Подари мне последний шанс. Пробуждение теней

Просыпаюсь от громкого стука. Кто-то явно не дружит с дверцами шкафов на кухне. Прислушиваюсь — да, это Стайлз. Его утренние атаки на посуду с годами не меняются: по-прежнему будто идёт бой не на жизнь, а за завтрак. Я лежу с полузакрытыми глазами, поджав колени, в своей старой комнате, и на секунду кажется, будто ничего не изменилось. Как будто я не стала Проводником. Как будто всё, что с нами произошло, — просто длинный-длинный сон. Но я поворачиваюсь — и вижу Зейна. Он сидит у окна, босиком, в своей выцветшей серой футболке с длинным рукавом, что я так любила, ещё с тех времён, когда мы прятались от дождя на его веранде и спорили, кто круче — Роллинг Стоунз или Arctic Monkeys. Он смотрит на улицу, а я смотрю на него. — У тебя сейчас очень философское лицо, — шепчу, подползая ближе. Он поворачивается, и уголки его губ дрогнули в почти ленивой, но такой родной улыбке. — Я размышлял о смысле жизни. И о том, что Стайлз, возможно, снова решил пожарить блины с острым соусом. На завтрак. — Прямо философ экзистенциалист, — хихикаю я. — Нет. Я реалист с травмой от кухни Стилински, — отвечает он, поднимаясь с лёгкостью, словно в его теле никогда не было смерти. Мы идём вниз. По лестнице всё ещё скрипит третья ступень, и это тоже — знак того, что мир ещё держится. В кухне пахнет кофе, подгоревшими тостами и… да, определённо острым соусом. Стайлз стоит у плиты, в фартуке с изображением Чубакки. На голове у него — моя повязка для сна, с глазками-кошками, которую он зачем-то напялил, будто бандану. — Ах, вот вы! — восклицает он, увидев нас. — Вы проспали моё фирменное утреннее шоу. Оно включало огонь, драму, крики. В какой-то момент я даже думал, что сковорода одержима. — Сковорода или ты? — уточняю, прищурившись. — Сначала я, потом она, потом снова я. Это был диалог. — Он поворачивается и эффектно подбрасывает блин на сковородке. Тот почти долетает до потолка. — Он сейчас приземлится мне на лицо, — спокойно говорит Зейн, — и тогда ты будешь готовить похоронный завтрак. — Ещё один, — добавляю я. — Ни капли уважения к шефу, — Стайлз театрально качает головой. — А ведь я вложил душу. Острый соус. И, возможно, часть своей брови, но это не точно. Мы садимся за стол, на котором уже стоят кружки — мои с ламой, Зейна с трещинкой у ручки, и Стайлза с надписью “I woke up like this (terrified)”. Кофе обжигает губы, но я улыбаюсь. Утро в доме Стилински — это как спасательный круг, выброшенный в самое сердце шторма. Здесь я знаю, кто я. Здесь не нужно держать маску. Здесь даже тени молчат. — Кто-нибудь видел сахар? — спрашивает Зейн, заглядывая в шкаф. — Сахар — это миф, — отвечает Стайлз. — Как стабильность, или нормальные соседи. — Или здоровая нервная система у тебя, — добавляю я. — Ха-ха, очень смешно. А кто вчера забыл, где у нас холодильник? — Я думала, это новый портал в Ад. Он просто слишком сиял. — Это была упаковка йогурта. — Вот именно. Мы переглядываемся — и тут в комнату заходит папа. Шериф Стилински в своей домашней футболке и спортивных штанах — явление редкое и почти мифическое. Он по-прежнему держится прямо, как будто в форме, но на лице — расслабленная мягкость. — Утро, — говорит он, проходя мимо и похлопывая Зейна по плечу. — Рад тебя видеть, сынок. Зейн едва заметно замирает. — Ты мне как сын уже, — продолжает папа. — И я… просто рад, что вы снова вместе. Слишком многое мы потеряли, чтобы не ценить такие утра. Я смотрю на Зейна. Он не улыбается — не сразу. Но потом его взгляд становится теплее, почти светлее. — Спасибо, шериф, — говорит он. — Папа, — поправляю я автоматически. Шериф хмыкает, наполняя себе кружку кофе. — Ну ладно. Папа. Только не забудь, что я всё ещё могу посадить вас обоих за превышение допустимого уровня сарказма за завтраком. — Сначала Стайлза, — подаёт голос Зейн. — Он главный провокатор. — Эй! — возмущённо пищит Стайлз. — Я художник, я так выражаюсь. Папа смеётся. Он сидит с нами за столом, рядом с Зейном, а потом тянется к нему и снова хлопает по плечу, крепче. — Я и правда рад, что все вернулся, — говорит он, уже тише. Я отворачиваюсь к кружке. Не потому что мне нечего сказать. А потому что, если я сейчас посмотрю на них, то… растаю. Растворюсь. Потому что это — утро, которого я так боялась. Потому что думала, что оно никогда не случится. Но вот оно — с кофе, блинами и шумом. С папой, который называет Зейна сыном. С нашим домом, где всё живо. И с моим сердцем, которое всё ещё умеет смеяться. Шериф Стилински сделал глоток кофе, но взгляд его уже был не на Зейне, не на Стайлзе — а на мне. Прямой, выверяющий, будто я могла растаять прямо у него на глазах, как фантом. Как тогда. Когда я исчезла. Он отставил кружку и встал, обойдя стол. Я замерла — не потому что боялась, просто знала, что сейчас будет. Его рука легла мне на плечо, крепко, тяжело, и я подняла глаза. — Как ты, милая? Голос у него был ровный, но я знала его достаточно хорошо, чтобы заметить, как он напрягся. Плечи чуть приподняты, пальцы непроизвольно сжимаются в воздухе. Он хотел спросить больше, глубже. Хотел знать, что я не просто "в порядке", а по-настоящему вернулась — телом, разумом… и душой. Я улыбнулась, криво, но честно. — Я здесь, пап. — Это не ответ, — мягко сказал он. — Ты дважды чуть не умерла за этот год, Лив. У тебя есть полное право сказать, что ты не в порядке. — А у тебя есть полное право быть занудой, — вмешался Стайлз, явно пытаясь разрядить обстановку. — Пап, она сидит, пьёт кофе и даже не парит в воздухе. Уже успех. — Спасибо, братец. Очень обнадёживающе, — бурчу я. Но папа не отрывал взгляда. Он сел рядом, ближе, чем обычно. Он вообще не был особо обнимающим типом — и в этом, пожалуй, заключалась вся суть его любви: в молчаливом присутствии. В крепком плече рядом. В том, как он мог просто сидеть рядом со мной, когда мне было плохо, ничего не говоря. И сейчас он просто сидел. Но рука его всё ещё лежала на моём плече. Я почувствовала — не только вес, но и тепло. — Я не знаю, что ты пережила там, — проговорил он почти шёпотом. — Но если ты когда-нибудь захочешь… поговорить. Или просто посидеть в тишине. Я рядом. Мир, который я сдерживала внутри с момента возвращения, снова дрогнул. Это был не тот страх, не то смятение, что в первые минуты — это была усталость. Такая глубокая, что её невозможно было ни выспать, ни выговорить. — Я пока не могу, — честно призналась я. — Это всё… всё ещё слишком сырое. — Хорошо, — сказал он. — Не торопись. Просто не держи это в себе слишком долго. Ты не одна, Оливия. Никогда больше. И в этих двух словах — никогда больше — я услышала весь его ужас за эти две недели. Все бессонные ночи. Все дни, когда он просыпался и думал: может быть, это была ошибка, может, ты не вернёшься. Он уже хоронил жену. Он почти похоронил сына. А теперь — едва не потерял дочь. Я взяла его руку и сжала. — Спасибо, что ждал. Он усмехнулся, но глаза остались влажными. Он быстро моргнул и отвернулся, будто заинтересовался кофеваркой. — Ну всё. Хватит чувств. Кто-нибудь может объяснить, куда исчезли мои блины? — с пафосом возмутился Стайлз. — Ты их сжёг, — напомнил Зейн. — И вызвал духовный кризис у сковороды. — Это был эксперимент. Кулинарный. Творческий. Вы просто не цените мой гений. — Я ценю, — сказала я. — Но на всякий случай заказала доставку ещё с кровати. — А вот это — настоящая забота о близких, — одобрил папа и поцеловал меня в макушку. Очень быстро, как будто сам испугался, что позволил себе это. — Ладно. Пойду приведу себя в порядок. У меня смена через час. Он прошёл мимо Зейна и, словно ненароком, похлопал его по плечу. Потом задержался на секунду — и снова сказал, уже вторично, но более уверенно: — Я правда рад, что ты здесь, Зейн. — Я тоже, сэр, — ответил Зейн тихо. Когда за ним закрылась дверь, мы остались втроём. Стайлз уставился на пустую сковороду, как будто пытался наладить с ней контакт. Зейн смотрел на меня. А я сидела, окружённая запахом кофе, звоном посуды и тихим гулом утреннего солнца, просачивавшегося сквозь жалюзи. Я была дома. На этот раз — по-настоящему.

***

Форма у меня лежит на спинке кресла уже минут двадцать, и я всё ещё не могу заставить себя её надеть. Не потому что лень (ну ладно, не только), а потому что она пахнет прошлым. И оно слишком рядом. Стайлз ходит по комнате, натягивая носок на одну ногу, а потом резко замирая, как будто что-то вспомнив. Мы с ним не проговариваем такие моменты. Просто переходим к следующему действию, будто ничего не произошло. Пунктир. Я стою у зеркала и пытаюсь заставить себя вписаться в отражение: черная юбка, белая футболка, волосы, собранные в высокий хвост. Почти нормальная. Почти обычная. — Ты готова? — спрашивает Стайлз, запихивая в рюкзак одинокий учебник и два батончика "Сникерс". — Морально — нет. Физически — почти. — Главное, чтобы ты не засветилась на входе. Будет неловко, если из тебя начнёт валить чёрный туман. — Это был один раз. — Да, и директор потом полгода вздрагивал от любой лампочки. Мы выходим в гостиную, и там, конечно, лежит Зейн. На диване. С пледом. С наушниками. И с выражением лица, которое можно было бы описать как "у меня был адский год, я заслужил ничего не делать хотя бы час". Он поднимает один глаз. — Вы же в школу? Удачи вам с тем адом. — Спасибо, — бросаю я, надевая кеды. — Ты сегодня чем займёшься? Практикой телепатии? Медитацией с котами? — Думаю, я поем и снова лягу. Мне надо восстановить силы после того, как ... все нормализовалось. — Удобное оправдание, — фыркает Стайлз. И тут в коридоре хлопает дверь. Мы поворачиваем головы синхронно, как будто включили режим слежения. Это папа. Он идёт в рубашке и с кофейной кружкой, волосы немного растрёпаны — явный признак того, что он уснул снова после нашего завтрака. В руке у него — папка. Обычная такая, плотная, бежевая. И уже по одному её виду я понимаю: что-то сейчас будет. — О! — восклицает он, будто только что вспомнил о падении метеорита. — Совсем забыл! Зейн. — Ммм? — отвечает тот, не вставая. — Ты с сегодняшнего дня снова ученик старшей школы Бейкон Хиллс. Директор уже в курсе. Твои документы восстановлены. Тебя официально приняли. Он протягивает ему папку. Зейн... моргает. — Простите. Что? — В школу, — повторяет папа с лёгкой улыбкой. — Рюкзак, звонки, столовка. Welcome back. Я делаю паузу. Стайлз — нет. Он хохочет. По-настоящему, до слёз, схватившись за стену. — Подожди, подожди. Ты хочешь сказать… — он почти не может говорить сквозь смех, — …что ты пережил смерть, существование в мире теней, ритуал возвращения к жизни, Ногицунэ, исчезновение девушки в реальном времени — и вот теперь тебя снова кидают в… старшую школу?! — Это уже жестоко, — бормочет Зейн, сев и глядя на нас с выражением лица "пусть кто-то остановит этот кошмар". — Добро пожаловать обратно в мир смертных, — киваю я, усаживаясь на подлокотник рядом с ним. — У нас тут тесты, звонки и социальная тревожность. Всё как ты любишь. — А если я скажу, что мне нужна неделя на реабилитацию? — Слишком поздно, — говорит папа. — Твоё имя уже в списках. Идёшь с ними. Сегодня. Через двадцать минут. Сбор у машины. Стайлз снова фыркает. — Знаешь, Зейн… теперь ты один из нас. Жалкий, истеричный, кофеинозависимый… но всё-таки один из нас. Как там говорится? "High school: the ultimate horror story." — Мне снова надо сидеть за партой? — почти шепчет Зейн. — Слушать химию? Делать домашку? Я пожимаю плечами. — Привыкай. Ты снова жив. А это значит — снова можно жаловаться на алгебру. Он смотрит на папку. Потом — на нас. Потом — на папу. — Вы серьёзно? Папа кивает. Очень серьёзно. Но в глазах — мягкий блеск. Он сдержан, как всегда, но я понимаю: он рад. Он видит в Зейне не призрак, не жертву — а подростка. Живого. Реального. Зейн вздыхает и резко встаёт. — Ладно. Но если кто-то скажет, что я выгляжу старше — я упомяну, что технически мне сто сорок лет. — Учти, — говорит Стайлз. — Это Бейкон Хиллс. Тут вообще никто не удивляется таким штукам. Мы выходим из дома втроём, как будто так и должно быть. И я ловлю себя на мысли: как же странно, что нормальность — это теперь то, что раньше казалось невозможным. Я, мой брат, и мальчик, которого я когда-то потеряла — и снова нашла. Идём в школу. Снова. И, пожалуй, это тоже — маленькое чудо.

***

Во дворе школы по-прежнему пахнет скошенной травой, горячим асфальтом и подростковым дезодорантом, которым пытаются скрыть утреннюю лень. Впереди — старая трещина в бетоне у входа, та самая, где я однажды потеряла каблук. По ощущениям — будто не было ни смерти, ни теней, ни всего того, что мы пережили. Хотя, конечно, это ложь. Всё было. Но утро в школе умеет маскировать прошлое, как ничто другое. Стайлз приезжает первым — его ржавый, громкий, упрямый джип “Розали́н” ревёт, как каток, за километр до парковки. Он выруливает, как всегда, резко, в последний момент, с привычной клоунской грацией, и я замечаю, как одноклассники кивают ему с привычным уважением. Потому что у Стилински — репутация. Чудака. Героя. И немного психа. Я паркуюсь аккуратно, по правилам, потому что с меня теперь хватит вечных столкновений с реальностью. Зейн на пассажирском сиденье сдвигает капюшон, будто всё ещё не привык к свету. Он хмурится, как будто собирается на казнь. — Ну, вперёд, — говорю я. — Нам всего-то нужно пережить школьный день. Пустяки, правда? — Хуже, — бормочет он. — Мне придётся вспомнить, как держать ручку. Мы выходим из машины. И вот тогда — начинается. Сначала это просто взгляды. Люди останавливаются. Разговаривают тише. Девочка из младшего класса, которую я не знаю, чуть не роняет рюкзак, уставившись на меня. А потом — первое: — Оливия?.. Я оборачиваюсь. Это Мэйси, капитанша танцевальной группы. Её глаза округляются, как будто она видит меня во сне. Через секунду она уже у меня, обнимает, крепко, с каким-то удивлением. — Мы думали… — она сбивается. — Мы не знали, где ты. Я так рада тебя видеть. Я успеваю только выдохнуть "я тоже", как подлетает Джаред — парень из параллели, — а за ним ещё кто-то. И все — с вопросами, с радостью, с облегчением, будто я — исчезнувшее звено нормальности. Но больше всего внимания не ко мне. Они смотрят на Зейна. Словно он — миф, ставший плотью. И, по сути, так оно и есть. — Это новенький? — шепчет кто-то, явно не рассчитав громкость. — Папа говорил, что он якобы был под защитой государства? — Я думал, его похитили, — говорит другой. — А теперь он снова тут… и такой… — Горячий, — фыркает Мэйси. Я едва сдерживаю смешок. Зейн смотрит на меня, приподнимая бровь: "я не для этого воскресал". А я — пожимаю плечами. Извини, герой. Школьная жизнь не прощает привлекательности. И вот в этой толпе, которую я уже начинаю ощущать слишком близко, слишком громко, я вижу её. Эллисон. Она идёт быстро, но уверенно. В её движении — сталь и свет. Волосы собраны, лицо спокойное, но когда она замечает меня — дыхание у неё сбивается. — Лив… Я не успеваю ничего сказать. Она обнимает меня. Сильно. Почти до боли. Я обнимаю в ответ. — Спасибо, — шепчет она мне в ухо. — За то, что вытащила меня. За то, что не оставила. — Я бы не смогла иначе, — отвечаю я. — Ты была нужна… всем нам. — Ты была нужна мне, — говорит она и делает шаг назад, вглядываясь в меня. — Как ты? Я снова слышу этот вопрос. Снова не знаю, как ответить. — Честно? В процессе. Но я здесь. — Это главное. Она смотрит на Зейна, кивает ему коротко. Тот отвечает тем же. — Добро пожаловать, — добавляет она, и в этом взгляде — признание. Словно мы теперь часть одного клуба. Тех, кто вернулся. Звонок отрывает нас от момента. Люди начинают стекаться в здание. Я иду с ними, Зейн — рядом, немного в стороне, будто всё ещё не верит, что его ноги касаются настоящего пола. Первая пара — английский. Наш старый кабинет, пахнущий маркерами и старой пылью. Стены — всё ещё с вырезками Шекспира, хотя, кажется, никто из нас до сих пор не понял, что он вообще имел в виду. Мы садимся в свои места. Учитель — мистер Коулз, мужчина с видом вечно раздражённого совёнка, — закрывает журнал и встает перед классом. — Прежде чем мы начнём... — говорит он и делает паузу, будто чувствует, как весь класс уже дышит чуть быстрее. — У нас новый ученик. Поворачивается к Зейну, который сидит у окна, почти растворённый в свете. — Прошу приветствовать Зейна Уитлока. Он перевёлся к нам с... — пауза, и он опускает глаза в журнал, — временно приостановленного частного обучения. Все притихают. Стайлз тихо шепчет: — Прекрасное прикрытие. Лучше, чем "умер и воскрес". Я тычу его локтем. Мистер Коулз продолжает: — Надеюсь, вы все проявите уважение и поддержку. И без глупых вопросов. Он делает акцент на "глупых", будто заранее знает, что наш класс именно в этом силён. Зейн поднимает голову. Его взгляд коротко касается всех. А потом — останавливается на мне. Я киваю ему. Ты справишься. Он кивает в ответ. А потом поворачивается к доске. И начинается обычный день. Обычный — как может быть для воскресшего мальчика и девочки, которая провела кучу времени между мирами.

***

В школьной столовой пахнет жареными крылышками и фальшивыми воспоминаниями. Ты стоишь в очереди, держишь пластиковый поднос, а в голове — мысли о том, как странно легко всё может выглядеть нормальным. Как будто не было боли, потерь. Как будто никто из нас не умирал, не исчезал, не возвращался. Как будто всё это — просто сериал, где новый сезон решил начать с лёгкой комедии. Я беру себе буррито и яблоко. Зейн стоит рядом и смотрит на меню так, будто оно оскорбляет его интеллект. — Я поклялся себе, что если когда-нибудь вернусь в человеческую оболочку, то больше не буду есть еду из школьной столовки, — бормочет он. — Поздно. Ты в ловушке, — отвечаю. — Добро пожаловать в ад на подносе. Он в итоге берёт картошку и что-то подозрительно серое. Мы идём к дальнему углу, где обычно сидела наша стая — ещё до того, как всё пошло наперекосяк. И там они. Все. Скотт — в своей стандартной куртке, с мягкой улыбкой и глазами, как у спасателя, который, кажется, всегда найдет способ вытащить тебя. Кира сидит рядом, кивает на каждую его реплику и время от времени украдкой гладит его руку под столом. Эллисон с Айзеком — это вообще отдельная поэма. Они не держатся за руки, не лезут в обнимашки, но их тела склоняются друг к другу на каждом вдохе. Как будто они магнитные. Как будто в любом другом мире всё пошло бы не так — но здесь они вместе. В этот момент. Сейчас. Стайлз размахивает вилкой, объясняя что-то Лидии, которая прищурилась, как будто высчитывает, на какой секунде он скажет что-то глупое. — А вот вы где! — Стайлз радостно машет нам. — Давайте сюда, мы уже обсуждаем, кто бы первым погиб в фильме ужасов. — Стайлз, хватит, — фыркает Лидия. — Ты не даёшь никому доесть. — Я просто говорю, что Зейн — это типичный персонаж, которого представляют как загадочного новичка, а потом — бац! — он монстр. Зейн моргнул. — Я… в принципе, был мёртв. Это считается? — Вот именно, — сияет Стайлз. — Подтверждает теорию. Мы садимся. Подносы гремят по столу. Кто-то кидает салфетку. Айзек говорит что-то саркастичное — и тут же получает "ай-ай-ай" от Эллисон локтем в бок. — Мы точно готовы снова собираться вот так? — тихо спрашивает Лидия, немного отстранённо. — После всего… — А что нам ещё остаётся? — отвечает Скотт. — Мы живы. Мы вместе. Это уже повод для встречи. Кира улыбается ему и достаёт из сумки маленькую упаковку мармелада в форме сов. Её фирменный приём. Она всегда приносит его на удачу. — Тогда объявляю обед официально начавшимся, — говорит она, раздавая по мармеладке каждому. Я смотрю на Зейна. Он держит свою сову между пальцами и будто не знает, стоит ли есть её или сохранить как символ. — Это странно, — шепчет он, — я чувствую себя как в старом сне. Всё вроде знакомо. Но одновременно — будто впервые. — Потому что мы снова вместе, — отвечаю я. — Это и есть самое странное чувство. Он кладёт руку на мою под столом. Его пальцы — тёплые, живые. А у меня — сердце чуть сбивается с ритма. Потому что в этом прикосновении нет страха. Нет боли. Только он. Здесь. Со мной. — Окей, — громко говорит Стайлз. — Теперь, когда вся наша трагическая молодёжная сага вернулась в сбор, можно я задам главный вопрос? — Только не про зомби, — просит Айзек. — Нет. Серьёзно. — Стайлз наклоняется вперёд. — Кто-нибудь вообще делал домашку по истории? Общий смех. Лидия закатывает глаза, Эллисон хохочет, Скотт начинает искать что-то в рюкзаке. Кира подсовывает Стайлзу свой конспект — как всегда. А я просто смотрю на них. На свою стаю. На людей, которых я потеряла — и снова обрела. И даже если завтра всё снова разрушится, сегодня — они со мной. Словно ничего не было. Словно мы просто дети. Словно всё хорошо. Хотя бы на обед. Я успела доесть буррито ровно до того момента, как дверь столовой со скрипом открылась, будто в фильме ужасов. Все разговоры не прерываются — вначале. Но потом кто-то из-за соседнего столика перестаёт жевать, и цепочка реакций прокатывается, как домино. Шепот. Приглушённый интерес. Я оборачиваюсь — и вижу её. Малию. Она стоит у входа, будто не уверена, заходить ли вообще. На ней чёрная толстовка с капюшоном, с вытертыми локтями, джинсы, которые, кажется, она могла бы надеть ещё в лесу. Сама — хищная, настороженная, как будто всё ещё чувствует угрозу от каждого взгляда. Она оглядывает толпу, как зверь, оказавшийся в чужой стае. Глаза — голубые, только на секунду. Потом — снова обычные. Но этой секунды достаточно. Стайлз замирает. Не как в фильмах, где герой роняет вилку — нет. Просто взгляд. Очень короткий. Почти неуловимый. И резкий уход. Он резко возвращается к своей картошке, будто та внезапно требует срочной фокусировки. Даже не дышит. Я прищуриваюсь. — Что это было? — спрашиваю я, опираясь локтем на стол. — Ты посмотрел на неё, как будто она в тебя выстрелила. — Я?.. Нет. Просто… удивился, что она тут. Её же не было… долго. — Удивился — это когда поднимаешь брови. А ты просто… выдохнул, как будто тебе в лёгкие ударили. Что произошло? Он отмахивается: — Лив. Ну серьёзно. Ничего. Мы все были в Эйхен Хаус. Там с любым можно сойти с ума. — Ты с ней переспал? Стайлз моргнул. Айзек подавился. Скотт уронил вилку. Эллисон ахнула. Лидия застыла. Зейн фыркнул в кулак. — Окей, — говорит Стайлз, не поднимая глаз. — Ладно. Да. Это… было. — Ты. — Я показываю на него. — С Малией Тейт. — Показываю в сторону Малии, которая как раз в этот момент получает поднос с едой, не глядя ни на кого. — В доме Эйхена. Где вы оба были, по сути, нестабильны, полубольны, окружены чудовищами и паранойей? — Не самый романтичный сеттинг, да, — признаёт он. — Но у нас было… ну… эмоциональное приближение. Время. И… одержимость Ногицунэ. — Это не важно, — быстро добавляет он. — Важно, что всё это в прошлом. Малия… она была там, рядом. Всё было… странно, но реально. — И вы… просто… занялись этим? — Мы оба были напуганы. Одиноки. И, ну, она... честная. Прямая. Без... лишнего. — Лишнего — это ты сейчас о нас, да? — Лидия смотрит на него поверх салфетки. — Нет! Нет-нет. Вы… вы другие. Я просто говорю, что… с ней это было по-другому. И я не знал, что всё так обернётся. — Я… в шоке, — говорит Эллисон. — Хотя, с другой стороны — это ты. — Эй! Мальчики молча переглядываются. Потом Айзек кивает. — Надо признать: уважение. Скотт усмехается, поднимает брови: — Ну, Стайлз, не знал, что у тебя такая… жизнь. — Я её не искал! — защищается он. — Я просто... оказался в ситуации. И, ну... у меня тоже чувства бывают, знаете ли. — Так у вас теперь что? — спрашиваю я. — Что-то есть? Или было? Стайлз опускает глаза. — Я не знаю. Мы с тех пор не говорили. Она не писала. Я думал, что… она забыла. А теперь она тут. Мы все оборачиваемся. Малия уже сидит в дальнем углу. Спиной к нам. Одна. Я смотрю на Стайлза. Он нервно жует, хотя еда его, кажется, больше не интересует. Он смотрит на стол, будто видит там ответы. — Ты собираешься поговорить с ней? — Я… не знаю. Думаю — должен. Я ничего не говорю. Потому что внутри меня странное чувство. Не ревность. Не страх. Но нечто. Что-то, что шевелится в глубине. Потому что я знаю — это ещё не конец. Ни для него. Ни для неё. Ни для нас. Разговор за столом постепенно сходит на шутки. Скотт рассказывает, как Кира случайно разрезала ему кофту катаной — во сне. Айзек съедает третью порцию пудинга. Стайлз тихо шепчется с Лидией. А я всё ещё смотрю в сторону дальнего угла. На Малию. Она сидит одна. Отвёрнута от всех. Ест быстро, почти машинально, будто всё это — не часть её мира, а временное укрытие. Никто к ней не подходит. И она сама не делает ни шага. Но я знаю, что это — не холод. Это страх быть чужой. Такой, как я когда-то. Я выпрямляюсь. И говорю вслух: — Её нужно присоединить к стае. Стайлз, Скотт, Лидия, все поднимают головы. — Малия. Она не должна быть омегой. Это ведь мы её спасли. Она тоже оборотень. И, несмотря на всё… она — одна из нас. — Лив… — осторожно говорит Скотт. — Мы не можем заставить её. Она только вернулась… — Я не говорю о принуждении. Я говорю о праве. Праве на принадлежность. На защиту. На семью. Я резко встаю, не дожидаясь ни вопросов, ни одобрений. — Она заслуживает этого. И прежде чем кто-либо успевает сказать хоть слово, я иду. Через весь зал. Мимо чужих столов, чужих разговоров, чужих взглядов. Она замечает меня, когда я почти подхожу. Её глаза — волчьи, изучающие, напряжённые. Но она не уходит. Не двигается. Я сажусь напротив неё. Спокойно. Твердо. — Ты помнишь меня? Малия моргает. Отложила вилку. Медленно. — Нет. — Я была там, — говорю я. — В ту ночь, когда тебя нашли. В лесу. Скотт, Стайлз, Зейн и я. Мы помогли тебе выбраться. Молчание. Она отводит глаза в сторону, будто это имя — "прошлое". — Я помню запах крови, — говорит она наконец. — И клетку. И… страх. Но не тебя. Я киваю. Не потому что не больно — просто понимаю. Для неё тогда всё было искажено. И сейчас — ещё больше. — Это не важно. Важно, что ты здесь. Среди нас. Но ты по-прежнему одна. Она напрягается. Плечи — будто собираются взлететь. Голос — почти рык: — Я не нуждаюсь в команде. — Тогда ты не понимаешь, что такое стая, — спокойно отвечаю. — Это не просто “команда”. Это — люди, которые держат тебя, когда ты падаешь. Которые рвут за тебя, даже если ты их отталкиваешь. Они не всегда идеальны. Не всегда говорят правильные вещи. Но они рядом. Всегда. Она не отвечает. Я смотрю на неё — в упор. Не как на угрозу. Как на сестру по крови. По природе. По боли. — Скотт — Альфа. Не просто по глазам. По сути. Он даёт выбор. Он не требует. Но если ты решишь скитаться одна… долго ты не протянешь. Мир хищный. Особенно для тех, кто уже потерял себя раз. Малия сжимает вилку. Слишком сильно. — Подумай. Я не прошу, чтобы ты нас полюбила. Я прошу — чтобы ты не исчезала снова. Я встаю. Медленно. Без резкости. Но прямо. — Стая — не клетка, Малия. Это ключ. И разворачиваюсь, не глядя назад. Пусть думает. Пусть переваривает. А я иду обратно. К тем, кто когда-то стал моим ключом.

***

Мы мчались по знакомой дороге. Лёгкий ветерок проносился сквозь приоткрытое окно, пахло солнечным асфальтом, хвоей и чем-то сладким — может, жвачкой из моего рюкзака. Зейн сидел за рулём, уверенно держал руль, хотя я точно знала — он сам до сих пор не привык к тому, что может ехать по улицам Бейкон Хиллс, а не просто ходить за мной тенями. Я смотрела на него, на его профиль, выхваченный золотистым светом заката. Он был живой. Живой. — Ты улыбаешься, как будто выиграла в лотерею, — не отрываясь от дороги, заметил он. — Я выиграла. Вернула тебя. Вернула Эллисон. В один конец, — протянула я, вытягиваясь в кресле. — И теперь ты обязан развлекать меня вечно. Или хотя бы до конца школы. Зейн хмыкнул, бросил на меня быстрый взгляд — тот самый, из детства. Чуть хитрый, чуть упрямый. Любимый. — Тогда сегодня можно считать генеральной репетицией. — Ну… и как тебе? Первый день снова среди живых школьников? Он задумался. Глаза на дороге, но я видела, как внутри него идёт сортировка. Мысли. Чувства. Всё ещё слишком новое. — Громко. — Это да. — Толпы. Шум. Запахи. — Добро пожаловать обратно в адolescence, — поддакнула я. — Но… — он на секунду замолчал, а потом добавил тихо: — Я не думал, что кому-то будет реально приятно меня видеть. Что примут. Я вытянула руку и положила её ему на бедро. — Ты был для меня всем. Конечно, мы примем. Куда мы денемся от Зейна Беннетта? Он усмехнулся. — Вот и фамилию ты мне уже придумала. — Ну а что? Беннетт — звучит надёжно. Как будто ты человек, которому можно доверить дом, машину и младшего брата. — Или сестру, — добавил он. — Тебя, например. Это не отменяет того, что я бы всё равно тебя защищал, — сказал он. Спокойно. Без пафоса. И в этот момент он был даже больше, чем просто живой — он был собой. Я посмотрела в зеркало заднего вида — позади нас маячил знакомый силуэт. Стайлз. На своём вечном джипе. Держался на расстоянии, но я чувствовала — он с нами. Он всегда был с нами. — Слушай, — вдруг сказал Зейн, — а тебе не кажется, что Стайлз ведёт себя странно? — В каком смысле? — В том, что у него на лице каждый раз паника, когда Малия заходит в комнату. Будто он вспомнил, что забыл выключить плиту… только плита — это она. Я усмехнулась. — Мы уже поговорили. И да. Он совершил ошибку. — Или не ошибку. Кто знает, — пожал плечами Зейн. — Он вообще умеет жить без катастроф? — Хороший вопрос. Думаю, мы все слегка заразны. — Только слегка? — усмехнулся он. — Мы с тобой были мертвы, он одержим лисом, Кира проводит электричество, Лидия орёт на смерть, Скотт борется за всех сразу, Айзек спит в кофте Эллисон, а Эллисон... вообще должна быть мёртвой. — Спасибо за краткий курс психиатрии, — хихикнула я. — Но ты знаешь, что главное? — Что? — Мы все вместе. После всего. Несмотря ни на что. Он кивнул. Молчал. Но в его тишине было спокойствие. Согласие. — О’кей, — сказал он наконец. — А завтра? — Завтра снова школа. — И снова пицца в обед? — Если повезёт. Или если Стайлз не забудет деньги. — Он забудет. — Тогда захвати свой кошелёк, Джерси. Ты теперь студент. И у нас тут — плата за дружбу. Он рассмеялся. Настояще. И этот смех заполнил машину лучше любой музыки. - Опять новая фамилия? Солнце клонилось к закату. Джип всё ещё был сзади. А я — всё ещё была с ним.

***

Когда мы свернули на подъездную дорожку, в окне уже горел свет. — Рано, — пробормотала я, бросив взгляд на часы. — Папа ещё не должен быть дома… Зейн припарковал машину рядом с джипом Стайлза и заглушил двигатель. — Может, у него выходной? — В среду? У шерифов не бывает выходных. Мы вышли из машины почти одновременно. Вечерний воздух был тёплым, липнувшим к коже. Я накинула рюкзак на одно плечо, Зейн потянулся, и мы вместе поднялись на крыльцо. Стайлз уже хлопнул дверью своей машины и догонял нас, перескакивая через ступени. — Кто-нибудь голоден? Потому что я очень голоден, — объявил он, толкая входную дверь. Мы вошли, и почти сразу я замерла. Отец был дома. Он стоял в гостиной, рукава рубашки закатаны, галстук ослаблен, на лице — тот самый взгляд, в котором всегда было сразу всё: усталость, и забота, и что-то очень тёплое, отцовское. Он держал рулон строительной плёнки и что-то чертил на стене, явно мысленно уже перестраивая полдома. — Папа? — я нахмурилась. — А ты чего дома? Ещё ведь день... Он поднял глаза и улыбнулся. — Привет, зайка. Решил, что в участке сегодня обойдутся. Работа у меня круглосуточная, а вот семья — единственная. Не хотелось терять шанс. Стайлз подошёл первым, с любопытством уставился на рулон. — Ого. Мы снова в проекте «переделай сам»? — Именно, — с довольной улыбкой кивнул отец. — Я подумал, что пора обновить гостевую. Понимаешь, освободить её… для Зейна. У меня сердце будто подпрыгнуло и пропустило удар. — Что? Зейн, стоявший рядом, сначала растерянно замер, потом поправил воротник и чуть отступил назад, будто ему предложили не комнату, а… звезду с неба. — Я... Сэр, я уже и так слишком многим вам обязан. Я живу у Дерека. Не хочу… — Дерек — хороший парень, — перебил отец мягко, — но то место, как бы сказать, не совсем… дом. Слишком много камня, слишком мало уюта. И никто не говорит тебе, чтобы ты вовремя поел. Стайлз прыснул. — И слишком мало, прости, туалетной бумаги. Мы с Лив помним. Отец продолжил: — Кроме того, молодой парень не должен жить в одиночестве. Ты — часть семьи, Зейн. Ты всегда был с Лив, был рядом. А теперь ты с нами. Это нормально — быть вместе. Я посмотрела на Зейна. Он опустил глаза. В нём боролись сразу всё: благодарность, смущение, недоверие, страх. Но в его плечах появилась та самая, едва заметная расслабленность, которая говорит — человек понял, что его приняли. Он поднял взгляд и кивнул. — Спасибо. Правда. Я… я постараюсь не мешать. Отец усмехнулся: — Да тут все уже мешают друг другу, так что ты просто впишешься в хаос. И, кстати, кто будет помогать с покраской? — Не я! — выкрикнул Стайлз и уже почти убегал на кухню. — У меня аллергия на малярные валики! — Ты просто лентяй, — крикнула я ему вслед, улыбаясь, и повернулась к отцу. — Спасибо, пап. Это… очень много значит. Он взглянул на меня с тем особенным выражением, которое всегда пробирало до костей. Как будто видел меня всю. Всё, что я скрываю. Всё, что я чувствую. — Я тебя потерял на две недели, Лив. И не хочу больше терять ни на секунду. — Я уже здесь, — прошептала я. Он подошёл, поцеловал меня в макушку, как когда-то в детстве, и чуть дольше обычного держал руку на моём плече. А Зейн стоял рядом, всё ещё немного не веря в происходящее. Но теперь — он был дома.

***

Мне снова снился лес. Но не тот, что за нашим домом — не тот, по которому мы с Зейном бегали в детстве, не тот, где Скотт впервые почувствовал зов полной луны. Этот лес был… чужим. Холодным. Каждый ствол как клык. Ветви ломались под ветром, который не имел направления, но нёс запах гари и крови. И в этом лесу — она. Кейт Арджент. Только теперь она была не просто охотницей. Она стала… чем-то ещё. — Ты снова здесь, — сказала она, шагнув из тумана, — опять среди живых. Она склонила голову набок. Улыбка у неё была слишком широкая. — Как думаешь, сколько ещё вам дадут времени? Сколько ещё тебе удастся притворяться обычной девчонкой, Лив? Я стиснула кулаки. — Убирайся. Но лес не слушал. Он шептал. А тени за её спиной шевелились, будто узнавали меня. — Что-то надвигается, — прошептала Кейт, подходя ближе. — Ты чувствуешь это, правда? Ты дверь, ты должна чувствовать. Кто-то уже открыл другую сторону. Кто-то, кого ты не знаешь. Или... думаешь, что знаешь. — Что ты имеешь в виду? Но она не ответила. Она просто развернулась, и её силуэт растаял в дымке.

***

Я проснулась резко, как будто изнутри кто-то отдёрнул меня обратно в реальность. Комната была тёмной. Воздух — слишком неподвижным. Где-то рядом тикали часы, но я их не слышала. Я чувствовала только — движение. Лёгкое, почти незаметное. Тени. Они скользили по стенам, как дым — без звука, без направления. Просто были. Не враждебные, но неспокойные. Их стало больше с тех пор, как я вернулась. Я села в кровати, поправляя тонкое одеяло. Рядом, на другом краю матраса, мирно спал Зейн. Его дыхание было ровным, спокойным. Он заслуживал спокойствия. Но у меня внутри… всё бурлило. — Я вас слышу, — прошептала я в темноту. Тени замерли. Некоторые — вытянулись к потолку, будто стремились приблизиться. Я видела их силуэты едва-едва — как призрачные пятна в воздухе. — Что вы хотели показать мне? Почему Кейт? Это был сон… или предупреждение? Тени зашевелились. Одна из них — длинная, будто человек в плаще — приблизилась к изголовью кровати. «Старое зло возвращается», — прошептали они в моей голове. Голос не имел пола, возраста, направления. Он просто был. «Оно не принадлежит миру теней… и не принадлежит живым» Я сжала зубы. — Кто? Кто это? Молчание. Только еле уловимое колебание воздуха. Но потом: «Ты — Дверь. А значит, ты увидишь первой» Зейн пошевелился, перевернувшись на бок. Я мгновенно притихла, прижавшись к спинке кровати. Он что-то пробормотал во сне — мой голос, моё имя. И снова затих. Я посмотрела на него, на его лицо в полумраке. Он был здесь. Жив. Настоящий. Вернувшийся с того берега. Я не позволю никому забрать его обратно. Ни Кейт. Ни новому злу. Ни той стороне. Медленно, почти с благоговейным жестом, я подняла руку — и тени поползли ближе, сливаясь с моими пальцами. Они стали моими — моими глазами, ушами, шепотом во тьме. — Найдите её, — прошептала я. — Найдите Кейт. Найдите тех, кто не должен был вернуться. И тьма подчинилась.