Любить, зная конец

Холодный, прозрачный воздух позднего октября висел над Хогвартсом, словно застывшее дыхание самого замка. Солнце, бледное и нерешительное, едва пробивалось сквозь пелену высоких, серых облаков, отбрасывая длинные, искаженные тени от древних башен. Листва в Запретном Лесу пылала последним, отчаянным багрянцем, предчувствуя неминуемый вихрь, что сметет ее в сырую мглу ноября. В гостиной Слизерина, погруженной в полумрак, несмотря на пляшущие в камине язычки пламени, царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев да шелестом страниц. Воздух был густ от запаха старого дерева, воска и едва уловимого аромата дорогих духов – смесь аристократической сдержанности и скрытого напряжения. Пенси Паркинсон восседала в глубоком кресле у самого окна, спиной к угасающему свету дня. Силуэт ее был резок и графичен на фоне затухающего пейзажа: прямой стан, острый подбородок, высоко поднятая голова. Но взгляд, обычно столь насмешливый и пронзительный, сейчас был устремлен в пустоту за стеклом, где первые капли дождя уже начинали рисовать причудливые узоры на мутной поверхности. В руках она бесцельно перебирала складки своего темно-зеленого платья, пальцы нервно подрагивали, но стоило ей осознать это – и движение тут же прекращалось, сменяясь ледяной неподвижностью. Ее губы… Ах, ее губы. Они всегда были ее знаменем, ее доспехами. Сегодня на них лежал слой помады такого густого, насыщенного красного, что цвет этот казался почти черным в сумраке комнаты. Цвет спелой вишни, раздавленной под сапогом. Цвет запекшейся крови. Он кричал о присутствии там, где сама Пенси желала бы раствориться в тенях. — Паркинсон, — раздался холодный, отточенный голос с противоположного конца комнаты. Драко Малфой, откинувшись в кресле, изучал кончик своей палочки с видом человека, разглядывающего редкую, но слегка надоевшую диковину. — Твое молчание столь же зловеще, как предгрозовая тишина над болотами. И столь же утомительно. Неужто осенняя хандра одолела даже твой неукротимый дух? Пенси медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернула голову. Искра привычного сарказма вспыхнула в ее темных глазах, мгновенно оживляя маску безупречного равнодушия. — Если моя тишина вызывает в тебе такие  поэтические ассоциации с болотами, рекомендую обратиться к мадам Помфри. Возможно, она найдет зелье от твоей… избыточной восприимчивости. Или это просто отсутствие достойного собеседника заставляет тебя обращать внимание на столь незначительные вещи, как чужое молчание? Малфой лишь едва заметно приподнял бровь, уголок его тонкого рта дрогнул в подобии улыбки. Он не удостоил ответом, вернувшись к созерцанию палочки. Их диалоги давно превратились в ритуал, танец отточенных колкостей, где каждый шаг был предсказуем, но необходим для поддержания хрупкого равновесия их мира. Шелест страниц усилился. Из глубины кресла, затененного высокой спинкой, донесся тихий, ровный голос: — Болота, кстати, обладают уникальной экосистемой, — произнес Теодор Нотт, не отрываясь от толстого фолианта, лежавшего у него на коленях. Обложка книги была потертой, кожаной, с выцветшими золотыми буквами. — Множество редких видов растений и существ находят там приют. Не стоит их недооценивать. Хотя, — он наконец поднял глаза, и в их серой глубине мелькнула знакомая Пенси искорка мягкой насмешки, — атмосфера там действительно бывает… гнетущей. Особенно перед грозой. Пенси встретила его взгляд. На миг что-то дрогнуло в ее каменном выражении – что-то неуловимое, теплое и тут же задавленное. Она позволила себе легкую, почти невесомую улыбку, не дотягивавшую до глаз. — Спасибо за просвещение, Нотт. Всегда знала, что найду в тебе союзника в защите достоинств… болот. — Она сделала паузу, наслаждаясь игрой. — А что поглощает твоё внимание на сей раз? Трактат о жизнеутверждающих свойствах пиявок или история особо кровавых чистокровных родословных? Тео не смутился. Он слегка прикрыл книгу, пальцы его лежали на странице, будто придерживая место. — «Забытые Обеты и Непреложные Клятвы: Магия Древних Родов». Довольно мрачное чтиво, — ответил он спокойно. В его голосе не было ни вызова, ни укора, только констатация факта, но слова эти ударили по Пенси словно плетью. Она почувствовала, как холодная волна пробежала по спине, сжав горло. Ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, костяшки побелели. — Очаровательно, — выдавила она, заставляя голос звучать ровно. Сарказм в нем стал острее, почти злым. — Надеюсь, там есть глава о том, как тихо и незаметно исчезнуть из поля зрения тех, кто считает себя вправе распоряжаться чужими жизнями по старинным пергаментам? Тео внимательно посмотрел на нее. Его взгляд был проницательным, лишенным обычной рассеянности книгочея. Он видел – видел напряжение в ее плечах, неестественную яркость глаз, тот самый болезненный румянец, что иногда пробивался сквозь слой пудры на ее щеках. — Есть, — ответил он тихо. — Но конец у нее… предсказуемо печален. Сила таких клятв уходит корнями в самую суть магии крови. Порвать их… почти невозможно. Без последствий. В комнате повисла тягостная пауза. Даже Драко перестал вертеть палочку. Каминное пламя отбросило на стену огромную, трепещущую тень. Пенси отвернулась к окну. Багряные отсветы заката, пробиваясь сквозь дождь, легли на ее лицо, но не согрели. Она видела в стекле лишь бледное отражение – девушку с алыми, как рана, губами и глазами, полными немого ужаса. *Тибальт Розье*. Имя пронеслось в сознании, обжигая, как раскаленное железо. Тридцать лет. Холодные, оценивающие глаза, смотревшие на нее в последний визит как на приобретение. Дом-тюрьма его предков, где женщины угасали, как невостребованные цветы в вазах. И обет. Проклятый Непредложный Обет, вцепленный в ее сущность цепкими щупальцами древней магии, переданный по наследству, как фамильная чахотка. Родители… Она сжала зубы, глотая ком горечи и гнева. Они нашли способ испортить ей жизнь даже после своей кончины от какой-то экзотической лихорадки, привезенной из Египта. Полгода. После семнадцатилетия – всего полгода отсрочки. А потом – брак или мучительная смерть. Кожа, рассекаемая невидимыми лезвиями, плоть, истекающая болью… Она зажмурилась. Внезапный резкий стук в дверь гостиной заставил всех вздрогнуть. На пороге возник первокурсник, робко протягивающий конверт из плотного, желтоватого пергамента. — М-мисс Паркинсон? Вам… Вам письмо. Прилетело с частной совиной почты. Конверт был тяжелым, дорогим. На нем четким, бездушным почерком было выведено: «Мисс Пэнси Паркинсон. Лично.», а внизу – печать. Не просто восковая капля, а тщательно оттиснутый герб: стилизованная роза, перевитая змеей, выполненная в жирном, чернильно-фиолетовом воске. Печать Дома Розье. Пенси медленно поднялась. Вся кровь отхлынула от ее лица, оставив кожу мертвенно-бледной, на которой алела лишь помада – кричащий, безумный акцент. Она протянула руку. Пальцы не дрожали теперь – они были холодны и неподвижны, как мрамор. Она взяла конверт. Вес его был невыносим. Запах воска, старый, затхлый, смешанный с едва уловимым ароматом дорогого, но чуждого ей табака, ударил в ноздри. Тибальт. — Благодарю, — услышала она свой собственный голос, звучащий откуда-то издалека, неестественно ровный. Она не смотрела на Драко, чей взгляд внезапно стал острым и анализирующим. Не смотрела на Тео, отложившего книгу и наблюдавшего за ней с немой тревогой, проступавшей сквозь привычную сдержанность. Она лишь крепче сжала конверт, ощущая, как его острый угол впивается в ладонь. Повернулась и вышла из гостиной. Шаг ее был тверд, осанка – безупречна, спина – прямая как струна. Королева, несущая свой приговор. Она не побежала. Она прошла по холодным, полутемным коридорам Слизерина с мерным, почти церемониальным шагом. Лишь когда тяжелая дверь в ее личную комнату захлопнулась за ней, и замок щелкнул с облегчающей окончательностью, броня дала трещину. Она прислонилась спиной к холодному дереву, закрыв глаза. Сердце колотилось, как пойманная птица, о ребра. Дыхание перехватило. Конверт жгло пальцы. С трудом оторвав себя от двери, она подошла к письменному столу. Она не зажигала свечей. Разорвала конверт небрежно, с каким-то ожесточением. Лист пергамента был такого же высокого качества, почерк – тот же безличный, каллиграфический. Ни обращения. Ни подписи. Только сухие, неумолимые строки: "Напоминаем Мисс Паркинсон о неукоснительном соблюдении условий Непредложного Обета, скрепленного кровью ее предков. По истечении шести месяцев со дня вашего семнадцатилетия, вы обязаны явиться в Родовое Поместье Розье для заключения брачного союза с Господином Тибальтом Эдмундом Розье. Все необходимые приготовления будут произведены со стороны Дома Розье. От вас требуется лишь соблюдение формальностей и должная покорность, подобающая вашей новой роли. Срок скоро подойдет к концу.  Помните о последствиях нарушения. Они неотвратимы и мучительны." Далее следовал адрес поместья – длинная строка из названий усадеб и графств, звучавших как приговор. Два месяца. До двадцать пятого декабря. Слова из письма Тибальта Розье звенели в ее ушах навязчивым, мерзким колокольчиком. Два месяца свободы. Или два месяца ожидания казни. Она машинально потерла запястье под манжетой рубашки. Тонкая белая линия – след вчерашнего «напоминания» – чуть побаливала. Проклятие уже начинало свою работу, медленно, но неумолимо. — Паркинсон, ты сегодня выглядишь особенно… задумчивой, — раздался голос Драко Малфоя, опустившегося на скамью напротив. Он разливал апельсиновый сок, движения были отточенными, безупречными. Его серые глаза изучали ее с привычной холодной отстраненностью, но Пэнси уловила в них тень чего-то еще. Любопытства? Настороженности? Он заметил вчерашний конверт с фиолетовой печатью. Заметил ее уход. — Неужто литературные изыскания Нотта так тебя вдохновили? «Забытые Обеты»? — Он произнес название книги Тео с легкой, язвительной интонацией. Пэнси заставила уголки губ дрогнуть в подобии усмешки. Щит поднят. — Милый Драко, если бы я искала вдохновения, я бы открыла журнал мод, а не пыльный фолиант Нотта. Его чтение скорее навевает сон, чем мысли. — Она отодвинула тарелку. — А твоя забота трогательна. Не ожидала. — Не забота, Паркинсон. Просто непривычно видеть тебя столь… тихой. Это нарушает естественный ход вещей. Как если бы гиппогриф перестал кусаться. — О, так ты сравниваешь меня с гиппогрифом? — Пэнси приподняла бровь, играя. — Лестно. По крайней мере, они величественны. И кусаются только при необходимости. В отличие от некоторых, кто щиплет словами без повода. Драко хмыкнул, но не стал продолжать словесный поединок. Его взгляд скользнул к Тео, который только что вошел в зал, заспанный, с книгой под мышкой. Тео поймал взгляд Драко, потом взглянул на Пэнси. Его серые глаза, обычно спокойные и немного рассеянные, на мгновение стали острыми, вопрошающими. Он кивнул им обоим и направился к своему месту. Пэнси почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он знал или догадывался. Вчерашний разговор об обетах, ее реакция… Тео был слишком умен, чтобы не сложить два и два. Она быстро отвела взгляд, уставившись в свою пустую чашку. Мысль о том, что он видит ее слабость, ее страх, была невыносима. Хуже, чем письмо Розье.