Песнь третья. Бойня
16 августа 2025 г., 01:38
Песнь третья. Бойня.
Marilyn Manson – Killing Strangers
Вернувшись к палатке, мы с Крошем оба, не сговариваясь, взяли в руки оружие. Я, потому что хотел научиться защищаться, чтобы выжить в бою. Крош – потому что у него руки чесались попробовать управляться с настоящим мечом. Он не сказал об этом, но я-то знал. На ближайшие дни военных походов не планировалось, и это было очень кстати. Каждый день мы вдвоем находили в лесу какую-нибудь укромную поляну и тренировались. В этом новом теле, видимо, привыкшем к подобным упражнениям, оказалось удивительно легко и драться, и защищаться. Конечно, Крош, как и раньше, меня побеждал, но меня это по-прежнему не расстраивало. Я был только рад, что он такой способный – это значит, его не смогут ранить. Хотя, конечно, он в любом случае был неуязвим, если не считать ноги. Я совсем забыл, на какой из ног у Ахиллеса должно быть слабое место, а Крош, кажется, забыл даже о том, что это слабое место вообще существует. Еще в первый день, полазив по оружейным, я соорудил для него что-то вроде доспехов для ступней. Он поблагодарил меня, но выглядел как-то не слишком уверено. Возможно, моя нелепая поделка не подходила к его бесстрашному, благородному образу, но мне-то было все равно, главное, чтобы он выжил. Кстати, связать элементы этих доспехов вместе мне помогла Брисеида. Хотя поначалу она и казалась неприступной и недружелюбной, но со временем я увидел, что она добрая, просто несчастная. Ее забрали из родной деревни и отдали в наложницы чужеземному воину. И хотя Ахиллес не обращался с ней плохо, все же, кажется, он не считал ее за полноценного человека и даже не пытался действительно подружиться с ней. Крош же, по-моему, опасался ее, хотя иногда и проявлял неожиданную внимательность, видимо, оттого, что чувствовал ответственность за доставшуюся ему девушку. В конце концов у нее не осталось никого в этом мире, кроме Ахиллеса. Я не ревновал, только радовался, что Крош может быть таким отзывчивым. Он мало говорил с ней, но каждый день справлялся о ее здоровье и делился с ней едой. Кстати, о еде – нас ждало еще одно шокирующее открытие. Дома мы привыкли есть крупы, растения, фрукты, выпечку и тому подобное. Здесь же, в лагере мы не могли никуда деться от запаха жареного мяса. Сама идея, что можно есть других животных, не была для нас новой, но, когда мы столкнулись с подобной трапезой лицом к лицу, нам сделалось дурно. Вечером первого дня Крош вбежал в палатку с округлившимися глазами и сказал: – Ёжик, ты вообще видел, что они готовят на огне? Корову! – Видел, – грустно ответил я. – Какой ужас, – всплеснул он руками, – я-то думал, они цивилизованные, а это просто… Как можно есть коров? Я не ответил. Решил не пугать его еще сильнее и не стал рассказывать, как ранее этим днем слышал, что иногда, когда коровы, свиньи и овцы были в дефиците, солдаты здесь ели кроликов. В итоге мы стали отказываться от мяса и ели только хлеб и овощи и пили молоко. Этой еды нам не хватало, иногда мы оставались голодными, к тому же мы вызвали этой переменой рациона немало косых взглядов. Но нам было все равно, мы не могли переступить через себя. Хоть в чем-то мы не будем похожи на настоящих ахейцев, ну что ж, не беда. Наши тренировки проходили все более успешно. С настоящим мечом драться было и правда интереснее, да и двигаться в этом новом теле я начинал все свободнее. Но я не забывал, для чего мы учимся биться, и что нам вскоре предстоит пережить. Или не пережить. Крош же почувствовал себя совершенно в своей стихии, он дрался так ловко и самозабвенно, что я сам не всегда верил, что это он передо мной, а не настоящий греческий царевич, с малолетства обученный военному искусству. Он двигался легко, часто его удары приобретали какую-то нечеловеческую скорость, и он даже не мог объяснить, как именно он это делает. То ли это была особая интуиция, то ли сами боги направляли его руку. Первый военный поход назначили на конец недели. Правда это вовсе не было столкновение с троянской армией, на которое мы рассчитывали. Это был всего лишь набег на одно из окрестных поселений, хотя мы и не сразу поняли суть происходящего. Я уже морально почти подготовил себя к тому, что мне, возможно, нужно будет ранить в бою вражеского воина, чтобы сохранить жизнь себе или Крошу. Но теперь, узнав, что в этой вылазке нападать придется по большей части на мирных жителей… В общем, вы и сами можете вообразить мой ужас. Эти набеги и разграбления окрестных деревень не были редкостью. Так греки добывали, а вернее сказать отбирали еду, например, тех самых коров или запасы урожая. Они забирали себе любые сокровища, которые могли унести. Да и откуда вы думаете брались такие девушки, как Брисеида? Крош, кажется, тоже пребывал в некотором замешательстве перед походом, но судя по всему, в итоге смог отринуть эти мысли и сосредоточиться на том, как проявить себя лучшим воином, тем самым, который войдет потом в историю. Он был прекрасен в своих доспехах и шлеме, с тяжелым щитом, и в тех нелепых накладках на ноги, что сделал ему я. По его взгляду, я подумал, что не иди я с ним, он не стал бы надевать их, и я почувствовал себя Совуньей, заставляющей всех носить теплые носки. Но главное, чтобы он не погиб, напоминал я себе, и Крош, видимо, тоже понимал это. Я и сам облачился в тяжелые доспехи и шлем. Было жаль, что вся эта красота и величие нужны сегодня только для того, чтобы разграбить небольшое поселение. Не похоже это на те славные подвиги, которые в таких красках нам расписывал Карыч. Я догадывался, конечно, что он преувеличивал, но чтобы настолько… Мы выдвинулись рано утром, Крош шел впереди, ведя за собой своих верных Мирмидонян, а я следовал за ним по пятам. В этот поход шли не все воины и Крош долго уговаривал меня остаться в лагере, но я ни в какую не соглашался отпускать его одного. Не сегодня, не в этот первый поход. Я предчувствовал, что этот день может стать для Кроша одним из величайших разочарований и я хотел быть рядом, чтобы поддержать его. Я не ошибся, это и правда было разочарование. А еще ужас и кошмар и снова ужас. Крош не мог насладиться боем так, как наслаждался тренировками, да и боя-то по сути никакого не было. Была только бойня. Жители деревни сопротивлялись, солдаты насмерть рубили мужчин и пленили женщин. Прежде я не знал, что в организме у живого существа может быть столько крови, а в этот день увидел, как она лилась рекой. Но я не коснулся никого свои мечом, просто не смог. Когда подходил к «врагу», я замирал от большего страха, чем испытывала моя предполагаемая жертва, и в итоге ранил или убивал ее всегда кто-то другой. Крош тоже был ранен, только рана была не на теле, а на душе. Или психике, тут уж называй как угодно, суть одна и та же. Он ловко управлялся с мечом, шел вперед, желая быть лидером, и мог вести бой так, чтобы не калечить людей без причины. В итоге нападал он только на тех, кто оказывал самое активное сопротивление, он не трогал женщин и детей, но, если я скажу, что он никого не убил в тот день, я совру. Мы вернулись в лагерь опустошенные, мы не собирались делить добычу с остальными, и сказали им, что хотим отдохнуть. Никто не обратил внимание на наши перепачканные в крови потерянные лица, только обрадовались, наверное, что им достанется больше круторогих коров и юных волооких красавиц. Войдя в палатку, мы сложили оружие и медленно сняли с себя доспехи, не говоря ни слова. У меня кружилась голова, я держался, чтобы не заплакать, но только потому, что не хотел расстраивать Кроша еще сильнее. Я посмотрел на свои руки и почувствовал приступ дурноты – не только ладони были перепачканы в крови, даже под ногти забилась чужая кровь. Сев на шкуру какого-то животного, расстеленную на полу, я взял кувшин с водой и тряпку, ранее принесенные сюда кем-то из служанок, и принялся отмываться от грязи, крови и пота. Я тер кожу до красноты и не мог остановиться, будто пытаясь смыть с себя воспоминания, а заодно и сделать себе побольнее и наказать за все, что случилось сегодня. Ведь это я виноват, что мы здесь оказались, нет причин это отрицать. Я не сразу заметил, что Крош ушел, и оторвался от своего занятия, только когда услышал, как его тошнит около палатки. Я поднялся на ноги и увидел, как он, пошатываясь, возвращается внутрь. Не задумываясь, я взял его за локоть, усадил на место, где только что сидел сам, и принялся оттирать от грязи, только намного более бережно, чем только что оттирал себя. Крош долго сидел, глядя куда-то в пустоту, ничего не говорил, и, словно ребенок, давал мне отмывать его. Потом он вдруг поднял взгляд и остановил мою руку с тряпкой. – Ёжик, – жалобно прошептал он, в глазах его была такая же боль, которую испытывал я. Даже, может быть, еще худшая боль. Не думаю, что прежде он осознавал, на что идет. Конечно, ни один из нас не осознавал этого в полной мере, но во мне хотя бы оставались сомнения. А для Кроша только теперь всё рухнуло, что-то внутри его надломилось. Хотя я понимал, что он не откажется от избранного пути, но этот путь предстал теперь перед ним во всем своем уродливом кровавом обличии. Наверное, что-то подобное чувствуют люди, покусанные собственной собакой. Они не станут избавляться от питомца, но и прежними глазами на него уже не посмотрят, и за образом любимца всегда будут смутно различать дикое животное. Крош страшно хотел быть Ахиллесом, хотел славы, ему очень нравилось то, как ловко он может сражаться, но ценой за это было само сражение, а он вовсе не тот, кто мог бы получать удовольствие от чужих страданий. – Крош, – прошептал я в ответ, положив руки на его широкие опущенные плечи, – я знаю... я понимаю… – Ёжик! – снова сказал он и горько расплакался. Я еще долго обнимал и утешал его, и конечно же плакал сам. Но мы не сказали больше ни слова, только звали друг друга по именам. «Крош», «Ёжик». Мы были ближе друг другу, чем когда-либо раньше, понимали друг друга, как никто другой. Но повод для этого был таким душераздирающим, что я предпочел бы не знать и не понимать вообще ничего. А снаружи слышались веселые разговоры, пьяные песни и редкий звон мечей или доспехов, от которого мы оба вздрагивали.***
Прекрасная Елена стояла на башне у крепостной стены и глядела в даль, на бесконечную череду вражеских кораблей, заслонявших горизонт. Ее длинные мягкие волосы развевались на ветру, а большие светлые глаза были полны печали. – И все же не понимаю, на что ты жалуешься, – сказал стоявший рядом троянский принц Парис, ее похититель, – ты же сама всегда хотела, чтобы тебя унёс какой-нибудь принц. А тут из-за твоей красоты еще и развязали настоящую войну. Ну разве не романтично? – Во-первых, войну развязали не из-за чьей-то красоты. Похищение послужило поводом, а не причиной, – недовольно ответила Елена, – а во-вторых, когда я мечтала о принце, я не тебя имела ввиду, Бараш. – Ты кого это назвала Барашем? – весело ответил он. – Я отважный сын Приама, благородный и… – Что-то я еще не видела тебя на поле боя, отважный сын Приама. – Я себя еще покажу, Нюша. И ты узнаешь, на что я способен. – Да-да, будто мне есть до этого дело, – отмахнулась она и в задумчивости посмотрела вниз, – может быть, если я спрыгну с этой башни и разобьюсь, то смогу вернуться обратно в свое тело? – Даже не думай! Ты не знаешь, что будет. Вдруг умрешь на самом деле? – Всё лучше, чем быть девушкой в этом мире беспросветного патриархата. – Ты хотя бы царица, – пожал он плечами, – представь, каково было бы, стань ты служанкой или рабыней. – А ты умеешь утешать, – вздохнула Елена, – ладно, не стану пока убиваться. Подожду падения Трои, а там поглядим.♫ Marilyn Manson – Killing Strangers ♫
