Святой и дьяволица

— Ты не понимаешь, отец... ты не спасёшь меня, потому что я не хочу быть спасён. Не так. Не тобой. Каменный пол под коленями пробирал до костей. Масло, которым отец помазал его лоб, обжигало, словно кислота. Оно будто знало, что на коже — грех, и требовало сжечь его до конца. Отец в ответ только глубже втолкнул книгу в подставку. Перевернул страницу. Прочёл что-то на латыни: — «Dominus... exorciso te... In nomine Patris, et Filii...» — Хватит, — Малек резко поднялся. — Я сказал — хватит! Он попытался отстраниться, оттолкнуть, уйти, но отец был на удивление сильным. Он схватил сына за ворот рясы, притянул обратно, навалился всем весом, будто велел: ты отсюда не уйдёшь, пока не станешь чистым. — Ты не Малек, которого я растил. Она отравила тебя. Она разложила твою плоть, развратила твою душу! — кричал он, и голос отдавался в камне. — А может, это ты всегда пытался лепить из меня святого, которым я не был? — выплюнул Малек. — Ты сам давно прогнил, но теперь лезешь в меня ножом и огнём, будто можешь вытравить то, что я уже пустил под кожу! — У тебя нет под кожей этого. Только на поверхности. Я уберу это, как грязь под ногтями. Отец схватил сосуд — он был тёмный, с заострённым горлышком — и вылил остатки масла себе на ладони. А затем — на лицо Малека. Масло стекало по вискам, по шее. Глаза жгло. Всё горело. — «Sanctifica... per ignem et sanguinem...» Малек дёрнулся. Он не понимал слов — но чувствовал их. Не разумом. Внутренностями. Смыслом. Предназначением. — Оставь меня, дикарь, — Малек пытался говорить, но язык как будто отказывался шевелиться. Отец достал тонкий подкопченный серебряный клинок. Он не блестел. Он будто впитывал свет. На его лезвии уже были засохшие пятна. — Ритуал очищения требует крови. Но только той, что согрешила. Ты и сам знаешь — ты не монах. Ты не святой. Ты уже другой. Ты шлюхин. — Я — сам себе! — завопил Малек и с рывком вырвался. Но отец ударил. Лезвие царапнуло плечо — неглубоко, но достаточно, чтобы из-под ткани проступила кровь. Она капала, падала на камень. Малек отпрянул, споткнулся, ударился спиной о колонну. — Тебя можно спасти, сын. Но если ты откажешься — я сожгу тебя сам. Вместе с этой тварью, что забрала тебя. Он встал напротив, выпрямившись, как статуя. В глазах — огонь. Фанатизм, переплетённый с отцовской болью. Малек смотрел на него, сжимая рану. Он впервые увидел отца не как священника. Не как мужчину в рясе. А как того, кто прячется за верой, чтобы управлять. Чтобы ломать. И он делал это не хуже Одри, просто немного по-другому. Тишина нависла на несколько долгих секунд. Лишь шорох пламени свечей. И запах крови. Малек не знал, сможет ли вырваться. Каменные стены, обросшие мхом, казались немыми свидетелями чего-то, о чём лучше не знать. Отец отволок Малека в круг, выложенного из восковых свечей. Каждая вспышка пламени бросала на его лицо тени, превращая его черты в заострённую маску брезгливости и омерзения. Отец держал в руках старинный фолиант — кожаный переплёт, испещрённый символами, которые, как ни странно, не вызывали у Малека ничего, кроме отвращения. Он узнал несколько знаков. Не христианских. Не из молитвенника. — Ты порочен, — громко произнёс отец. — Она коснулась тебя. Ты запятнан. — Брось, отец, это ты болен, — процедил Малек сквозь зубы. — Ты просто боишься того, что не можешь контролировать. Отец резко приблизился, взял его за шею. Сила была неожиданной, откуда-то извне. Как будто не он один был в этой комнате, а рядом с армией сверхъестественного. — Ты упал, сын мой. Но я подниму тебя. Я сожгу тебя. Прежде чем Малек успел вырваться, отец толкнул его на колени. Колени разбились в кровь, но он не дал себе закричать. Священник достал из кармана нож. Он надрезал себе палец, дал крови стечь в чашу, наполненную тёмным вином. Затем обмакнул в ней палец и провёл тяжёлую, вязкую линию на лбу сына. — In nomine Dei, — прошептал он. — Да сгорит ложь в тебе. Отец глубоко прочертил ножом по лбу сына, порез напоминал крест. Малек закрыл глаза. Морально он ничего не чувствовал, только физическое прикосновения лезвия к коже. Никакого очищения не пришло. Только злость. Только растущее, гулкое отвращение к тому, что раньше считал святым. — Чувствуешь? — спросил отец. Голос был напряжённым, с жадным ожиданием. Малек открыл глаза. Кровь стекала, заливая глаза, обжигая кожу. — Да, — соврал он. — Мне легче. Священник кивнул. Как будто провернул внутри себя какой-то замок. — Хорошо. Тогда ещё не всё потеряно. Когда тот ушёл, оставив свечи догорать, Малек неподвижно стоял на коленях. Он провёл пальцем по лбу, размазывая тёплую кровь. Потом встал, неспешно, непонятно зачем, начал задувать свечи. Внутри не было света. Но была решимость. «Ты хочешь выжечь меня? А я выгорю сам. До конца.»

***

Небо всё чаще затягивалось свинцовыми тучами, и мокрые листья облепляли каменную кладку церковного двора, словно усталые руки, вцепившиеся в землю. Малек замечал, как каждый вдох даётся с усилием — не от усталости тела, а от тревоги, которая уже не шумела внутри, а молча стояла в углу души. Он уже несколько дней ходил в кепке, прикрывая рассеченный позор на лбу. Как странно смотрелась ряса и кепка на одном человеке. Никаких вестей. Одри исчезла, как будто её и не было. Как будто всё, что между ними происходило, случилось только в голове. Но на коже — особенно на лбу, где до сих пор иногда саднило — оставался след. Он напоминал о ней. Малек уже не просыпался в холодном поту. Уже не срывался с места при каждом звуке за окном. Он просто жил. По привычке. Молился, хоть больше не хотел этого. Убирал в саду монастыря. Помогал на кухне. Слушал проповеди отца с каменным лицом. Оборачивался, желая чтобы она зашла в церковь. И каждый раз, когда смотрел в пламя свечи видел её. Последнее, что она сказала: «Развлекайся. Только не вздумай потом ползти ко мне на коленях». Он тогда пошёл за ней. Он выбрал. Он проиграл? Как бы он хотел ползти за ней на коленях, молить о возвращении. Теперь он не был уверен, было ли это поражение, или наоборот — первый шаг в сторону себя. Иногда он сидел на ступеньках у монастырской библиотеки, укутавшись в чёрную рясу, и смотрел, как ветер рвёт с клёна последние багряные листья. Он не думал о ней пошло. Это почти пугало. Воспоминания уже не сводили челюсти, не заставляли сердце колотиться. Но — если бы он встретил её… Возможно, всё вернулось бы. Не похоть, а ярость. Не похоть — а желание понять, за что. — Ты просто исчезла, — тихо сказал он, куда-то в пространство. Он провёл пальцами по лицу, сжав челюсть. Устало. На лбу под кожей будто снова вспыхнула теплая линия — отцовский крест. Малек почти усмехнулся. «Очищение». Он не чувствовал себя чище. Он чувствовал себя пустым. И это было страшнее.

***

Малек не спал. В комнате было темно, только тусклый экран телефона раз за разом вспыхивал, освещая его бледное лицо. Он сидел, рассевшись у стены, с коленями поджатыми к груди, с зажатым в руке телефоном и безумной решимостью в глазах. Пальцы быстро зашевелились набирая текст: «Где ты?» «Ответь, чёрт побери.» «Что это вообще было, Одри?» «Ты с самого начала просто издевалась, да?» «Я тебя ненавижу. Слышишь, я должен был... должен был забыть тебя к чертям.» «Одри. Прошу. Одри, просто скажи хоть слово. Просто одно.» «Прийди ко мне сегодня.» Сообщения шли друг за другом, как град. Он не думал, не выбирал слов. В одном — злоба, в другом — мольба, в третьем — почти слезы. И ни одного синего галочки. Ни одного «прочитано». Он даже позвонил один раз. Тишина. Второй. Отбой. На третий — автоответчик. Он швырнул телефон на кровать, резко вскочил и прошёлся по комнате. Где она? Где она, чёрт возьми? Он был в тех местах, где они были вместе. Старый клуб. Крыша, где она впервые вытащила его из привычного мира. Даже в переулок за книжным магазином заглянул — там она впервые расстегнула его ширинку. — Ты просто играла, да? Просто поиграла и ушла. Стерва... — выдохнул он в темноту. Но слова звучали фальшиво. Как будто он злился не на неё, а на себя. Потому что он хотел, чтобы это продолжилось. Хотел, чтобы она снова выдернула его из этой серой оболочки. Из церкви. Из страха. Из самого себя. Он сел обратно на кровать. Поднял телефон. Разблокировал. Пальцы шустро передвигались по экрану, когда он писал новое сообщение. «Я схожу с ума. Ты это понимаешь? Я не ем. Я не сплю. Я не могу молиться. Всё внутри выжжено. Это ты сделала, Одри. И если ты думаешь, что я забуду — ты плохо меня поняла. Я найду тебя. Даже если придётся сжечь весь этот грёбаный город». Он не отправил. Закрыл. Выключил экран. Опустил голову на колени и тяжело задышал. Время давно ушло за полночь. Снаружи мимо окон гулял ветер. Вдруг гулко хлопнула дверь где-то в коридоре — Малек вздрогнул, резко обернулся. Пусто. Он почти слышал, как её голос отзывается в памяти. Её сексуальный, насмешливый шёпот на ухо. Её пальцы на шее. Её смех. Её запах. Он стонал от злости, но внутри, под всем этим, зрела другая эмоция. Опасная. Мрачная. Жажда. И чем дольше длилось её молчание, тем больше он жаждал встречи. Как одержимый. Малек не мог больше выносить тишину стен своей квартиры. Слишком много дней прошло без ответа, без её голоса, без даже намёка на её присутствие. Он натянул спортивные штаны, старую куртку с капюшоном и кепку, низко надвинув козырёк. Вышел из дома, будто сбегая. Улица была прохладной, осенний ветер рвал с деревьев последние клочья листвы. Он шёл, не зная куда, пока ноги не привели его к знакомому месту — старому кинотеатру. Место, где они когда-то проходили мимо, когда всё между ними только начиналось. Если это можно было назвать началом. Там, в тени у заколоченного входа, он заметил силуэт девушки. Прямые волосы, шикарная фигура — в темноте, при неверном свете фонаря, она напоминала её. Он остановился. Сердце ёкнуло. Это могла быть Одри. — Одри? — выдохнул он, подходя ближе. Девушка повернулась, бросила на него быстрый взгляд. Это была не она. Черты лица — чужие, взгляд — безразличный. Незнакомка выжидающе приподняла бровь. — Простите, — пробормотал Малек, отступая, чувствуя, как сжатая грудь отпускает не в облегчении, а в боли. Он даже не успел скрыть разочарование. — Эй, парень, ты чего? — тошно спросила она, делая шаг вперёд. — Ждёшь кого-то? — Нет. Я... обознался, — отрезал он, уже разворачиваясь. Он шёл прочь быстрым шагом. Он чувствовал себя идиотом. Унизительно глупым. Уже почти светало, когда Малек свернул в переулок, ведущий к центральной улице. Здесь витрины были ярче, чем обычно — магазины готовились к новому сезону, вывешивая броские плакаты, освещая манекены, одетые в откровенные вещи. Он не хотел смотреть — но взгляд сам зацепился. Тонкая витрина с нижним бельём. Чёрное кружево, красные ленты, полупрозрачные материалы, всё выставлено напоказ — заманчиво, вызывающе. Малек застыл. Он сразу увидел в этом Одри. Не конкретный наряд — а её. То, как она бы смотрела на него, примеряя эти вещи только ради того, чтобы свести с ума. Как бы шептала что-то непристойное, прикусывая губу. Как двигалась — хищно, зная, что каждый её жест тянет за собой его волю. Он почувствовал, как накрывает знакомое напряжение — тяжёлое, мучительное. Не физическая боль — внутренняя. Выдохнул он про себя и резко отвернулся от витрины, будто кто-то застал его за чем-то постыдным. Но воспоминания не отпускали. Малек прошёл мимо, быстро. Но даже когда витрина осталась позади, она будто впилась в память. Он шёл вперёд, а образы шли рядом. Одри — вся, как мираж. Грязная, грешная, невозможная. И где-то в глубине он уже знал: если бы она сейчас стояла перед ним, если бы снова позвала — он бы пошёл, нет, он бы пополз на коленях. Когда он свернул за угол, мимо панорамного окна новенького кафе, его взгляд зацепился за чёткую линию её силуэта. Черты, которые он мог бы узнать в любой толпе. Даже издали — даже спиной. Ему на мгновение показалось, что он снова обознался.  Одри. Но рядом с ней шёл кто-то. Мужчина. Статный, лет за пятьдесят, в дорогом пальто и с ухмылкой, которую Малек сразу возненавидел. Он держал её за талию. Слишком уверенно, слишком близко. Его рука скользнула ниже — почти нахально. Малек не думал, он резко сократил дистанцию, словно кто-то толкнул его вперёд. — Руку убери, — процедил он сквозь зубы, подходя ближе. Мужчина обернулся, с удивлением и раздражением в глазах. — Ты кто вообще такой? — Спроси у неё, — Малек метнул взгляд на Одри. — Или хочешь, чтобы я тебя сам от неё оторвал? Одри усмехнулась. Та самая усмешка, резкая, наглая, как лезвие. Она чуть наклонила голову, будто разглядывая его впервые. — Малек, ты как всегда драматичен, — её голос был на удивление тихим, лениво-игривым. — Это мой спутник на вечер. А ты… ты же святой мальчик, помнишь? — Хватит, — его голос дрогнул. Не от слабости — от чего-то гораздо опаснее. — Ты исчезла. Ни слова. Ни объяснений. — Я тебе что, обязана? — После всего, что было? Да! Обязана! Она шагнула ближе. Мужчина сзади опешил, но не вмешался. Одри задрала голову, её волосы щекотали ему щёку, когда она прошептала: — А ты всё ещё горишь, Малек. А я — всё ещё люблю смотреть, как ты сгораешь. — Да как ты можешь? Одри, остановись. Пожалуйста, послушай. — Ты мне не нужен. Она резко выпрямилась, повернулась и пошла дальше, прихватив мужчину за руку. Малек остался стоять на холодном асфальте, с комом в горле. Он не смог заставить себя окликнуть её снова. Не смог шагнуть за ней. Он чувствовал, как внутри снова разгорается то, что он пытался похоронить. Малек стоял неподвижно, как вкопанный. Порыв ветра швырнул ему в лицо складки капюшона, и он, не колеблясь, сдёрнул его. Кепка осталась на месте. Он смотрел на их удаляющиеся силуэты — Одри в коротком пальто и мужчина рядом, как будто она никогда не исчезала. — Нет. Я не закончил. Он решительно пошёл за ними, на этот раз целенаправленно. Мимо шумных музыкантов, играющих на улице в такую рань, гудящего перекрёстка, машин — не важно. Он почти бежал. — Одри! — крикнул он, голос звенел, как разбитое стекло. — Стой. Она обернулась, не удивлённая, а скорее утомлённая. Мужчина нахмурился, но не сказал ни слова — просто оглядел Малека с головы до ног, как бы прикидывая, стоит ли вступать в разговор. — Ты серьёзно? — сказала Одри. — Прямо посреди улицы? — Серьёзно. Ты не ответила. Ни на одно сообщение. Ни на одну мысль, — он шагнул ближе. — Я думал, с тобой что-то случилось. Или — сбежала. Она криво улыбнулась. — Разве не этого ты хотел? Тишины? Спокойствия? Покоя в своих чистых церковных стенах? — Чёрта с два, — его голос стал резким. — Ты разрушила меня, Одри. А потом просто... испарилась. А теперь ты — вот так? С каким-то... — С мужчиной? — подхватила она, резко. — Да, Малек. Я с мужчиной. Взрослым. Он умеет не ныть, в отличие от тебя. Ты вот хочешь быть взрослым — а ведёшь себя как мальчишка, который не получил свою игрушку. Мужчина рядом наконец шагнул вперёд: — Послушай, парень, это уже лишнее. Может, ты… Малек не дал ему договорить: — Заткнись. Ты её даже не знаешь. Я был тем дураком, который позволил ей это сделать с собой. Одри сверкнула глазами. Малек выглядел так жалко, так отчаянно. Но именно этого и добивалась Одри. — Значит, жалеешь? — Нет, — он вздрогнул от собственной честности. — Я бы снова прошёл через это. Но не выношу, когда мной пользуются и выбрасывают. На миг между ними повисла пауза. Густая. Тягучая. — И что ты хочешь? — спросила Одри, голос стал тише, но острее. — Чтобы я извинилась? Вернулась? Приползла на коленях? Он смотрел ей прямо в глаза. Долго. — Я хочу правды. Хочу знать, кто ты на самом деле. И почему всё это… — он обвёл рукой невидимую границу между ними. — Было для тебя только игрой. Она прищурилась. А затем... усмехнулась, но без веселья. И прежде чем он успел выдавить из себя слово, она повернулась к мужчине и повела его дальше по улице, словно и не было никакой сцены. Ни их разговоров. Ни разрыва. Малек уже не мог сдерживаться — каждый нерв в теле кричал, что он хочет её, хочет вернуть. Он вдруг остановился посреди улицы, глубоко вздохнул и, словно разрываясь на части, выкрикнул: — Одри, я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты вернулась! Она резко обернулась, глаза блестели от удивления и какой-то язвительной радости. Её губы растянулись в лукавую улыбку. — Что, мне не послышалось? Повтори, если решишься. Малек не колебался ни секунды. Он приблизился к ней, опустился на колени прямо на холодный асфальт, руки охватили её ноги — тонкие, в обтягивающих колготках, по которым пробегали мурашки от его прикосновений. Его голос звучал тихо, но уверенно: — Я хочу, чтобы ты вернулась. Мне нужна ты... только ты. Одри на миг замерла, глаза её блестели опасно, но в них было что-то неожиданно мягкое. Она склонилась вниз, так, что её лицо оказалось совсем рядом с его. — Ну, наконец-то, сука, ты сдался. Я всегда знала, что сломаешься окончательно, Малек. Она ласково провела пальцами по его волосам, выглядывающим из-под кепки, а потом выровнялась, чтобы он смог с новой силой обхватить её ноги. Малек почувствовал, как напряжение в нём растаяло — вместе с болью и гневом. В этот момент он понял, что никакой путь назад уже не существует. Только игра, в которой правила пишет она. Одри резко отшатнулась, когда её взгляд упал на шрам — аккуратный, но ярко выделяющийся, прямо на лбу Малека. Её глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Весь этот жест, как будто на секунду у нее внутри вспыхнул огонь, злость и, удивительно, проблеск сожаления. — Что за хуйня у тебя на лбу? — прохрипела она, голос звучал резче, чем обычно, с оттенком раздражения и боли. Малек коснулся шрама, который оставил отец — тот самый ритуал, от которого он ничего не почувствовал, но который теперь был на нём, словно клеймо. Он не хотел объяснять, но Одри уже догадалась. — Твой отец… эта мразь, — сказала она, стиснув зубы. — Он воняет этим своим святотатством и тёмными делами. Мне жаль тебя... впервые. — прошептала она, и в её голосе прозвучала редкая искра сострадания, с примесью злобы. — Не обращай внимания. Это ничего не значит. Её взгляд метнулся на Малека, на его лицо, на то, как он сдерживает боль. — Он думает, что может контролировать тебя, но пиздец как ошибается, — добавила Одри, резко повернувшись, будто решив в этот момент защищать Малека хоть как-то. Её губы дернулись в усмешку, которая была одновременно горькой и дикой. — Ты не его игрушка, понял? И я, сука, не позволю никому трогать твою судьбу. В этом неожиданном порыве, в этой смеси агрессии и жалости, между ними на миг возникла настоящая связь — хрупкая, но сильная, как обломок в бушующем море. Малек посмотрел на неё и впервые почувствовал, что несмотря на всё безумие вокруг, он не один. Одри резко оттолкнула руку старого мужчины, который ещё пытался удержать её за талию. Её голос прозвучал как удар — резкий, холодный, без тени нежности: — Достал меня уже, старая гнида. Отвали, пока не сломала твои сраные пальцы. Мужчина отшатнулся, смутившись и тихо фыркнув, он быстро скрылся в толпе зевак, не осмеливаясь возражать. Малек всё это время стоял на коленях у её ног, словно прикованный к земле. Он не мог поверить — он действительно нашёл её. Ту Одри, которую так долго искал, ту, что казалась недостижимой и призрачной одновременно. Его руки слегка дрожали, когда он аккуратно касался её ног, пытаясь удержать себя от того, чтобы не расцеловать её и не отпустить никогда. — Я... я думал, что потерял тебя навсегда, — выдохнул он, голос был полон эмоций, почти как молитва. — Мне без тебя всё было как в аду... Только с тобой я снова дышу. Одри с ехидной улыбкой посмотрела вниз, её глаза блестели холодным огнём, в котором горели и азарт, и вызов. — Ну что, святой мой, — тихо сказала она, наклоняясь ближе. — Теперь, когда я снова здесь, думай, что с тобой будет дальше. Не расслабляйся, малыш, игра только начинается. Ты ещё пожалеешь, что решил вернуться. И в этом обещании — одновременно опасном и манящем — они стояли на грани безумия, похоти и новой, неведомой им доселе связи.