Семейные узы

      Стоило только оказаться вновь в своей комнате, как вдруг грудь сдавило странное чувство. Интуиция заработала на все сто процентов. Однако, ситуация неясная, Люда не могла понять эту внезапную перемену настроения и чувств. Всего пару минут назад она чуть не умерла от лап виртуальных монстров, а уже сейчас не могла полноценно дышать. Поднявшись на ноги, девушка осмотрелась вокруг и сняла очки, помассировав веки. Вернув всё на места, она всё же нашла силы выбраться из комнаты, прихватив с собой какую-то тряпку, чтобы протереть очки по дороге.       В коридоре всё было, мягко сказать, сомнительно. Да не то, что сомнительно, вообще ужас какой-то. Стены где-то просто побиты, где-то пробиты насквозь. Спасибо, что не разрушили опорные балки, иначе бы у особняка не досчитались корпуса. Возможно, не одного. А ещё с потолка сыплется пыль, будто там кто-то есть... Стоп, что за шуршание и шипение? Подняв голову, голубоглазая зажмурилась от пыли и грязи, падающей на лицо, но всё же противостояла этой напасти, открыв очи и увидев перед собой Юлю. Юлия. На потолке. Что за паранормальщина происходит? — Пельмени подняли восстание против изюма, – шипела прокси, вцепившись когтями в потолок. Казалось бы, откуда у обычного человека когти, но они есть, очень заметные, явные. — Ооо, микрофибра! Я люблю микрофибру. Дайте мне микрофибру, — кряхтела она так, будто являлась нечестью, внезапно очнувшейся от долгого сна. — Пиздец, – прошептала родственница безликих, наблюдая происходящее и подкинув вверх взятую ранее тряпочку. — Держи свою микрофибру. Я, пожалуй, пойду отсюда.       Кажется, кудряшка не особо оценила это, потому что быстро направилась по коридору дальше, затем и вовсе сорвалась на бег, услышав адские завывания «Это не микрофибра!». На самом деле, ситуация действительно была непонятной и крайне страшной. Спустя секунд, может, тридцать, дыхание начало сдавать, зато девушка спустилась на этаж ниже, направляясь прямиком на первый этаж в главный корпус. Желательно, к выходу из самого особняка, потому что разруха и кровь повсюду заставляли сердце биться чаще, а руки дрожать сильнее от напряжения и плохого предчувствия. И, к сожалению, чем ближе был главный корпус, тем сильнее становилось давление вокруг. Это ощущалось так, будто все безликие внезапно озверели и их аура распространилась вокруг, подпитываемая страхом остальных жителей сего дома.       Добравшись до, уже привычного, помещения, где располагались входная дверь, лестницы и проходы в другие комнаты, такие как гостиная и кухня, Люда замерла, пытаясь успокоить дыхание. Её шаги и без того замедлились по мере приближения, ведь смешанная аура тяжестью сковывала всё тело, а тут всё ещё и на дыхание перешло. Сделав глубокий вдох, голубоглазая медленно и тихо продвинулась вперёд, осматривая каждый побитый угол, надеясь, что никого не увидит. Есть подозрение, что она точно не хочет никого встречать. Особенно свою семью, коей должна считать безликих, по мнению последних, конечно же. На кухне никого не было, а следовательно, в столовой тоже вряд ли кто-то был, ведь ей никто толком не пользовался. Зачем, если поесть можно в том же помещении, где готовил, правда? Найдите в этом здании хоть одного аристократа, кроме Ламораков. Гостиная. Кажется, все там. Людмила прижалась к стене, задержав дыхание и мельком выглянув из-за стены, сразу же с шорохом вернувшись в исходное положение, когда знакомые силуэты мелькнули перед глазами.       Разумеется, сидевшие в зале мужчины все повернулись в сторону источника шума. Кабадатх сложил руки в замок, локтями упираясь в подлокотники кресла, на которое его ранее усадил Залго. В районе бровей появилась морщинка от хмурости, а около виска вздулась вена, указывая на явную злость, испытываемую отцом семейства. Слендермен скрестил руки на груди, его пальцы напряжённо сжали рукава пиджака. Сплендормен надел шляпу на голову, немного заёрзав на месте, ведь всем было понятно, кто объявился, так что самого старшего из братьев охватило беспокойство за младшую. Ланселот сменил раздражение на улыбку. Злую, агрессивную улыбку, оскалив свои острые зубы. Гавейн же закинул ногу на ногу, поправив очки. Будь у него глаза, он бы с осуждением смотрел в сторону входа. — Сама выйдешь или помощь понадобится? – раздался в голове Люды разъярённый голос отца, следом отдаваясь болью, заставляя жмуриться и впиваться пальцами в лоб и виски. Сердце сжалось, ноги отказывались удерживать равновесие, но она всё же из последних сил, переместив обе руки на стену в качестве опоры, зашла в гостиную, побледнев от страха. Вновь раздался голос. То, как Персиваль менял интонацию со злобной на холодную, засталяло слёзы появляться на глазах. Убьёт ведь, да? — А теперь подойди.       Без опоры идти было труднее, но выбора никто не предлставлял. Пока кудрявоволосая приближалась к отцу, тот медленно поднялся со своего места. Его чрезвычайно высокая фигура нависла над ней, отбрасывая тень. Остальные последовали его примеру, но пока не рисковали подходить, ведь Галахад стал ярким показателем того, что будет, если Кабадатх в гневе тронет кого-нибудь. Кто ж знал, что пока Юля была у Залго, Слендером тоже прошлись по стенам, замазав всё его чёрной кровью? Благо регенерация у безликих хорошая.       Люда молчала, боясь даже подышать не так, как хотел бы Ламорак-старший. Однако он наклонился, медленно взяв лицо дочери за челюсть и грубо приподняв, надавливая на кожу своими тонкими длинными пальцами, по которым начали стекать слёзы, что шли из глаз дамы. Она могла поклясться, что видит своим замыленным зрением, как у этого монстра начинает натягиваться кожа, выделяя готовую открыться пасть. Даже думать не получалось. Всё в организме переключилось на режим выживания, ясно чувствуя хищника перед собой. — Сейчас по-хорошему сама расскажешь, где пряталась месяц. Или мы можем решить всё по-плохому, – и оставалось только догадываться, что он имеет в виду под "по-плохому". Хотя... Вероятно, понять можно. Тут трое близких ей людей, чтобы девушка не могла не догадаться. Но ком в горле и головокружение мешали сосредоточиться и произнести хоть одно слово. Получилось лишь слегка приоткрыть дрожащие губы, издав жалобный всхлип, от которого у Мелиодаса почти разбилось сердце и он всё же рискнул вмешаться, взяв Кабадатха за плечо, сразу же получая пощёчину. Всё же он привык к защите младших. — Отец, пожалуйста, успокойся. Ты её пугаешь, она так точно ничего не сможет сказать, – не обращая внимания на пощёчину, почти умолял старший сын, спрятав голубоглазую за себя, из-за чего она медленно подняла руки, вцепившись пальцами в его костюм. Персиваль лишь скрестил руки на груди, не желая слушать отпрыска, но понимая, что всё же имеет дело с получеловеком, которого зашугать и довести до смерти гораздо проще, чем кого-либо другого. Сплендормен же повернулся к Люде, положив руку на её растрёпанные кудри, отчего она лишь сильнее прижалась к нему, обняв. Он буквально единственный, кого она не боялась среди здешних существ. Но и сразу успокоиться тоже не получалось. — Тише-тише, всё хорошо. Тебя никто не тронет. Успокойся, расскажи, что случилось, – успокаивать Спленди точно умел, всё же всё время помогает людям, особенно, детям, а младшая сестра в его глазах такой ребёночек, что почти младенец, если сопоставить их возраст. — Да в голову ей залезть и самим узнать проще. Наверняка просто сговорилась с кем-то, решив заставить всех бегать за ней, как за королевой. Очень весело, радуйся, мразь малолетняя, – хмыкнул Оффендер, получив сразу же подзатыльник одним из вектором стоящего рядом Слендермена. — Слова подбирай, ты не при своих... «прокси» и жертвах, чтобы так выражаться, – упрекнул его Ужас Леса, но после переключил внимание на голубоглазую, вцепившуюся в Мелиодаса, как в спасательный круг. — Но сбегать на месяц было чересчур.       Все они старались сохранять спокойствие, пытались не сорваться на юной деве и друг друге, однако медленно успокаивающуюся Людмилу начал волновать только один вопрос. Про какой месяц они говорят, если она пробыла с Беном всего три дня? Что здесь вообще произошло? Младшая безликая жалобно и непонимающе подняла взгляд на своего спасителя, всхлипывая. — Какой месяц? Меня не было три дня, –практически неслышно заговорила она, всё ещё сжимая в руках костюм Сплендормена до побеления пальцев. Какой прочный костюм, как только не порвался с учётом силы сжатия?       Говорить хоть как-то получалось только с родимым Спленди, единственным оплотом подобия адекватности, с остальными никак. Трендер её слушать вряд ли будет, от Ланселота ощущается враждебность, а со Слендерменом, можно сказать, свои счёты. Но, как бы ни пыталась мелочь говорить тихо, услышали её все. В гостиной повисла гробовая тишина, нарушаемая только биением сердца вернувшейся потеряшки.       Тут уже вырвал девушку из объятий защитника глава безликих, подняв её одним из вектором и вновь взял её лицо в свою руку. О каких трёх днях она вообще могла говорить? Разумеется, ему не хотелось бы так нагло лезть в голову дочери, доверие которой он пытался заслужить до этого, учитывая, что, во-первых, она больше человек, чем монстр, во-вторых, она девушка. Надо как-то менять подход к воспитанию. Что, кстати, вызывало недовольство остальных детей, воспитанных чересчур сурово.       Перед глазами темнота, голова резко заболела так, будто по швам вот-вот разойдётся, а в сознании начали мелькать отрывки пережитых дней в игре, в которую Люда была втянута Беном. Очевидно, Кабадатх решил хорошенько исследовать её память по поводу последних событий. Когда боль отпустила, оставив за собой лишь головкружение, а картинка начала собираться воедино перед очами, пальцы безликого сильно впились в челюсть кудряшки. Гнев вернулся с новой силой. Однако даму он отпустил на пол, сжимая в руке её плечо, давая ощутить во всей красе чувства отца. — Этот вирус? Я избавлюсь от него, – раздался почти рычащий голос, а глаза младшей широко раскрылись не то в страхе, не то в беспокойстве. Честно признаться, компания Утопленника ей была гораздо приятнее собственной семьи, которых она толком не знала. А Персиваль существо достаточно древнее, сильное и опытное. Сомнений по поводу его возможности избавиться от Бена не возникало вообще. — Нет! – словно выпив элексир бессмертия, от того набравшись храбрости, выпалила голубоглазая, сжав руки в кулаки, следом стиснув зубы, стараясь говорить спокойно. — Не смей его трогать. Даже не думай об этом. Меня убей, если хочешь, но не смей трогать того, с кем мне гораздо спокойнее, чем практически со всеми вами, – она перевела взгляд на Мелиодаса, как бы давая понять, что исключением является конкретно он. — Да, он мог меня убить, да и может до сих пор, но пока Бен этого не сделает, я буду на его стороне. Я вас стерпеть не могу. Придумали себе, что я часть вашей семьи, а теперь заставляете мучиться. Да даже если я правда твоя дочь, то какого чёрта ты вообще пошёл и переспал с человеком, если люди для половины из вас — это еда?! А остальные?! Один домогается, другой обиженка сначала избивает, потом отыгрывается на близких мне людях, потому что с завистью справиться не может! Бедный мальчик, ему ведь всего несколько веков, такой маленький ещё! К Трендеру только претензий пока не имею, холодное отношение мне проблем не доставило, кроме дискомфорта, – сначала речь была эмоциональной, громкой, возмущённой, но под конец стала тише, спокойнее. И как только последнее слово было сказано, вся смелость пропала, заставив девушку обнять себя одной рукой, опустив голову, всхлипывая от новых слёз, обжигающих глаза. Чёрт. У этих идиотов даже глаз нет ни у кого, кроме одного, так почему же ощущается такой пристальный, прожигающий дыру взгляд? Их аура ощущалась теперь материальной, словно одеяло из шлакоблока, пыль от которого осадком оседала в лёгких. Очевидно, они недовольны. Злятся, нервничают. Ave Maria, если сегодня никто не умрёт. — Сыновья, как собираетесь объяснять своё поведение? – подозрительно вежливо спросил Кабадатх у Слендера и Оффендера, готовых прятаться друг за друга из-за гнева родителя, но слишком гордых и упрямых, чтобы признать свою неправоту. И первым в стену полетел любимый всеми маньяк-насильник. — Что значит «домогается»?! Остатки разума на всех потаскух потратил?! Как вообще в твоей никчёмной черепной коробке родилась мысль о чём-то настолько мерзком, как... Близость между родственниками?! – безликому стоило многого попытаться подобрать цензурные, не слишком открытые выражения, которые он и без того будто выплевал, несмотря на общение телепатией. Но с каждым словом вокруг шеи Ланселота обвивались тентакли, сжимая и ударяя головой по стене. Однако гнев выплеснуть надо не только на одного из сыновей, но и на другого, который провинился за всё время не меньше. Отпустив Оффендермена, который скатился по стене на пол, оставляя за собой чёрный след, векторы главного безликого метнулись в сторону Галахада, схватив того за конечности и поднимая над полом, заставляя упереться головой в потолок, сжимая руки, ноги и шею почти до хруста. — А ты и вовсе сплошное разочарование. Уже давно не маленький мальчик, а детские обиды выплёскиваешь на тех, кто чисто физически не способен пойти против тебя. Не таким жалким я тебя воспитывал. Разочарование семьи. В ногах при мне с извинениями ползать будешь, пока уму-разуму не научишься, – шипел мужчина, находясь в шаге от того, чтобы свернуть шею Ужасу Леса, но опять вмешался Сплендормен, отбивая тентакли Персиваля своими, издавая лёгкий звон от привязанных к ним колокольчиков. — А ты, псевдо-герой, защитник всех, отойди и не вмешивайся. Всё уважение к старшим растерял. — Заткнись. Совсем не цените адекватных личностей в семье! – рявкнула на отца Люда, закрыв собой старшего брата, напоминая чихуахуа, почувствовшую себя защитником. — Успокойтесь все и сядьте нормально поговорить! Почему все мои родственники по обеим линиям какие-то психованные? — Тебе тоже следует запомнить, что старших надо уважать, особенно отца, – переключился мужчина на кудряшку, но всё же взял себя в руки, понимая, что сейчас ещё большей ссорой и разрухой они ничего не добьются. Отпустив Слендермена, он молча направился в столовую, единственную целую комнату, потому что про неё все забыли. Остальные поплелись следом, рассевшись каждый кто куда за столом.       Кабадатх сел во главе стола, а Людмила, будучи человеком, что устал от происходящего вокруг, и не чтившего традиции, особенно с уважанием к старшим, села напротив, оперевшись головой на руку, а ею на стол, молча наблюдая за остальными. Оффендер потирал уже регенерировавшийся затылок, Слендер недовольно «шуршал», разминая запястья. Только оставшиеся двое мужчин молча и послушно сидели, вынужденные вместе с остальными слушать нотации их родителя. Чем дольше говорил Ламорак-старший, тем скучнее, неприятнее становилось его детям. И тем больше голубоглазую клонило в сон из-за отсутствия сил, во-первых, после времени, проведённом в игре, во-вторых, на фоне стресса. Она и сама не заметила, как по итогу заснула, предварительно сменив положение, просто ложась головой на руки, расположенные на столе.       Первым на это внимание обратил, разумеется, отец. Заметив изнеможение на спящем лице девушки, он замолчал, встав и спокойно подойдя к ней, поднимая на руки. Интересно, её организм воспринимает пережитое время как месяц или как три дня? Как знать, как знать... Сплендормен подошёл, мягко проведя пальцем по щеке сестрёнки, заметно умиляясь спящей мордашке, наслаждаясь всей невинностью её вида. Такая хорошая, такая спокойная. Ланселот тоже подошёл, но сразу же отвернулся, высунув язык так, будто его сейчас вырвет. Трендермен в задумчивости сложил указательный и средний пальцы на щеке, оценивая человеческий сон. Галахад отвернул голову, но тоже подошёл. Все безликие молча направились в свой корпус, пока Персиваль нёс умиротворённую мелочь, прижавшуюся к нему, заставляя растаять его хтоническое сердце. Давно он не видел кого-то из детей такими милыми, хотя, когда сыновья были в таком возрасте и являлись людьми, к сожалению, в виду особенностей воспитания, мужчина уже не держал их на руках таким образом. Только когда те были совсем крохами, а не то, что сейчас. Сколько же веков прошло с тех пор, как их семья была людьми? Сложно сказать, вряд ли это кто-то считал.       Добравшись до корпуса безликих и комнаты Люды, семейство разбрелось кто куда. Все, кроме Сплендора, ушли каждый в свою обитель. Только старший из братьев остался с отцом и младшей, зайдя в комнату. Кабадатх сел на кровать, прижимая хрупкое тельце к себе, позволяя ей спать на нём, пусть положение было не самым удобным для обоих. — Отец, дай её мне, я тоже хочу обнять, пока она спит, – тихо, но требовательно произнёс Мелиодас, скрестив руки на груди. Он любил тактильничать, так что объятия — это самое лучшее, что было в его жизни. Однако «царь»-батюшка покачал головой, ясно давая понять, что против этой затеи. — Ну, отец, пожалуйста. — Тише. Иди отсюда. Ты её разбудишь. Нам потом всё равно следует поговорить по поводу произошедшего, – рассуждая, ответил мужчина. Другой безликий недовольно надулся, но всё же ушёл, не желая тревожить сон милой кудряшки. Первый же продолжил сидеть, перебирая растрёпанные кудри пальцами, задумчиво повернув голову в сторону телевизора и приставки с проклятым картриджем игры. — От тебя я точно когда-нибудь избавлюсь, пощады не будет. Но пока у тебя есть небольшая защита. Если хоть волос упадёт с её головы или она хоть раз подумает о тебе в негативном ключе, то прощайся со своим жалким существованием.       Это всё было адресовано существу, который на тот момент находился в телевизоре и явно уловил телепатическую речь, немного зависнув, а после ускользая на другой край страны, благодаря технике и интернету. Переходить дорогу Ламораку-старшему не хотелось, вообще никак. Тем более, если девушка, с которой он, так сказать, развлекался, связана с этим существом.       Оффендермен сидел в своей спальне, крутя в руках розу и иногда поворачивая голову к окну. Интересно, что теперь вообще будет? Потеряшка нашлась, за свои поступки при её первом месяце пребывания здесь он получил. Отец вряд ли так быстро успокоится по этому поводу. Только если мелочь сама его простит и они, дай Бог, поладят.       В кабинете за столом, сложа руки в замок, сидел Ужас Леса, ровно как и братец рассуждая на тему будущего. На самом деле, он действительно повёл себя глупо и по-детски, не имея возможности выпустить гнев родителя, которого ещё с человеческих лет жизни боялся. Теперь же Слендермен взрослый мужчина, давно переставший иметь хоть что-то общее с людьми. Надо бы обдумать своё поведение и исправиться, ведь столь незрелое поведение просто унизительно.       Трендермен расположился в своей комнате-мастерской, изучая эскизы, чтобы чем-то забить голову, не возвращаясь к семейной ссоре. Ему сегодня никак не досталось только из-за того, что у самой Людмилы не было претензий к нему. Ave Maria. Возможно, можно попробовать с ней пообщаться поближе.       Мелиодас же и вовсе ушёл сейчас из дома, решив проветриться и помочь тем, кому действительно нужна помощь.       Какие молодцы, конечно, начали осознавать свои ошибки, но есть один моментик... Кто же будет делать дома ремонт?