Любить, зная конец

Тишина в хижине была густой, тяжелой, пропитанной запахом крови и смерти. Ее нарушал только прерывистый, хриплый звук – собственное дыхание Тео, уткнувшегося лицом в окровавленную простыню рядом с безжизненной рукой Пэнси. Мир сузился до этого клочка грубой ткани, до холодной кожи ее запястья под его щекой, до невыносимой пустоты, разрывающей грудину изнутри. Он не плакал громко. Его тело просто сотрясали беззвучные спазмы, как будто его выворачивало наизнанку беззвучным криком. Шаги за спиной, резкие голоса Розье и его людей – все это провалилось в белую мглу небытия. Он не слышал презрительного бормотания Тибальта о контракте и поместье Паркинсонов. Не слышал, как тот ушел, оставив после себя лишь запах дорогого табака и холодное презрение. Сознание Тео цеплялось только за одно: Она ушла. Она ушла навсегда. И я опоздал. Гермиона первой сломала оцепенение. Она стояла на коленях в метре от кровати, одна рука все еще зажимала рот, другая бессильно лежала на заснеженном полу. Слезы текли по ее щекам ручьями, смывая следы ужаса, но в ее глазах, помимо горя, загорался знакомый огонек – огонек ярости против несправедливости, против этой чудовищной, бессмысленной жестокости. Она увидела кольцо. Простое серебряное колечко на изуродованном пальце Пэнси, тускло блестевшее в полумраке. Увидела письмо. Конверт из плотного пергамента, аккуратно положенный на грубый деревянный столик у кровати. На нем одним ей знакомым, решительным почерком было выведено: «Гермионе». С трудом поднявшись, Гермиона шагнула к столику. Пальцы ее дрожали, когда она взяла конверт. Она не стала читать его здесь, при них. Сунула его в карман мантии, чувствуя его вес, как гирю. Потом ее взгляд снова упал на Пэнси. На ее лицо, изрезанное и бледное, но в последний миг обретшее странное, хрупкое спокойствие. На ее губы, на которых застыло последнее, беззвучное «люблю». Гермиона сглотнула ком в горле, выпрямилась и повернулась к Драко. Драко Малфой стоял у входа, спиной к комнате. Его плечи были неестественно напряжены, кулаки сжаты так, что костяшки побелели даже в полумраке. Он смотрел в снежную пелену за дверью, но взгляд его был пустым, устремленным в какую-то внутреннюю бездну. Весь его вид излучал такую концентрированную, ледяную ярость, что казалось, воздух вокруг него трещал от напряжения. Ярость не на Розье, не на обет, не на мир. Ярость на себя. На свою беспомощность. На то, что он, наследник Малфоев, не смог защитить свою… подругу? Сестру по духу? Того единственного человека из его круга, кто никогда не пресмыкался, кто всегда отвечал ему уколом за укол, кто был настоящей. — Малфой, — голос Гермионы прозвучал хрипло, но твердо. Она не знала, как к нему обращаться сейчас. «Драко» казалось кощунством. — Нам… нам нужно что-то делать. Ее нельзя оставлять здесь. Так. Драко не обернулся. Он лишь слегка повернул голову, профиль его был резким и страшным в полумраке. — Оставьте, — его голос был низким, хриплым, как скрежет камней. — Я… позабочусь. Убирайтесь. «Позабочусь». В этом слове звучала не забота, а мрачная, неумолимая решимость. Обещание. Обещание, которое, Гермиона знала, будет исполнено с холодной, аристократической жестокостью. Обещание мести Розье, обету, всему этому проклятому миру чистых кровей, который довел Пэнси до этого. — Есть письмо, — Гермиона коснулась кармана. — Для меня, тебя и… для него. — Она кивнула в сторону Тео, который все еще не двигался. — И кольцо… ее кольцо… — Возьми письмо, — отрезал Драко, все так же глядя в снег. — Кольцо… пусть он сам решит. А теперь иди. Позови… позовите Дамблдора. И мадам Помфри. Скажи… скажи, что произошел несчастный случай. Магический эксперимент. Что угодно. Но не правду. Не эту правду. Пока. Гермиона кивнула. Она поняла. Правда об обете, о самоубийстве из-за принудительного брака… это взорвало бы и без того хрупкий мир в Хогвартсе накануне войны. Это бросило бы тень на Дом Розье, но и на память о Пэнси легла бы печать скандала. Драко защищал ее и в смерти. Холодным, расчетливым способом Малфоев. Она бросила последний взгляд на Тео, сжавшегося у кровати, и на неподвижную фигуру Драко в дверях. Два полюса горя: одно – открытое, раздавленное; другое – закованное в лед, готовое взорваться. Гермиона вышла в метель, снег тут же залепил ей лицо. Она побежала к замку, чувствуя, как письмо в кармане жжет ей кожу, а в ушах стоит последний хрип Пэнси и тихий, безутешный стон Тео.

***

Тео не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Холод хижины проникал сквозь мантию, но он его не чувствовал. Внутри горел ледяной ад. Он поднял голову. Его щека была мокрой от слез и… крови Пэнси. Он посмотрел на нее. На ее лицо. Теперь, когда первый шок немного отступил, его охватила странная, почти кощунственная нежность. Он осторожно, дрожащими пальцами, отодвинул прядь темных волос с ее изрезанного виска. Кожа была холодной. Окончательно холодной. Его взгляд упал на ее руку. На безымянный палец. На серебряное кольцо. Его подарок. Символ их мимолетного, украденного у судьбы «настоящего». Оно выглядело таким крошечным и беззащитным на фоне ужаса, что его окружало. Таким… ненужным теперь. Он осторожно взял ее руку. Пальцы ее были гибкими, но безжизненными. Он снял кольцо. Оно было теплым от ее кожи, но эта теплота была обманчивой. Он сжал его в кулаке, ощущая металл впиваться в ладонь. Боль была слабой, ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Шаги. Тяжелые, мерные. Драко подошел к кровати. Он смотрел на Пэнси, и в его серых глазах не было ни слез, ни истерики. Только бесконечная, иссушающая пустота и где-то в глубине – тлеющие угли нечеловеческой ярости. — Дамблдор и Помфри скоро будут, — произнес он ровно, голос звучал чужим. — Сказали… несчастный случай. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по цепям, по ранам, по лицу Пэнси. — Эти цепи… их нужно убрать. Ее… ее нужно освободить. Тео кивнул, не в силах говорить. Драко достал палочку. Его движения были точными, без колебаний. Небольшое заклинание – и тяжелые магические замки на наручниках щелкнули, цепи ослабли. Драко аккуратно, с какой-то почтительной бережностью, снял их с ее запястий и лодыжек. На коже остались красные, воспаленные полосы и синяки – последние следы ее добровольного плена. — Кольцо, — тихо сказал Тео, разжимая кулак. Серебряное колечко лежало у него на ладони. — Ты… ты хочешь его? Или… Драко посмотрел на кольцо. Потом на лицо Пэнси. Потом снова на кольцо. В его глазах что-то дрогнуло. — Оставь его себе. На память. Или отдай Грейнджер. Решай сам, но сними с нее следы этого. — Он кивнул на раны, на кровь. — Помфри не должна видеть все. Не сразу. Тео понял. Они должны были подготовить ее тело. Скрыть самые страшные следы пытки обетом. Сделать так, чтобы «несчастный случай» выглядел правдоподобно. Это было кощунством. Но это было необходимостью. Последней ложью во имя ее покоя. Он кивнул. Взял край простыни, стараясь не смотреть на ее лицо, и начал осторожно стирать засохшую кровь с ее рук, с шеи. Драко тем временем магическим путем устранял самые явные порезы на лице, те, что не были скрыты одеждой. Он работал молча, сосредоточенно, как хирург. Но каждый раз, когда его палочка касалась ее холодной кожи, рука его едва заметно дрожала. Когда шаги и голоса послышались снаружи (Дамблдор, Помфри, Гермиона и кто-то еще), Драко сделал последний взмах палочкой. Цепи исчезли. Самые страшные раны на открытых участках тела были залечены или замаскированы под менее ужасные повреждения. Пэнси лежала на кровати, все еще бледная, все еще израненная, но теперь это могло сойти за последствия взрыва или неудачного заклинания. Только выражение ее лица – то самое странное спокойствие, смешанное с последней тенью боли – выдавало, что смерть была иной. Более страшной и осознанной. Драко отступил на шаг, его лицо снова стало бесстрастной маской. Тео встал на ноги, спрятав окровавленную простыню за спину. В руке он сжимал серебряное кольцо, впившееся острым краем в ладонь. Он встретил взгляд Альбуса Дамблдора. Мудрые, проницательные глаза старого волшебника скользнули по нему, по Драко, по телу Пэнси. В них не было шока. Была глубокая, бездонная печаль и… понимание. Понимание того, что никакой «несчастный случай» не объяснит этой тишины, этой боли в глазах Тео, этой ледяной ярости в позе Драко. — Мадам Помфри, — тихо сказал Дамблдор, — пожалуйста. Пожилая медсестра кивнула, ее лицо было суровым и скорбным. Она подошла к кровати, наклонилась над Пэнси. Гермиона стояла у двери, ее лицо было мокрым от слез, а в руке она сжимала письмо. Тео закрыл глаза. Внутри него снова поднялась волна невыносимой боли. Он услышал тихий, сдавленный вздох мадам Помфри. Услышал, как Драко резко развернулся и вышел из хижины, хлопнув дверью так, что стены задрожали, услышал завывание ветра в метели. Он сжал кольцо снова, чувствуя, как металл впивается в кожу. Боль была реальной. Единственно реальной вещью в этом рухнувшем мире. Боль и память о ее губах в последнем поцелуе. Обещание, которое они не смогли сдержать. И тихий шепот, застывший на ее окровавленных устах: «Люблю». Снег за окном падал, засыпая хижину, озеро, весь мир. Засыпая Пэнси Паркинсон. Засыпая часть их самих. И только серебряное колечко в руке Тео, холодное и острое, напоминало о том, что под снегом всегда остаются угли. Угли боли. Угли ярости. И угли той самой, невысказанной вслух, любви.