And We Will Never Be Afraid Again

Городская площадь полнилась людьми; они шли, шли и шли, сливаюсь сюда со всех улиц, как грязные ручьи в сточную канаву. Стратфорд-на-Эйвоне! Было ли в нём хорошо хоть кому-то? Хоть кто-нибудь радовался жизни здесь? Леса, окружавщие этот город, давили на него и отнимали солнечное тепло. Деревья махали серо-зелёной холодной листвой и мучили видениями; лес отражался у неё в глазах, такой же тёмный и… обречённый? Амабелль быстро пробралась в центр городской площади через толпу вслед за вонючей Джоан и остальными; нехорошее предчувствие появилось у неё ещё при выходе из дома, а теперь подтвердилось. Она не могла найти своего жаба с утра, когда собиралась мыть полы в лечебнице, — и решила, что он, как любил, забрался под кровать и уснул. Маленький негодник специально заставлял намывать там! Маленького негодника под кроватью не было — его голова висела в колодках. От увиденного у Амабелль тут же зажгло в глазах. — Долой развратников! — кричал Клиффорд. Он был достоин презрения не меньше, чем любой другой местный. — Почему?.. Почему они были там? Они — на пару с Хобелло в колодках сидел Эдмунд. Но за него переживать не приходилось. — Мистер Гастингс, строивший из себя бравого пирата, и этот юноша по имени Себастьян были причастны к безумию Отелло! — кричал Клиффорд горожанам. На площади стоял гул, но Амабелль слышала, как у неё в висках стучит чистый гнев. Кого ещё они собирались обвинить в безумии Отелло? Как будто дурак не мог просто так быть дураком — для этого обязательно требовались причастные! Лица у Хобелло и Эдварда были синие; в толпе они, конечно, Амабелль не видели. — Мы не можем позволить нашему городу гнить! О-о, нет. Конечно, они не могут. С пиратом всё более-менее понятно — званием капера он мог просто прикрываться — а вот кому на всём свете мог навредить жаб? Люди не тяготили свой разум подобными мыслями. Они бросались в негодяев камешками и землёй; под колодками собирался разный влажный мусор. Как же хотелось каждому из этих уродов надеть на голову по булыжнику! Амабелль выбралась из толпы и встала к глазам людей. В её глазах бушевала тьма; ничего, кроме гнева, не сдавливало ей плечи. Вместо голоса из её горла шёл шум и дым, будто она была не ведьмой, а красным валлийским драконом. — Прекратите! Чего вы добьётесь этой жестокостью?! Горожане чуть умолкли, глядя на неё — всё-таки актёрских способностей Амабелль было не занимать. С каким огнём в глазах она крыла на чём свет стоит злодея Отелло! С недавних пор город наконец увидел в ней ту, кем она так старалась быть — добродетельную вдову аристократа. Ей будет это только на руку, когда всем этим гадким людям настанет пора умереть во имя мести. — Себастьян приехал из моего родного города, я знаю его как праведного и кроткого, — говорила Амабелль уже тише, с трагичным выражением на лице. Всё это время Хобелло не поднимал головы — в отличие от Эдмунда, который наблюдал оценивающе за её любовью к справедливости. Но не его хитрые глаза, а только глаза жаба ей хотелось увидеть. — Этот юноша здесь для того, чтобы помогать мне — и что вы с ним сделали?.. Она обернулась; теперь жёлтые глаза были на ней. Но Хобелло не улыбался, как привык; это словно был не он. Его любимый красный плащ потрепался и покрылся землёй кое-где — вернуть ему прежний вид для жаба было делом одного взмаха руки, и то, что он выглядел так, давало понять, что он слишком слаб сейчас, чтобы творить магию. По его лицу и рукам плелись ссадины, и одна из них опасно подобралась к глазу. Смотреть на это было невозможно; жёлтые глаза были такими просящими, так надеялись на Амабелль. — Я надеялась на ваше милосердие, — сказала она городу. — Но ошибалась. Все должны были ей поверить. Те, кто уже успели её узнать, может, и будут сомневаться — но для остальных её образ оставался безупречен. Эдмунд за спиной чуть слышно хмыкнул, поражаясь её наглости. Амабелль иногда и сама себе удивлялась — тому, как после каждого удара откуда-то брались силы идти вновь. Вновь притворяться, вновь нести свой груз ради больших — не очень благих и не очень высоких — целей. Никому, кроме Хобелло, она давно не хотела добра. И зная, что сейчас всё только в её руках, она заставила горожан ей поверить. И с ними мрачный Клиффорд вздохнул, произнеся: — Простите, миледи. Ощущение победы тепло разнеслось по телу — но лицо Амабелль осталось таким же скорбным снаружи. — Нам показалось… Нам показалось, он выслеживал наших девушек. Видите ли, его улыбка… — Могла завести их в блуд? — Амабелль задержала на нём взгляд, давая ему самому осознать, что он великий дурак. — Отелло обезумел по вине своего друга — и уж как вам этого не знать, господин. Когда Хобелло освобождали из колодок, он показал ту самую улыбку — но только одной Амабелль; толпа бы этого не выдержала. Он едва держался на ногах, но его лицо было таким, словно он устал после продолжительных плясок на ярмарке, а не от… Господи помилуй, что с ним вообще могли делать сумасшедшие люди? Амабелль старалась не думать об этом: по загривку у неё поднималось яростное пламя. Она чувствовала его и пыталась сдержать, потому что иначе плохо было бы всем, а ей пока нужно было сохранять репутацию добродетели. Хобелло подошёл к ней и уронил голову на плечо, заставив инстинктивно выставить руку и приобнять его за шею. Его кожа была необычно холодной, но не липкой и бугристой, как в теле жаба, а вполне себе человеческой. Амабелль собиралась отодвинуть его от себя, но вдруг у уха раздался смешок — совершенно усталый, — а затем к ней пришло медленное мычание: — Жалость начинает пронзать твоё сердце. Амабелль всё-таки отодвинула его от себя, продолжая поддерживать руками за плечи; Хобелло выглядел так, словно ничего и не говорил. Как верный своей покровительнице кроткий юноша, каким его и представила Амабелль толпе. Возможно, таким горожане его больше никогда не увидят: Ральфа всё ещё нужно убить, и убить быстро, а после этого скрыться из этого города навсегда. Они оба не могли дождаться. Амабелль улыбнулась лицу Хобелло, хоть и хотелось ущипнуть за нос за его слова. — Я тебя везде искал. Вчера, когда ты ушла, — он посерьёзнел. — У тебя получилось? У Амабелль, должно быть, всё отразилось на лице: из ехидно-весёлого Хобелло стал более умиротворённым. Он коснулся её руки и понимающе кивнул, поджав губы, а затем сказал: — Пошли отсюда. Меня от этого места уже тошнит. Эдвард и Клиффорд решали, что делать с пиратом; теперь уже ни у кого не было сомнений в том, что он появился здесь из-за приказа Роберта Дадли. Эдмунд бросал взгляд то в одну, то в другую сторону; его нельзя было держать здесь и дальше. — Нет, — сказала Амабелль. Они с Хобелло немного отстали от происходящего за разговором, и толпа начала съедать их, отдаляя от центра площади. Амабелль выругалась, вновь пробираясь к месту, где стояли колодки. Они уже пустовали: обоих преступников вытащили. — Ро… Ро, посмотри на меня, — её дёрнули за рукав, пока она смотрела на Клиффорда и удерживала себя от того, чтобы броситься на него прямо сейчас. Она повернула голову и встретилась с глазами Хобелло — непривычно большими, жёлтыми-жёлтыми. — Ро, я тебя умоляю, я боюсь тебя. — Чего? Амабелль не видела собственного взгляда — а если б и увидела, страх был ей неведом. — Оставь их. Пожалуйста, давай вернёмся, — бормотал Хобелло, раскрывая свои глаза и всеми их прожилками пробираясь к ней в душу. Амабелль вновь посмотрела ему за спину — там стоял пират, кроя на чём свет стоит горожан, а потом тут же благодаря их за тёплый приём. Тёплый — о, такого тёплого приёма ни одному пирату не оказывали ещё, ну конечно. А потом Амабелль перевела взгляд обратно. И что-то сжалось внутри. Это всё было так странно, странно до жути; жаб появился рядом с ней неожиданно, и мотивы М до сих пор оставались непонятными, но они двое оказались связаны поневоле. Амабелль всё ещё не знала, может ли доверять Хобелло, но что-то тёплое точно возникало к нему у неё в груди. К его шуткам и остротам, к его помощи, к нему. К его улыбке всё-таки — улыбке, которая могла заводить людей в блуд. Амабелль вздохнула, и они отправились прочь с площади, никем не замеченные. Хобелло развлёк горожан, но не пройдёт и дня, как его все забудут, обратив порицание в сторону кого-нибудь другого. В покоях всё ещё пахло травами, которые ведьма использовала для отвара, превратившего жаба в человека, — пряными, почти жгучими. Войдя внутрь, Хобелло перестал притворяться и упал на кровать, как будто очень давно этого ждал. Не поэтому ли он так хотел вернуться? — Погоди. Ляг лицом ко мне. — А? Что? Амабелль потянула его за ноги, разворачивая на другую сторону кровати, к окну, а затем подошла к своему столу. — Если так оставить, у тебя завтра всё лицо будет опухшим. — Ты хочешь меня чем-то обливать? Нет, подожди, я же могу сам… — О-о. Ну давай, попробуй, — отозвалась Амабелль, не оборачиваясь. Она искала среди своих бутыльков тот, который сможет обработать ссадины волшебством и не будет щипать нежную кожу жабика. Сзади слышалась возня и кряхтение — Хобелло пыжился, пытаясь вернуть себе опрятный вид. — Нет, ты права. Я сейчас совершенно не в состоянии. Амабелль только согласно мыкнула. В её руке уже был нужный пузырёк, и она зажгла настенные подсвечники, чтобы в этой больничной норе стало посветлее и собственная тень не мешала обзору. Разноцветное лицо Хобелло, повёрнутое к ней вверх ногами, было готово к экзекуциям. Он так и не рассказал ей, что с ним делали и кто привёл его на площадь, чтобы заковать, — он с большим интересом обсуждал Амабелль. Теперь, когда они были наедине, к нему вернулось знакомое озорство и улыбка — пусть он и морщился, когда Амабелль норовила попасть ему в глаз или в ноздрю свежепостиранной тряпкой из комнат для душевнобольных. В какой-то момент Хобелло наконец замолчал, и она смогла по-настоящему расслабиться в тишине, продолжая медленно протирать чужое лицо, с которого мало-помалу сходили сине-сиреневые пятна. — И всё-таки, меня рассмешило, — вдруг улыбнулась она. — То, что ты там сказал. Хобелло поднял на неё глаза с немым вопросом; вокруг зрачков разгоралось золотое пламя — отражение свечей. — Жаб боится ведьму. Амабелль показалось, что Хобелло смутился, — но следующая его фраза заставила её тут же забыть об этом: — Это правда, — сказал он, и его глаза стали смешно разъезжаться по сторонам. — Есть в тебе что-то от чудовища. Я тогда во всей красе увидел его. Амабелль бросила тряпку на пол, возмущённо посмотрев на него. Разве не достаточно того, что М любит называть её так, заставляя вскипать от раздражения? Хобелло вздрогнул, встретившись с её взглядом; было ясно, что подлечивание закончено, и с оставшейся парой тёмных следов ему придётся как-то разбираться самому. — Извини, — Хобелло вздохнул словно бы в раздражении, но раздражало его только то, что это он сам умудрился расстроить ведьму. — Меня не учили угождать словами — так что говорю только правду. — Спасибо, просветил! Она поправила юбку, а измазанную в растворе тряпку бросила в корзину к остальным. Её короткий взгляд на Хобелло почти что испепелил его; он собирался продолжить свою фразу, но закрыл рот, понимая, что новые слова будут гвоздями в его гробу. Амабелль собралась встать и отойти от кровати, но чужие руки накрыли её колени; Хобелло вытянул их наугад и теперь смотрел на неё, не зная, о чём теперь стоит говорить. Его одежда всё ещё была растрёпана и измазана так, будто он лазал в дымоход; видеть его таким было непривычно. Для жаба это существо было слишком брезгливо и очень уж любило ворчать о морали и правилах; как бы ей не хотелось отбрасывать подобные мысли, но общего у них было мало. Их почти что разделяла пропасть, — что сказал бы Хобелло о её жестоких планах, если бы не был приставлен к ней М? — Боишься, что однажды в полнолуние я загрызу тебя? — хоть это и было шуткой, в её голосе сквозила горечь. Чудовище — это жалкое безобразное существо, которого не должно существовать. Слыша это слово, она начинала думать, что такой её все и видят. Его всегда произносили с лёгкостью, словно до Амабелль никому не было дела. — Это было бы нежелательно, — Хобелло прищурился, загоняя узкий горизонтальный зрачок между век. Никто из людей так и не заметил его; эти глаза были концентрированным мёдом, сладким донельзя. Его нельзя было есть. — Хотя уверен, в твоих челюстях я не стал бы грустить о смерти. Амабелль рассмеялась, хотя хотела держаться в этой комнате мрачным пятном. Увы, что бы не происходило, её жабу — или будь он человеком, как сейчас, — всё равно удавалось вызывать у неё улыбку; возможно, это было частью его магии. Амабелль застыла в задумчивости, забыв расстаться с улыбкой. Мысли были где-то между теплом рук на её коленях и великой целью холодной мести — но в итоге раздался голос, заставивший её выйти из раздумий. — Тебе понравилось платье, которое я подарил тебе после нашего поцелуя? Амабелль удивлённо перевела на него взгляд; о чёрт, она совсем задумалась. Жаб смотрел на неё, сверкая глазами в полутьме, с которой едва ли справлялись сальные свечи. Он уже спрашивал об этом — вечность назад, кажется; здесь каждый день был полон находок, которые она не могла переваривать так быстро. Платье ей нравилось — о да, оно скатывалось с плеч почти невесомой тёплой тканью. Хобелло тогда был жабом; он хлопнул лапкой, и платье само появилось на ней, а старое упало на пол — магия освобождала жаба от нужды её раздевать. Но захотел бы он раздеть её сам сейчас, снова собравшись для этой авантюры? — К чему ты ведёшь? — спросила Амабелль и улыбнулась, сведя брови вместе в недоумении. В голове скакали озорные мысли и образы самые разные, но ничто из этого не приблизится к реальности без её желания и содействия Хобелло. — Хочешь ещё одно? — он перевернулся на живот, мгновенно оказавшись лицом к лицу с Амабелль — уже не вверх ногами — и руки подтянул к себе, чтобы опереться. Амабелль на его предложение только рассмеялась. — Хватит с тебя одного — а то перетрудишься, чего доброго. Она притянулась с поцелуем сама. Просто так, безвозмездно. Хобелло от неожиданности вздрогнул — но потом его рука легла на её плечо, и Амабелль осталась с его губами ещё ненадолго. В конце концов, им пока никуда не деться друг от друга — пока М наблюдает за ними из грота, пока Ромео жив в памяти у обоих. Пока… возможно, они будут не против остаться друг у друга и после всего этого. Но время ещё не пришло; незачем было заглядывать в будущее. Во рту Хобелло остался травяной привкус, и он морщился, потому что ссадину на губе не оставляли в покое, — но, кажется, был не против. Может, считал это частью лечения даже?..