у Джиын аж уши раскраснелись. — Так и знай, что мы с Сонхва ни в какой замуж отдавать тебя еще не собираемся, будешь в девках сидеть, радовать наши с братом очи! — Обычно бывает наоборот: девушку поскорее хотят выгодно выдать замуж, а она кричит, сопротивляется, ногами топает… — Это бы делала такая, как ты, а другие прилежные девицы на выданье согласились бы с решением отца или братьев и стыдливо опустили бы голову, думая о том, какой он будет — это будущий муж, — усмехнулся Сан, взяв в руки бумагу и став бездумно водить по ней глазами, хотя ему точно было не интересно. — У других братьев — возможно, но мои братья вы. Ладно, от одних только разговоров об обеде и шоколаде я проголодалась, поэтому давай спустимся в столовую. Я сама уже не помню, как долго сижу, а мне обязательно нужно подкрепиться, потому что я не знаю, когда выдастся такая возможность, — сказала Джиын, привстав с кресла, а Сан выгнул бровь, взглянув на нее. И тут она поняла, что сказала лишнего. — Я имею в виду, что ночью Чусок, а на нем мы едим не самые мои любимые блюда, — ляпнула она первое, что пришло на ум. — Ну да, бобовая паста — твой заклятый враг, — хохотнул Сан, кажется, ничего не заподозрив, и первым вышел из библиотеки. Джиын было стыдно, но она искренне надеялась на то, что братья отпразднуют Чусок подальше отсюда, пусть и вынужденно, но нужно было догадаться, что Сонхва вернется домой любой ценой, поскольку праздник это семейный и его нужно проводить всем вместе. Но увы, Джиын не пробудет там долго и уже ночью попытается затеряться в толпе во время какой-нибудь игры, чтобы убежать. Даже убийство инаги не казалось таким же сложным делом, как… Сонхва ведь точно пошлет за ней стражу, испугается, потеряет, да и Сан потом эту самую стражу возглавит и будет рыскать, пока не отыщет. Надо будет дать им знать, что Джиын не похищена, а ушла сама. Вместе с Саном они спустились на первый этаж и перебрались в столовую, украшенную гирляндами из осенних листьев и оберегами от различной нечисти, как-то было принято в семье янбанов Паков. В ноздри тут же ударил запах сикхе — традиционного рисового напитка, от одного аромата которого у Джиын начинали бежать слюнки. Она приподняла чан ханбока, чтобы спуститься по небольшой лестнице, и шагами выдала свое присутствие. Говорящий о чем-то с советником Сонхва тут же обернулся и, жестом попросив подождать, подбежал к Джиын, поцеловав ее в макушку. На лице его читалась явная усталость, словно он не спал несколько ночей, но в дороге, вдали от дома, ему всегда плохо спалось. — Я рада, что вы так быстро вернулись, оппа. Джиын глубоко поклонилась, надеясь спрятать то, как забегали от лжи ее глаза. Нет, она точно была не рада, что ее братья вот так быстро узнают о ее небольшом побеге и пропаже. Наверное, это всё равно было бы безответственно со стороны Джиын — уйти, бросить поместье на членов совета, но еще безответственнее было бы дать людям погибнуть. — Да, мы справились с прорывом плотины быстрее, чем предполагалось, — Сонхва выпрямил спину, хотя ему явно хотелось согнуться пополам и уснуть прям на столе. Сан тоже зевал. — Мы возместили ущерб крестьянам и нашли строителей за считанные часы: скоро всё должно прийти в норму, насколько это возможно. Пока что крестьяне разместились в соседней деревне, чтобы отпраздновать Чусок. Зевнув, Сонхва прикрыл рот ладонью и грациозно присел за стол, на отцовское место. Многие говорили, что не стоило бы так делать, их отец ведь еще жив, но особенно не возражали. Всё же сейчас Сонхва, а не кто-то еще, вел все дела днем и ночью. Он говорил что-то еще о том, что приключилось в той деревне, слово за слово сцепился с Саном, который «иногда лучше знает, что делать, и хорошо было бы чаще к нему прислушиваться», но скоро Джиын потеряла к их повседневной ругани всякий интерес. Ее мысли были заняты сборами — провизией на несколько дней, удобной одеждой, которую ей сшили на заказ, и теми словами, которые она собиралась написать братьям в письме. Надломив ароматный шоколад и отправив дольку себе в рот, Джиын выглянула в окно, наблюдая за тем, как улица постепенно погружалась в вечер. Темнеть стало гораздо раньше, чем еще неделю назад, но погода радовала — на небе ни облачка, мимо ставен пролетали осенние желтые и красные листья, играющие с ветром, а еще доносились радостные крики детворы — дочерей и сыновей работающих здесь служанок. Горожане и приехавшие к родственникам крестьяне веселились вовсю. Днем было время траура — уход за могилами, выполнение обряда бульчо, и Джиын не была исключением. В этом году ей пришлось всё делать одной. Она уехала на кладбище, в котором хоронили членов ее семьи особняком от других людей, и собственными руками выдернула все сорняки да стерла пыль с надгробных плит. Затем разложила редкие цветы, которые смогла найти, и дольше всего задержалась у могилы матери, мысленно попросив у нее благословения на то нелегкое дело, на которое собиралась уйти сегодня. А еще… Там, на кладбище, Джиын мельком увидела его, кивнувшего ей в знак уважения — с виду, а на самом деле — подтверждая, что их договоренность в силе. Интересно, как скоро отец последует за матушкой? Джиын стыдно было это говорить даже в мыслях, но лучше бы его поскорее не стало, потому что смотреть на то, как его разум умирает и превращается в детский, как он отец бредит о смерти своих родителей, как кричит «мамочка, не умирай, мама!», не осталось уже никаких сил. Уж лучше смерть, чем такая мучительная жизнь. Но вслух Джиын об этом не говорила. — То, что ты так сильно похож на нашего мудрого деда Чангюна, и родился старшим, не означает, что ты всегда и во всем будешь прав! Если бы мы использовали для строительства плотины другое дерево и залатали бы дыры раньше, то… — продолжал свою тираду Сан, размахивая в воздухе куриной ножкой, пока Сонхва слушал его с бесстрастным выражением лица. Джиын хотела было вмешаться в их разговор и разнять их словесную перепалку, как вдруг в столовую вбежал стражник Чэ Хёнвон и поклонился. — Простите, что отвлекаю вас от трапезы, но в город явился крестьянин из дальней деревни, просит немедленной аудиенции. Я пытался объяснить ему, что все сейчас заняты последними приготовлениями к Чусоку, но он сказал, что дело не терпит отлагательств и что вы должны обо всем знать, — стражник снова поклонился, а Сонхва, так и не успевший приступить к еде и съесть хотя бы крошку, вынуждено кивнул. — Скажи, как этот крестьянин назвал себя, чтобы я мог к нему обращаться, и пригласи его отобедать с нами, — велел Сонхва, и Хёнвон, вновь поклонившись, убежал. — Будем верить, что плотину не прорвало и что сызнова и что на самом деле ничего серьезного, — устало сказал он, помассировав виски, и обреченно взглянул на полную мяса тарелку. Только он потянулся за куриной ножкой, как Хёнвон уже вернулся. — Янбан Пак Сонхва, перед вами Сон Минги, он просит аудиенции, — представили крестьянина, и Джиын с любопытством взглянула на довольно высокого рослого мужчину с торчащими во все стороны грязными волосами и порванной льняной рубахой. Он выглядел замученным, уставшим, под его глазами залегли круги и легкие опухлости на веках, будто Сон Минги проплакал несколько ночей. На лице осталось несколько царапин, мозолистые натруженные руки были раскинуты вдоль тела. Он шагал так, словно прихрамывал на одну ногу, вдоль ключиц распростерся продолговатый красный и грязный порез, а на губе запеклась кровь. Встав первой, Джиын кивнула Сон Минги в знак приветствия. — Прошу, вы можете присесть за стол и отобедать с нами. Вы наверняка устали с дороги, и с вами, судя по всему, приключилась большая беда, отдых вам не помешает, — Джиын дождалась поклона и улыбнулась, показав всем своим видом, что Сон Минги здесь рады. — Что за неотложное дело привело вас к нам в преддверье праздника? Снова кочевники из Монголии или разбойники? — Уж лучше бы кочевники, милая госпожа, они бы не стали столь зверски убивать моих односельчан и от них можно было бы отбиться, — голос Минги был сиплым, усталым, вымученным. На глаза навернулись слезы, и Джиын протянула ему тканевую салфетку. — Боюсь, сейчас не время праздновать, даже если речь идет о Чусоке… Обычно мое селение празднует его три ночи, во вторую — со всеми, а перед ней и после нее еще дни гуляния и особой подготовки. Но… но… мы собирались… На самом деле… — Сон Минги говорил, но у него получалось это с трудом, как и стараться общаться в вежливом стиле и более заумными словами. — Говори, что случилось. Что значит — не время праздновать? — требовательно спросил Сан. — Что ты имеешь в виду? — В нашем селении случилась беда. Сначала в лодке, обесчещенная и обезображенная, со змеиным клыком в шее, приплыла моя невеста. Наш старейшина сказал, что это дурной знак и что семьдесят лет назад такое уже случалось — тогда тоже погибла целая деревня, — Сон Минги тяжело вздохнул и пусто посмотрел в стену, видимо, стараясь держаться молодцом. Но Джиын видела, как он истощен собственными воспоминаниями, и уже начала догадываться, к чему он клонит. — Отец моей возлюбленной выжил и тоже сказал, что пора спасаться, но потом… Я не послушал, ушел в лес подальше от всех, чтобы похоронить мою Юми. А когда вернулся, то увидел кучу обглоданных тел. Их просто… Просто сожрали, как кусок ходячего мяса! Джиын прикрыла рот ладонью, вообразив себе весь этот ужас. Должно быть, нелегко это было — узреть такое собственными глазами, увидеть то, как все, кого ты когда-либо знал, погибли. Сонхва молча хмыкнул, а Сан прикусил внутреннюю сторону щеки. Столовая вдруг вся погрузилась в молчание, а у Минги вырвались едва слышные всхлипы горя. Но… Джиын вместе с этим вспомнила легенду. Обычно никто не спасался, не было практически ни одного задокументированного свидетельства страшной трагедии, в котором бы такое упоминалось. Умершая невеста, перерезанная деревня и один живой. Это было как минимум подозрительно. — И кто же сотворил, по-твоему, это ужасное злодеяние? — спросил Сонхва, судорожно соображая, что делать, судя по взгляду. — Старейшина сказал, что это существо по имени инаги. Им оказался отец моей суженой, я видел, как он обгладывал кости девушки, ее лицо было трудно узнать, — ответил Минги и прикрыл лицо руками. Инаги. Это имя как проклятье, которое Джиын слышала всю свою жизнь, и да, она оказалась права — он действительно существует и этот год верный. Она не ошиблась в своих расчетах. Вот только инаги в порыве жажды, судя по легенде, могли запросто сожрать и своих любимых людей, сами того не осознавая и не в силах остановиться. Джиын видела горе на лице Минги. Возможно, он сам убил и сожрал свою возлюбленную и действительно сожалеет, вот только не может в этом признаться. Не хотелось бы делать поспешных выводов, но стоило проверить версию чуть позже. Инаги боятся речной воды, и их главный враг — имуги, речной дракон, опять же, по словам некоторых очевидцев из архивных записей. Именно к нему Джиын, на свой страх и риск, и собиралась обратиться за помощью. Но разумеется, его для начала нужно найти и задобрить. — Мы искренне сочувствуем твоему горю, Сон Минги, — проговорил, наконец, Сонхва, и в его глазах тоже осталась легкая тень подозрения. — Увы, Чусок — праздник, который никак нельзя отложить, но клянусь тебе, даю тебе слово, что завтра же утром мы отправимся в твою деревню, похороним останки и… — Да как вы не понимаете?! Если не выдвинуться сию же секунду, то могут пострадать еще люди! Если вы говорите так, то вам нисколечко не жаль ни детей, ни стариков, ни женщин, ни добрых мужчин! Некоторые мужчины отправились на поиск инаги на гору Пэмсан! — закричал Минги, а Джиын поставила себе в голове заметку об этом месте. — Я не знаю, вернулись ли они, живы ли они вообще, или их тела тоже обглодала эта тварь! — Я понимаю вашу скорбь, господин Сон, но боюсь, что сейчас это невозможно, — твердо возразил Сонхва, пусть и попытался смягчить свой тон. — Нельзя откладывать Чусок, иначе наш урожай не будет хорошим. А зима — злейший враг человека, похуже всяких монстров и даже инаги. Меньше суток нужно продержаться, прежде чем… — Боюсь, у нас каждая минута на счету, — вновь бесцеремонно перебил Минги, и Джиын усомнилась в своих подозрениях, но полностью отказываться от них не стала. — Праздник, зима — всё это глупости по сравнению с тем, что движется к нам! — воскликнул он, встав из-за стола и сжав руки в кулаки. Гнев, постепенно перерастающий в ярость, отчетливо отражался на его лице. — Нам нужно действовать немедленно, иначе!.. — Хёнвон, боюсь, наш гость устал, — сквозь зубы, привстав и пристально посмотрев в глаза Минги, что стоял у другого конца стола, прошипел Сонхва. — Прошу, выделите ему гостевые покои и предоставьте всё необходимое для удобства. Чувствуйте себя нашим дорогим гостем, Сон Минги, и присоединяйтесь к празднованию Чусока, когда почувствуете себя отдохнувшим. У Джиын по коже пробежал холодок. Каждый раз, когда Сонхва злился, он не кричал, не топал ногами, не ругался, но использовал оружие пострашнее — холодный и откровенно опасный взгляд, от которого исходила ничем не прикрытая угроза. Минги открывал и закрывал рот, как выброшенная на сушу рыба, а как к нему подошел Хёнвон, выдернул из его хватки плечо и направился прочь из столовой. Куда — это уже другой вопрос. Сонхва устало вернулся в кресло и подпер голову кулаком, прикрыв глаза. — Ненавижу так делать. Но иногда приходится, — тяжело вздохнув, сказал он, взглянул на полную тарелку и отодвинул ее от себя. — Мы не можем отложить праздник, даже по такому случаю, я специально вернулся раньше ради него. — Ты уверен, что мы поступаем правильно, оппа? — спросила Джиын, подойдя к Сонхва и погладив его плечо. — Возможно, Минги прав и нам действительно стоило бы отправить хоть одного из нас туда, в эту деревню. Я могла бы… — Об этом не может быть и речи! — громче, чем хотел, воскликнул Сонхва. — С ума сошла?! Дело не в Чусоке, я ни за что не отпущу тебя одну незнамо куда, где может обитать чудовище! — Тогда я мог бы вместо Джиын, — подал голос Сан, вдруг посерьезнев. — Что мы теряем? Если всё действительно серьезно, то и другую нашу деревню могут… — Исключено. Вы оба останетесь здесь и будете праздновать вместе со всеми. Завтра я самостоятельно выдвинусь в ту деревню и всё устрою, а вы будете здесь, — не терпя никаких возражений, железным тоном приказал Сонхва и встал из-за стола, из-за чего ножки стула издали неприятный скрежещущий звук. — Мне нужно завершить кое-какие дела. Сан пойдет со мной, а Джиын отправится в город проверить все приготовления. На этом разговор окончен. Сонхва встал и вышел из столовой, а позже за ним захлопнулись створки разъездных дверей. Вся комната погрузилась в тишину. — Ненавижу, когда он вот так командует, — вздохнул Сан, отбросил от себя кость, наспех вытер руки и отправился следом за Сонхва. — Удачи, сестренка, и пусть ни одна оплошность крестьян и горожан не омрачит твое настроение, чтобы гоподину-как-я-решил-так-и-будет не к чему было придраться. Сан показал плотно сжатый кулак в знак поддержки, и Джиын ответила ему тем же. Вернувшись в свои покои и переодевшись в более приличный ханбок с плотно закрытыми руками, она взяла кошель с золотом на всякий случай, попросила Хёнвона сопроводить ее и вышла на улицу. Пахло листвой и приготовлениями — во всех домах уже готовили сонпхён, чоны с овощами в кляре, сучжонгва, отдающий имбирем и корицей. Пахло так хорошо, что Джиын почувствовала, будто не наелась, хотя, честно говоря, со всеми этими разговорами в столовой ей действительно было совсем не до еды. Хотя еще утром, во время обряда чарие на могилах, Джиын наелась вдоволь. Так казалось, потому что от волнения практически кусок в горло не лез. Народ кланялся, поздравлял с праздником, а Джиын отвечала им глубокими и медленными кивками головы и одаривала своей улыбкой. Каждый здесь знал всю семью Паков в лицо, родители всегда говорили, что к своему народу нужно быть добрым и показывать ему, что ты с ним близок, тогда своя собственная маленькая империя будет процветать и станет счастливой на долгие-долгие годы. Отец как-то упоминал, что дедушка Чангюн завещал ему то же. Некоторые из крестьян сгребали листья около своих домов в охапки, а в них потом прятались играющие с детьми дворовые собаки. Постепенно народ готовил канаты для игр, площадку для женского лунного хоровода, развешивал последние гирлянды на фасаде своих домов. Всё дышало весельем, праздником, предвкушением традиционных забав, которые радовали народ ежегодно. Вот только несмотря на улыбку, Джиын было совсем не спокойно. Она всё думала о том, что рассказал Сон Минги, о своем побеге, о сборах, о том, что напишет в письме, об имуги, к которому ей придется обратиться за помощью, а для начала отыскать его логово. О схватке с инаги размышлять было куда тяжелее, Джиын слабо себе представляла, как и что она будет делать, но знала, что никто не сможет поколебать ее уверенность. И только один человек частично был посвящен в ее планы. Джиын замедлила шаг, когда оказалась в середине улицы и услышала бьющий по ушам звук удара молота о наковальню и металл. Дверь в кузню была открыта, единственный человек, который сегодня работал в привычном для себя темпе, стоял там, наверняка весь потный от жара, чуть грязный, в перчатках… От одной мысли об этом Джиын стало плохо и хорошо одновременно. Она прикрыла глаза, провела ладонями по воздуху вдоль тела, чтобы успокоиться, и повернулась к Хёнвону. — Подожди здесь, дальше я сама справлюсь, — сказала она и, подобрав чан ханбока, робко вошла в кузню. Кан Ёсан не сразу заметил ее приход. Он стучал молотом по горящему желтыми искрами мечу, стараясь придать ему ровную форму, изредка стирал бегающий целыми струями пот, что струился по лицу, и никого не замечал вокруг себя. К его лбу прилипло несколько выбившихся из небрежного хвостика прядок, рельефные стройные мышцы работали без устали и напрягались, выставляя напоказ свои красивые очертания. Джиын не решалась потревожить Ёсана, просто смотрела на его работу с затаенным дыханием. К ним в имение часто приезжали молодые янбаны или сыновья богатых семей, старались флиртовать, говорить комплименты, заигрывать, уверенные в своей неотразимости. Многие из них действительно были по-мужски красивы, Джиын иногда видела, как они тренировались, но ничей вид, ни одного эстетически привлекательного мужского тела ее не привлекал так, как Ёсан. В нем интуитивно ощущалось что-то близкое к природе, что-то простое и при этом до ужаса и дрожи в коленках завораживающее. Каждый раз, когда он ненамеренно напрягал мышцы, работая, Джиын не могла оторвать от них взгляда, как и от сосредоточенного задумчивого лица. Однажды она даже нарисовала это себе и не постеснялась изобразить Ёсана в перчатках и штанах с тесемками, но без верха… Ей нравилось представлять его перед сном чуть оголенным, таким сильным и таким красивым. И дело было не в теле, а в бешеной мужской сильной энергетике, от которой Джиын чувствовала себя в безопасности, даже если ей ничего не угрожало. — Здравствуй, — наконец налюбовавшись, Джиын кивнула, а Ёсан, чуть удивленный ее внезапным появлением, низко поклонился и едва не ударился о наковальню. — Ой, ты не ушибся?! Всё в порядке? — взволнованно спросила она, в несколько шагов подлетев к Ёсану, но тот только стыдливо покачал головой и спрятал глаза. — Снова вы застаете меня за работой и в не самом подобающем виде, — усмехнулся Ёсан и взял только что выкованный меч, засунув его в ведро с холодной водой. Ох, знал бы он, что картина «неподобающего вида» каждый раз радовала Джиын даже больше, чем привезенный шоколад. — Ваш заказ уже готов, второй тоже. К счастью, кожевник ничего не заподозрил, но он ничего не спрашивал. Я сказал, что эти брюки для моей дальней родственницы, которая приезжает на Чусок, — Ёсан быстро обтер лицо от сажи и наклонился над небольшим сундуком, а потом вынул оттуда довольно внушительный сверток. — Вот. Проверим, впору ли сапоги? Джиын несколько секунд раздумывала. Она могла бы сделать это и в своих покоях, подальше от любопытных глаз, а здесь в любой момент мог зайти Хёнвон и сказать, что им уже пора, но… — Если ты поможешь мне обуться, то я почту за честь. Джиын поймала улыбку Ёсана, тоже против воли задержавшем взгляд на ее лице, но постаравшимся отвернуться побыстрее. Интересно, он смущается, потому что видит перед собой не обделенную природной красотой девушку или здесь что-то большее? Впрочем, всё равно. Какой бы близкой ни была Джиын к народу, ее семья никогда не признает брак с простым кузнецом. Но ведь никто всё равно не мог заставить ее сердце биться спокойнее при Ёсане и никто не в силах заставить ее перестать думать о нем. Джиын присела на край сундука и чуть-чуть, в рамках приличия, приподняла чан, чтобы было видно только наполовину оголившиеся икры. Ёсан вынул красивые сапожки из телячьей кожи на небольшой подошве из какого-то неведомого прочного материала. Это явно не привычное твердое дерево, а нечто другое, совсем новое. Джыин без стыда глядела на макушку Ёсана, возившегося с небольшой шнуровкой, и против воли закусывала губу. Как же было тяжело совладать со сбитым дыханием, когда он так рядом и когда невзначай ухаживает за ней. — Вам удобно? Попробуйте пройтись, — проговорил Ёсан, отойдя в сторону, а Джиын тут же совсем не женственно, скорее как мальчишка, соскочила с сундука и попробовала сделать несколько танцевальных па. Это явно поудобнее простых чогори, их привычной повседневной обуви. Джиын покружилась и улыбнулась, а потом посмотрела на брюки. Их она точно примерять здесь не будет. — Рад видеть, что смог угодить вам, госпожа Пак, — Ёсан снова поклонился и даже не постарался скрыть свое довольство, как кот, объевшийся сметаны. — Не сочтите за грубость, но могу ли я узнать, для чего вам понадобились все эти вещи? Кажется, войны у нас не будет, да и это не женское занятие. — Если отдашь мне то, за чем я пришла к тебе в первую очередь, то я расскажу, — закокетничала против воли Джиын и заправила непослушную прядку волос за ухо. Ёсан только хмыкнул, подошел к стене и осторожно снял с крючка небольшие ножны. Джиын сложила в замок руки и прижала их к груди, с предвкушением глядя на то, как Ёсан вынимает из «клетки» блестящий клинок. Короткий меч блестел в последних лучах солнца, пробивающихся через окно, по обе стороны от дола, ближе к ребру жесткости, значились надписи на ханча, Джиын изучала этот древний язык. «Бравый меч, бравая женщина». Иероглифы были не простыми, Ёсан явно старался предать им красивую форму, поэтому и виднелись небольшие завитки и узоры. Восторг. Слишком слабое слово, чтобы описать, что сейчас чувствовала Джиын, глядя на этот меч и зная, что он будет принадлежать ей, лишь ей одной. Рискованно было просить Ёсана о такой услуге, но он выполнил ее с лихвой, даже чуть перестарался, но только в положительном смысле. — Проверьте, по руке ли, я ориентировался на весовую категорию меча, который вы приносили, — сказал Ёсан и как-то даже церемониально протянул клинок. Джиын с благоговением взялась за рукоять и полоснула воздух, убрав одну руку за спину. Клинок тут же издал характерный свист, а потом нарисовал острием незамысловатые узоры. — Вам нравится? — Он прекрасен… Но я попрошу тебя оставить его у себя до ночи, — проговорила Джиын, но клинок отдать не спешила. От него лучилась сила, вложенная в его изготовление любовь, и вдруг этот меч показался едва ли не живым существом с душой и металлическим телом. — Я… — Джиын снизила голос до шепота, надеясь, что Хёнвон там не подслушивает. — Я отправлюсь в путь уже этой ночью, но мне не нужно, чтобы об этом знали. Я очень надеюсь, что ты сохранишь мою тайну и не выдашь меня, даже если к тебе придут мои братья. — Вы подбиваете меня на клятвопреступность вашему дому, — отшутился Ёсан, глухо рассмеявшись в нос. Этот голос завораживал не хуже тела. — Но что же мне делать, если янбан Пак Сонхва будет требовать одно, а его сестра — другое… Хм?.. Из каких же соображений мне исходить? — явно дразня Джиын, спрашивал он, и она прыснула, махнув на него рукой. — Конечно, я никому не скажу, — расслабив лицо и улыбнувшись, проговорил Ёсан. — Но признаться честно, меня охватывает беспокойство. Вы явно поедете не цветы собирать и не плести венки из листьев. Поделитесь своими планами? Вы дали слово. — Я не могу рассказать всего, — честно призналась Джиын, вернув клинок в ножны и отдав их Ёсану. — Но мне предстоит одно очень важное и опасное дело, миссия, на которую никто не хочет идти, кроме меня. Я готовила себя к ней всю свою жизнь и не собираюсь отступать, даже если мне страшно, — продолжила она. — Но увы, нет никого, кто мог бы пойти со мной и помочь. Для тебя это слишком опасно. — Для меня, мужчины, привыкшему держать в руках молот — опасно, а для хрупкой девы — нет? — спросил Ёсан, тут же насупившись. Джиын внутри дрогнула: сейчас он напоминал ей ее братьев. — Я смею надеяться, что в глубине души вы считаете меня своим другом, а друзей не бросают в беде. Я понимаю, что вами движет благородный порыв, о котором вы не можете мне рассказать, но вы не представляете, насколько на самом деле опасен мир. Вы можете погибнуть, даже не начав исполнять свою миссию. — Я не хрупкая! — тут же возразила Джиын, топнув ногой, отчего Ёсан издал смешок. Это разозлило ее еще сильнее. — Я тренировалась много месяцев и смогу за себя постоять, к тому же я подкована в знаниях о том, что творится за стенами моего дома, и много раз выезжала из дома. Так что о том, какие опасности таит в себе внешний мир, я осведомлена, можешь не беспокоиться. — Да, вы выбирались со свитой и со своими братьями. Я ни в коем случае не умаляю ваших достоинств, но одинокая дева — легкая добыча для кочевников. Как бы умело вы ни сражались, вас в любой момент могут поймать, изнасиловать и выбросить, или же потребовать выкуп, если узнают, кто вы, — возразил Ёсан, стараясь, видимо, смягчить свои речи, но Джиын это только гневило. — Я не отговариваю вас идти на свою безрассудную миссию, — добавил он, подойдя поближе и посмотрев ей прямо в глаза. — Я лишь прошу взять меня с собой. — Это дело, с которым я должна управиться сама, — была непреклонна Джиын. — Спасибо за всё, что ты для меня сделал, но дальше мне нужно идти своим путем. Если мы друзья, как ты говоришь, то сохрани мой секрет и не болтай о нем. Если я не вернусь через три дня, то можешь пойти искать меня, а до тех пор я постараюсь справиться самостоятельно и исполнить то, что мне предначертано. С этим Джиын кивнула ему на прощание и поспешила выйти из кузни, пока этот диалог не зашел слишком далеко. Вот упрямая девчонка… Смелая, безрассудная, росшая в дружбе с воинствующими братьями, но вместе с тем… Ёсану не хотелось даже в мыслях говорить «глупая», и всё же это слово напрашивалось само собой. И так, без этих пламенных речей о предназначении, было ясно, что никто втайне не закажет себе удобные дорожные штаны и сапоги, а тем более — клинок. Поэтому Ёсан подстраховался. Что бы там Джиын себе ни думала, он ни за что не отправит ее на верную гибель прямо в лапы какой-нибудь нечисти или, что даже еще хуже, разбойников. Поэтому… Ёсан снял с крючков другие ножны, побольше и потяжелее, и вытащил длинный меч простой в исполнении, но острый, как только что выделанная игла, и надежный, как медвежий капкан в лесу. Если Джиын хочет, чтобы ее тайна осталась таковой, то ей придется смириться с попутчиком, коим собирался выступить сам Ёсан. Защищать деву — благородное стремление, а делать это из любви — вдвойне приятно. И пусть они по разные стороны баррикад, пусть Пак Джиын никогда не ответит взаимностью, он не отпустит ее на верную смерть и поможет ей свершить то, о чем, по ее словам, она мечтала всю свою жизнь. Ёсан хотел было закрыть ставни, но перед этим взглянул на восходящее бледное, словно болеющее чем-то светило. Там уже вовсю запрыгал Лунный кролик.