Второй шанс

—Нет, поставь туда бутылку! — Салат отнеси на угол! — Джеймс, не мельтеши! Голоса собравшихся смешались в один громкий звук, который резал по ушам, но контекст осознать было легче легкого. Гермиона судорожно выдыхает, оглядываясь по сторонам и хмыкает. Всё вокруг вдруг сделали вид, что ничего не было: Астория командует Теодору и Блейзу куда ставить тарелки, Элис и Элайза бегают за Джеймсом, который пытается спрятаться за Гарри, а последний и во все словно не замечает Гермиону. Эффект неожиданности спадает, но сердце колотиться все также. Если взгляд задерживается дольше секунды где-то, то перед ним сразу же всплывает ошарашенный вид Паркинсон. Такой яркий, что кажется не настоящим. — Прости. — Из потока мыслей и чувств её вырывает голос Гарри. — Что? — Моргает та, поднимая взгляд. — Мне стоило предупредить, что она будет здесь. — Гарри тяжело вздохнул. — Я не думал, что будет...такая реакция. — Все хорошо. — Ответ слишком быстрый и Гермиона кусает язык, когда Гарри смотрит на неё. — Я..это действительно было неожиданно, правда. Почему ты не сказал, что спрятал их? Помог? Ему...ей? — Я боялся, что не поймёте. — Поттер жмёт плечами и оборачивается на остальных. Астория спорит с Теодором, а Блейз окружив себя детьми принялся показывать фокусы. — Они ведь были такими же как и мы. Детьми, которых использовали в своей войне. Гермиона судорожно выдыхает, упираясь лбом в плечо Гарри и поджимает губы. Мысли в очередной раз вернулись к темным коридорам, где они с Пэнси прятались, прижимаясь друг к другу. К Выручай комнате с теплым камином и смехом, к заброшенному кабинету, который сотрясался от криков, когда они ругались и так по кругу. Они никогда не говорил, что между ними и только сейчас ощущается, что это было большой ошибкой. Хотя, кажется у них и не было просто времени, чтобы обсудить что-то. — Зачем ты привез меня сюда? — Гермиона отстроняется, внимательно заглядывая в глаза Гарри. — Потому что ты заслуживаешь счастья. Да, Рон хороший и замечательный даже, но ты ведь его не любишь. — Просто отвечает тот. — Мы с Джинни развелись по этой же причине. Поторопились с решением и это едва не привел к краху всего, благо мы вовремя смогли поговорить. Гермиона нахмурилась, цепляясь за его откровенность о разводе с Джинни. Он впервые дал хоть какую-то информацию об этом, и она в миг забыла о терзавших её чувствах, полностью сосредоточившись на лучшем друге. — Погоди... ты имеешь в виду, что...? — её голос дрогнул, внезапно осознавая масштаб того, что он скрывал все эти месяцы. — Что мы с Джинни были влюблены в школе, а эмоции от войны и страх стал топливом для наших отношений, но не более того, — Гарри пожал плечами, его взгляд мягко следил за сыном. Джеймс пытался повторить фокус Блейза, и хотя у него ничего не вышло, Поттер смотрел на него с такой нежностью, что у Гермионы сжалось сердце. — У нас есть прекрасный сын, но когда в мире наступило спокойствие и смерть больше не дышит в затылок, становится очевидно, что друзьями нам быть куда легче, чем супругами. Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела не боль, а странное облегчение — как будто он наконец-то снял с себя тяжёлый груз. — Мы пытались, Гермиона. Искренне пытались. Но некоторые вещи просто... не складываются. Как пазл, детали которого вроде бы подходят, но картина всё равно не та. — Он тихо вздохнул. — И знаешь, что самое удивительное? Мы стали ближе после развода. Лучшими родителями для Джеймса. Лучшими друзьями. Иногда нужно отпустить, чтобы обрести что-то настоящее. Гермиона молчала, переваривая его слова. Она смотрела на своих дочерей, что пытались помочь Джеймсу провернуть фокус, на Забини, что сидел на одном колене напротив них не боясь испачкать брюки в траве, на Асторию и Тео, что хихикали, явно подшучивая над их другом. И вдруг что-то кольнуло, так сильно, что Гермиона резко выдохнула. Осознание слов было как удар подых и разбивал идеальную картинку мира. Он говорил не только о себе с Джинни. Он говорил и о них тоже. — Опять учишь детей глупостям, Забини. — Драко выходит во двор, а за ним Пэнси, которая тут же озаряется улыбкой при виде Тео и Астории и бросается обнимать их. — Всего-то показываю, как обчистить твой кошелёк, — в тон отвечает Забини и поднимается, с лёгкой ухмылкой. — А тебе лишь бы деньги, — фыркает Паркинсон, но всё же обнимает и его, коротко и по-дружески. Гермиона и Гарри всё ещё стоят в сторонке, наблюдая за этой сценой. Пэнси поворачивается, бросает какую-то шутку в сторону Гарри — что-то знакомое, из их общего прошлого, от чего он невольно улыбается, — а затем обнимает и его. Легко, без напряжения, как делала это тысячу раз раньше. А Гермиона просто стоит. Смотрит на неё, как на ожившую статую, и даже не пытается разобраться в вихре чувств, кружащемся внутри. Всё смешивается в одно — боль, ностальгия, обида, любопытство. Пэнси, как всегда, выглядит безупречно: чёрная юбка, идеально сидящая рубашка с галстуком, лёгкий, но выразительный макияж. И эти короткие чёрные волосы, которые она так отчаянно коротко остригла после войны... Всё в ней кричит о той Пэнси, которую она знала — самоуверенной, язвительной, неуязвимой. Хочется сбежать. Потому что это неправильно. Нелепо. Глупо — стоять здесь и чувствовать, как что-то старое и знакомое шевелится внутри. Но ещё больше хочется остаться. Сделать шаг вперёд. Коснуться её рукава — просто чтобы убедиться, что это не мираж. Посмотреть поближе в эти знакомые глаза и найти в них ответ на вопрос, который она боялась задать все эти годы. — Ладно, все за стол!! — Астория хлопает в ладоши, привлекая внимание каждого, и начинает расставлять всех по местам с лёгкостью опытного режиссёра. Паркинсон не смотрит на неё, а Гермиона не смотрит в ответ. Они словно две параллельные линии, разделённые шириной стола. На одной стороне устраиваются Астория, Гарри, Драко и Пэнси — их группа кажется единым монолитом, сплетённым из общих шуток и взглядов. На противоположной — Гермиона, Тео и Забини. Дети, решив, что ужин взрослых им не по душе, строят милые рожицы и, получив разрешение, тут же срываются с мест, прихватив с тарелок пару пирожков. Их смех приглушаются, когда они оказываются на другом конце двора образуя свой маленький мир. Беседку накрывает неловкое молчание, пока все рассаживаются и пробуют приготовленные блюда. Несколько минут слышен лишь звон приборов и приглушённые разговоры детей. Тишину прерывает Теодор — он встаёт, берёт бутылку выдержанного виски и разливает по стаканам для себя, Драко, Забини и Гарри. Астория выбирает бутылку гранатового вина, чей терпкий аромат тут же смешивается с запахом еды. Их движения отточены, привычны — словно они проделывали это десятки раз. Гермиона ловит себя на мысли: Как часто они так собираются? Без нас? — Что будешь? — Астория кивает на ряд бутылок, обращаясь к Гермионе. —Виски, — та отвечает не задумываясь, и в беседке на секунду замирают. —Смотрю, заучка любит удивлять, — с ухмылкой бросает Блейз, перехватывая взгляд Драко. —Она просто имеет вкус, в отличие от тебя, — парирует Тео, наливая ей золотистую жидкость. —Или же она планирует оставить тебя без выпивки, — вторит Гарри, и Нотт тут же прижимает бутылку к груди, с подозрением глядя на Гермиону. —Ты же не собираешься выпить всё? — он почти надувается, изображая обиду. —Нет, возможно, оставлю тебе глоток, — реплика Гермионы вызывает взрыв смеха вокруг стола. Она сама с трудом сдерживает улыбку, сохраняя невозмутимое выражение лица. Лёд окончательно тронулся с тихим, почти не слышным звоном бокалов, наполненных выдержанным виски и прохладным вином. Беседка, залитая теплым светом фонарей погрузилась в густой, насыщенный водоворот разговоров. Их уже невозможно было перебить ни сочными ростбифами с розмарином, ни тающими во рту миниатюрными пирожными, ни даже самым изысканным алкоголем — слова лились рекой, перекрывая друг друга и смешиваясь с приглушённым смехом. Первый тост предложил сам Драко, поднявшись с места с таким видом, словно он был на трибуне и собрался вещать о чём-то невероятно важном для всего магического сообщества. — Итак! — его голос прозвучал громко и чётко, перекрывая общий гул. — Предлагаю выпить за неожиданное появление мисс «Я-самая-умная-здесь» Гермионы в нашем тесном, я бы даже сказал, затворническом кругу. — Малфой прокашлялся,когда волна смеха и возмущённых возгласов накрыла беседку. —Пусть её присутствие внесёт толику здравого смысла и хоть как-то разбавит это сборище неудавшихся пожирателей и маггловских недотеп! Хрусталь звенел, сталкиваясь с лёгкой неловкостью, но тост был принят с одобрительным гулом и покачиванием бокалов. —О, здравый смысл! — тут же подхватил Теодор, с театральным вздохом вращая в руках опустевший бокал. — Именно его мне и не хватало, когда я пытался объяснить маггловскому «эйчару», что моё «высшее образование» заключается в искусстве трансфигурации, а «опыт работы» — в успешном уклонении от заклятий в коридорах Хогвартса. Он предложил мне должность... разносчика кофе. Со «ставкой выше минимальной». И я всерьез задумался, знаете ли! —А ты бы справился, Нотт! — тут же вставил Забини, едва увернувшись от пинка Тео под столом. — Только представьте: он в белом фартучке, с подносом и палочкой, которая вместо сахара сыплет в капучино блёстки! Но нет, наш дебют был куда громче. Мы с этими двумя идиотами устроили дебош в супермаркете, приняв точилку для ножей за артефакт Тёмного Лорда. Драко даже палочку навёл, крича: «Это ловушка! Она жужжит и испускает злой умысел!». Совершенно забыв, что магии у него уже не было. — Не смейся, Блейз, — с лёгким укором сказала Астория, ловко перехватывая у Драко салфетку, которую тот явно собирался скатать в шарик и запустить в Забини. — Мой «идиот» до сих пор вздрагивает, когда видит миксер. Он у меня с характером сложнее, чем квидичная тактика. Один день — солнечно и прекрасно, другой — ходит по дому, как громовая туча, и ворчит на всё: от сорта чая до политики магловского мира. Но... — Она не стала продолжать, но её взгляд, полный нежности и обожания, сказал всё за нее. — Я пытался им помочь, но это было то ещё веселье, — не удержался Гарри, отставляя свой стакан. — Ты бы видела, с каким каменным лицом Тео и Пэнси учились обращаться с маггловской плитой! Это был шедевр. — Поттер! — Практически в унисон зашипели на него упомянутые «ученики», что вызвало новый взрыв хохота. —ООО! Это было невероятное зрелище! — с неподдельным восторгом поддакнул Малфой, наклонясь к Гермионе так близко, будто собирался поведать ей величайшую тайну всего их рода. — Пэнси пыталась зажечь конфорку минут десять, совершенно игнорируя мои попытки ей объяснить что-то. А когда пламя всё же вспыхнуло, она отпрыгнула, как от армии инферналов! — Твои объяснения помогли бы мне лишь спалить твой дом, Драко, — парировала Паркинсон, с вызывающим видом показывая ему язык. Её голос звучал насмешливо, но в нём слышались остатки былой обиды на беспомощность. Сердце Гермионы неожиданно ёкнуло, когда её собственный смех — короткий, искренний, вырвавшийся вопреки воле — слился со смехом Тео и Гарри. Она ловила каждое слово их перепалок, впитывала истории о жизни в новом, чужом и таком неуютном мире, и по крупицам выдавала свои. В воздухе витал негласный договор молчания, хрупкий, как паутина: никто не упоминал тот факт, что Гермиона носит фамилию Уизли. До тех пор, пока Забини, увлечённый общим порывом ностальгии, не вбросил его имя, вспоминая их школьные годы. «А помните, как Уизли...» — начал он, и сразу же осёкся, уловив смену атмосферы. И всё. Мгновенное, леденящее напряжение, тяжёлое и густое, как сироп, накрыло беседку. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной. Её взгляд, предательский и невольный, метнулся через стол и столкнулся с остекленевшим, намеренно пустым взглядом Пэнси. Та замерла, сжав пальцами край бокала так, что костяшки побелели. Они обе старательно делали вид, что не замечают друг друга, но теперь это напряжение висело между ними плотной, дрожащей завесой, которую, казалось, можно было потрогать и ощутить её колючее электричество. К счастью, Астория, с её почти сверхъестественной социальной чуткостью, мягко и уверенно подхватила нить. —О, это напомнило мне тот нелепый случай, когда Драко впервые попробовал завести газонокосилку! — воскликнула она, и её голос, словно солнечный луч, пробился сквозь нависшую тучу. — Он прочитал инструкцию от корки до корки, но так и не понял, что нужно дернуть за тот самый шнурок... Губы Гермионы дрогнули в благодарной, хоть и дрожащей улыбке. Облегчение, внезапное и всепоглощающее, волной прокатилось по телу, заставив её сделать глубокий, неровный вдох. Она едва слышно, почти беззвучно, прошептала в сторону Астории "спасибо". Та лишь чуть заметно кивнула, быстрый, почти незаметный жест понимания. А затем её глаза, полные нежной печали и какой-то всепонимающей мудрости, метнулись в сторону Паркинсон, и она снова покачала головой — едва уловимо, с лёгким укором. Это длилось всего миг, но Гермиона его поймала. И в её глазах, когда она встретилась взглядом с Асторией, читался уже откровенный, животный страх — больший, чем когда-либо прежде. Страх быть понятой. Страх того, что её тайная боль, её незаживающая рана, выставлена на всеобщее обозрение. И всепоглощающий, парализующий страх перед тем, что будет дальше. Перед тем, что однажды эта хрупкая паутина молчания порвётся, и всё выйдет наружу. —Мама! — Элис ворвалась в их напряжённый, взрослый мир как свежий ураган, разрывая своим звонким голосом тяжёлую пелену невысказанного. Все взгляды, мгновение назад полные скрытых смыслов и напряжения, разом обратились к ней. — Смотри!!! — восторженно выдохнула девочка, с гордым видом протягивая ладошки, сложенные лодочкой. В них что-то шевелилось. — Ух... ты... — голос Гермионы дрогнул, она заставила себя криво улыбнуться, сосредоточившись на дочери. Её сердце всё ещё бешено колотилось, но она сделала глубокий вдох, заставляя дрожь в руках утихнуть. Она наклонилась, разглядывая неуклюжего зелёного жука, перебирающего лапками в маленьких, испачканных землёй ладошках. — Милая, а зачем тебе это? Он же, наверное, хочет домой, к своей семье. — Это счастливый жук! — тут же торжественно сообщила подоспевшая Элайза, её глаза сияли неподдельной верой в эту магию — пусть и не волшебную, а совсем иную, детскую. — Он зелёный! — как из-под земли возник Джеймс, вытирая рукавом испачканный в траве подбородок. — Элис поймала его сама. А значит, она может загадать желание! И оно обязательно сбудется! В голосе мальчика звучала такая непоколебимая уверенность, такой знакомый, до боли родной отголосок их — Гарри и Джинни, — что у Гермионы ёкнуло сердце, сжавшись в комок внезапной, острой ностальгии. Он был чертовски сильно похож на них обоих: такие же ярко-зелёные глаза, как у отца, полные того же упрямого огня, и такие же рыжие, непослушные вихры, как у матери, которые, казалось, жили собственной жизнью, не подчиняясь ни гравитации, ни расчёске. — Надо же, — её улыбка стала чуть теплее, естественнее. Она потянулась за салфеткой со стола, её движения были немного механическими. — Тогда давай загадаем желание, и пойдём отпустим твой драгоценный трофей на свободу. Хорошо? Чтобы и он мог своё загадать. — Давай! Загадывай! — хором подхватили Элайза и Джеймс, окружая Элис плотным, взволнованным кольцом. Элис на мгновение зажмурилась, её личико стало серьёзным и сосредоточенным. В тишине, повисшей над беседкой, был слышен лишь трепет крылышек насекомого. Гермиона наблюдала за дочерью, и это простое, чистое действо наконец прогнало прочь остатки леденящего страха. Пусть ненадолго. — Всё! — с торжествующей улыбкой протянула девочка, аккуратно вкладывая шевелящегося пленника в подставленную салфетку. Её глаза сияли безграничной верой в то, что волшебство уже свершилось. Элайза и Джеймс тут же накинулись на Элис, заключив её в шумные, восторженные объятия, создав живой, трепетный кружок детской солидарности. — Что же ты загадала, милая? — мягко спросила Гермиона, её голос дрогнул, пока она заворачивала жука в белую ткань, стараясь сделать это бережно, и почти инстинктивно передала свёрток Астории, которая присоединилась к ним помогая. —Чтобы мама была рядом. И не плакала по ночам. —Ответ прозвучал тихо, почти шёпотом, но он ударил Гермиону в самое сердце с силой обжигающего ледяного ветра. Элис опустила голову, её маленькие плечики сгорбились, а пухлая нижняя губа предательски задрожала. Гермиона ощутила, как у неё перехватило дыхание. Словно гигантская, разросшаяся до небес дыра вины перед собственными детьми в миг выбила весь воздух из её лёгких, оставив внутри лишь леденящую, оглушительную пустоту. Внутренняя сторона щеки была до крови искусана — единственный способ сдержать подступающие рыдания. — Ох, Элис... — это был не голос, а сдавленный, надорванный стон. Гермиона судорожно выдохнула и, почти падая, притянула дочь к себе, вжимая в объятия так сильно, словно пыталась защитить её от всего мира, от самой себя. К ним тут же прильнула Элайза, обнимая младшую сестру и мать, словно чувствала. Гарри, его собственное лицо стало резко серьёзным, тут же поманил к себе Джеймса, мягко, но настойчиво отводя его в сторону. Они встали рядом, молчаливым барьером, создавая живое пространство в этом внезапно обрушившемся на всех море сдержанных слёз и вины. Все взгляды за столом были прикованы к этой странной, щемящей сцене, но никто не решался нарушить её хрупкую границу. — Пойдем, приведем вас в порядок, — проговорила Гермиона, и её голос прозвучал удивительно ровно, словно она натянула на себя невидимый плащ спокойствия. Она отстронилась, аккуратно поправляя спутавшиеся рыжие волосы Элайзы, и подарила дочерям небольшую, дрожащую на углах, но твёрдую улыбку. Девочки лишь молча кивнули, их маленькие ладони тут же вцепились в пальцы матери с такой силой, будто боялись, что она растворится в воздухе. — Я тоже пойду! — вызвался Джеймс, вырываясь из-под руки отца. В его зелёных глазах читалась не детская тревога — он чувствовал, что что-то не так, и инстинктивно рвался быть рядом, чтобы защищать. Гермиона кивнула, одним движением прерывая Гарри, который уже открыл рот, чтобы оставить сына. Её взгляд был красноречивее любых слов: пусть идет. — Ванная на втором этаже, первая дверь слева, — тихо, но чётко подсказала Астория, кивая в сторону распахнутых дверей дома. Её улыбка была ободряющей и полной понимания. — Мы быстро, — пообещала Гермиона уже на ходу, не оглядываясь, и буквально растворилась в полумраке коридора. Стоило Гермионе скрыться за дверью, как резкий скрип отодвигаемого стула привлёк всеобщее внимание. Пэнси вскочила с места с такой стремительностью, что на её обычно бесстрастном лице застыла комичная, почти детская растерянность. Она выглядела так, словно её подняли на пружине. Драко медленно повернул голову в её сторону, внимательно изучая девушку с лёгким, подозрительным прищуром. Его брови поползли вверх. — Что? — фыркнула Пэнси, отводя взгляд. Её пальцы нервно перебирали складки юбки. — Я просто хочу тех дурацких сэндвичей, которые готовит Гарри. С майонезом и этими... солёными огурцами. Она вызывающе пожала плечами и громко фыркнула, пытаясь придать своему голосу надменность, но вышло лишь неестественно-напряжённо. Под прицелом нескольких пар изучающих глаз она, высоко подняв подбородок, также направилась к дому. —Надеюсь, они там хотя бы не разнесут весь дом, — произнесла она, и в её голосе звучала не шутка, а искренняя тревога. — Им уже давно не шестнадцать, дорогая, — хмыкнул Драко, но его пальцы беспокойно забарабанили по столешнице. — Ага, а ведут себя так, словно им всем по четырнадцать, — парировал Тео, с преувеличенным безразличием накладывая себе в тарелку очередную порцию салата. — В любом случае, не думаю, что нам стоит сейчас туда заходить, — Гарри выдавил напряжённую улыбку, опускаясь на свой стул. Он провёл рукой по волосам. — Рано или поздно это должно было произойти. Лучше сейчас, чем никогда. — Не думаю, что ты хотел бы, чтобы твой сын научился ругаться матом раньше, чем выучит все буквы алфавита, — язвительно ухмыльнулся Забини, наблюдая, как лицо Гарри медленно бледнеет, а на нём появляется самый что ни на есть испуганный взгляд. — Так вот каким лозунгом ты руководстволася, когда притащил её сюда. — Драко хмурится, смотря на Гарри. — О боже. — Судорожно выдыхает Астория и допивает остатки вина. Ванная комната была просторной, ослепительно белой, отчего даже слезились глаза, но идеально, до стерильности, чистой. Джеймс и Элайза наперебой выпаливали истории о своих приключениях, пока Гермиона, стоя на коленях, влажным полотенцем счищала с их лиц и рук следы зелёного «счастья». Её попытки уговорить их не рыться в земле в поисках новых жуков натыкались на непробиваемую стену детского упрямства. — Но ма-а-ам, — тянула Элайза — мы же тоже хотим загадать желание! Чтобы папа купил нам такого же дракона! — И чтобы сладости не заканчивались! — добавил Джеймс, глядя на свою тётю. Качая головой, Гермиона хоть и была недовольна перспективой вечно стирать землю с детских одежд, но не могла сдержать тёплой, сокрушённой улыбки, слушая их взволнованный щебет. В это время Паркинсон прижималась к холодной стене в полумраке коридора, словно тень, пытаясь раствориться в ней. Грудь её медленно и тяжело поднималась — она сознательно контролировала дыхание, стараясь заглушить внутренний ураган, который бушевал у неё внутри, смешивая страх, гнев и давнюю, ноющую боль. Снаружи же её лицо оставалось ледяной, непроницаемой маской. — Ой! — взвизгнула Элайза, когда Паркинсон решительно вышла из угла, встав в проёме дверей. — Тётя Пэн! — радостно воскликнул Джеймс, махнув ей рукой, всё ещё липкой от травы. Гермиона и Элис, привлечённые возгласом, непонимающе нахмурились увидев Паркинсон. Гермиона вздрогнула, а пальцы непроизвольно сжали полотенце. — Что ты тут делаешь? — спросила она, поджимая губы и смерив Пэнси изучающим, настороженным взглядом. — Мне нужна ванная, — парировала Паркинсон, и её голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, почти плоским, лишённым всяких эмоций тоном. Только её пальцы, спрятанные за спиной, судорожно сжались в кулаки, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. — Минуту, — отрезала Гермиона, чувствуя, как под пристальным, колючим взглядом зелёных глаз Пэнси у неё спина покрывается мурашками. Она быстрее, почти торопливо, доделала то, что начала, вытирая ладони Джеймса. Её движения стали резкими, угловатыми. — Спасибо! — хором, не чувствуя напряжения, крикнули дети и, как ураган, кинулись прочь из ванной, на прощание махнув Паркинсон. Когда топот детских ног затих внизу, в доме воцарилась оглушительная, давящая тишина. Гермиона сделала робкий шаг к выходу, но Пэнси, быстрая и точная, как змея, встала в проём, буквально пригвождая её к месту своим взглядом и самой позой. — Тебе нужна была ванная, — голос Гермионы против воли дрогнул, выдав её. Внутри у неё всё в миг натянулось, как струны у гитары, готовые лопнуть от одного неверного прикосновения. — Да, — легко, почти игриво согласилась Пэнси и сделала шаг вперёд, в пространство комнаты. Её губы тронула насмешливая ухмылка, когда Гермиона рефлекторно отпрянула назад, к раковине. — А ещё я подумала, что нам давно пора поговорить. — В ванной? — Гермиона фыркнула, пытаясь вложить в свой голос как можно больше скепсиса, но он звучал слабо и неестественно. — Да и о чём, собственно, говорить? — Хочешь, можем спуститься вниз, — Пэнси сделала небольшой театральный жест рукой в сторону лестницы, — и на глазах у всех наших общих друзей начать подробно обсуждать всё, что происходило между нами все эти долгие годы. Я не против. — Она хмыкнула, пристроившись плечом к косяку двери и скрестив руки на груди в позе полного, вызывающего контроля. — Между нами ничего не было. Слова сорвались с губ Гермионы неожиданно легко и быстро, словно она долго репетировала эту фразу в голове, вытачивая её до идеальной остроты. Но эффект оказался сокрушительным для них обеих. Они прозвучали как пощёчина, отозвавшись резкой, физической болью под рёбрами — у каждой своей собственной. Пальцы Паркинсон с такой силой впились в собственное предплечье, что её ногти даже через ткань рубашки должны были оставить красные, гневные полосы. Её лицо на мгновение исказилось гримасой чистой, незамутнённой боли, прежде чем снова застыло в ледяной маске. Гермиона опустила глаза, ощущая во рту сухой, металлический привкус лжи и страха, что смешивался с кровью от искусанной изнутри щеки. Напряжение накрыло их удушающей петлёй, а тишина в стерильно-белой комнате звенела в ушах, как набат после взрыва. — Действительно так думаешь? — тихо, почти шёпотом, нарушила тишину Пэнси. Она подняла взгляд на Гермиону, и в её зелёных глазах не было ни злости, ни насмешки. Только усталая, выжженная дотла правда. Это был не вызов. Это был последний, отчаянный вопрос, висящий на тонкой нити. Гермиона судорожно выдыхает, делая ещё один шаг назад, пока её поясница не упирается в холодный край умывальника. Пальцы впиваются в гладкую поверхность раковины, пытаясь найти точку опоры в мире, который внезапно закружился и поплыл. Она не отвечает, не может ответить — слова застревают в горле комом, состоящим из страха, вины и чего-то ещё, старого и запретного. Внутри всё переворачивается, сжимается в тугой, болезненный комок, царапается о рёбра обломками невысказанного. Тот самый правильный, выстроенный по линейке мир, где она всё это время существовала — с мужем, детьми, работой, — даёт трещину, рассыпается на осколки под пристальным, безжалостным взглядом Паркинсон. — Мы никогда не обсуждали это, — наконец вырывается у Гермионы, и внезапно всё становится лёгким, а слова — будто прорывают плотину, вырываясь наружу стремительным, неудержимым потоком. — Ты и я... мы просто были. Мы не говорили, не давали обещаний. Мы просто находили утешение друг в друге. Прятались от всего этого безумного мира и пытались дышать не этим проклятым воздухом с примесью страха и пепла, а чем-то... чистым. Свободным. Она судорожно выдыхает, разворачивается к зеркалу и с силой вцепляется пальцами в собственные волосы, словно пытаясь вырвать из головы навязчивые мысли. В этот миг кажется, что она забыла о присутствии Пэнси, говоря с самым строгим своим судьёй — с собой. — Ты приняла Тёмную метку ради чего бы то не было. А я осталась с ними — с Гарри, Роном... Мы сделали свой выбор. Мы ничего не должны друг другу. — Она упирается руками в холодный умывальник, её плечи напряжены, и поднимает взгляд на своё отражение. На девушку с усталыми глазами и идеальной, нарисованной жизнью. — Но ты... ты пробралась мне в голову. В душу. В сердце. А потом выбрала его и перешла на ту сторону. И теперь ты не выходишь из моих мыслей, пока я не задушу их работой, детьми, чем угодно! У меня есть всё, о чём я когда-либо мечтала, но из-за тебя всё это кажется таким... ненастоящим. Картонным. Как будто я всё это время играла роль, а настоящая я осталась там, в тех тёмных коридорах, с тобой. — Гермиона. — Пэнси переступает порог. Она тяжело вздыхает, наблюдая, как девушка резко оборачивается к ней, словно пойманная на месте преступления. — Ты выглядишь ужасно, — её голос низкий, без намёка на насмешку. Просто констатация факта. — О, ну спасибо за твоё неизменное красноречие, Паркинсон, — фыркает Гермиона, отводя взгляд. — Всегда пожалуйста, — парирует Пэнси, делая ещё один осторожный шаг вглубь комнаты. Пространство между ними сжимается, наполняясь напряжением. — Серьёзно? Для тебя всё это было таким... простым и обыденным? Случайными встречами в тёмных углах? — её голос приобретает резкие, почти металлические нотки. — Тебе напомнить, кто был той, кто решил стереть все черты между «врагами» и начать эту... эту игру? Кто первый сорвал на мне злости? — Мне напомнить, кто тогда ходил по Хогвартсу и нагло соблазнял половину школы своими... своими... — Гермиона задыхается, когда злость, старая и едкая, накатывает на неё волной. Она резко машет рукой в сторону Пэнси, словно этот жест может передать то, что не могут подобрать слова. — Своим чем, Грейнджер? — Пэнси смягчает голос до шёпота, делая ещё один шаг. — Своим... нарядом! — выпаливает Гермиона и тут же вжимается спиной в холодный умывальник, словно пытаясь в него влиться. Её грудь тяжело и прерывисто вздымается, выдавая смесь ярости и смущения. Это прозвучало так по-детски глупо, что даже она сама на мгновение застывает в ужасе от произнесённого. — Я ведь говорила не о том, что происходило за закрытыми дверями кабинета или же ванной старосты, — Пэнси останавливается в шаге от Гермионы, внимательно разглядывая девушку перед собой, ловя каждое движение её глаз, каждую дрожь. — Неужели ты считаешь, что физическое влечение важнее того, что было до нашего первого поцелуя? Гермиона судорожно выдыхает, и воспоминание ударяет её с такой силой, что отзывается физической дрожью во всём теле. Память, словно в насмешку, напоминает о той ночи из-за чего злость на саму себя накатывает сильнее. —Это... это было давно, — выдыхает она, но голос предательски срывается. — И это ничего не меняло. Ни тогда, ни после. Ты выбрала свою сторону, а я свою. — Я выбрала выживание! — голос Пэнси впервые срывается на крик, в нём прорывается старая, незаживающая ярость. — А ты выбрала моральное превосходство и удобного мальчика, который даже не заметил, что ты сломана! Мы обе сделали свой выбор. Не притворяйся, что твой был лучше. — Выживания?! Удобного мальчика? — Гермиона с силой отталкивается от умывальника, сокращая расстояние между ними до минимума. Её глаза горят гневом. — Кто бы говорил об этом! Ты! Ты с первого курса носилась за Малфоем, как привязанная, вела себя как избалованная стерва и смотрела на всех свысока, как на муравьёв! — Серьёзно? — Паркинсон ядовито усмехается, её лицо искажается гримасой презрения. — Твой статус "гениальной заучки", кажется, был сильно преувеличен, если ты не видишь дальше собственного носа. Ты сама лезла в каждую щель, была затычкой в каждой бочке, везде своё умное слово вставить надо было... И... — Ой, ну простите, ваше величество, — Гермиона язвительно кланяется, её голос дрожит от ярости, — что мои умственные способности настолько подавляют ваше раздутое эго! Видимо, для вас думать — это уже преступление! — Да ты просто слишком высокого мнения о себе! — Пэнси в ярости тычет пальцем в плечо Гермионы, заставляя её отшатнуться. — Вот и суёшься, куда не просят, и думаешь, что всё и всех насквозь видишь! — Я хотя бы знаю своё место, а не пытаюсь показаться лучше, чем есть на самом деле! — Гермиона фыркает, с раздражением отмахиваясь от руки Паркинсон, как от назойливой мухи. — Думала, что лучше всех тут, а в итоге что? Что ты получила? — А в итоге что? — Пэнси повторяет её вопрос, и её голос внезапно становится тихим, почти беззвучным. Она судорожно выдыхает, и в её глазах вспыхивает что-то опасное и острое. — В итоге я всё также заставляю тебя дрожать. Заставляю думать обо мне, пока твой ненаглядный муженёк спит рядом с тобой? Как часто ты представляла меня вместо него? —Перегибаешь, Паркинсон, — голос Гермионы низкий, он дрожит на самой грани срыва. В нём слышится предупреждение. —Правда? — Пэнси мягко, почти ласково произносит это слово, и от этого оно звучит ещё страшнее. Ещё безжалостнее. Она наклоняется чуть ближе, и её дыхание касается щеки Гермионы. — А ты у нас нет? Никогда? Ни разу? Сама святость? Гермиона резко выдыхает, и её тело внезапно перестаёт подчиняться. Мышцы сжимаются в тугой комок, спина упирается в холодный фарфор раковины, не в силах отступить дальше. Запах — терпкий, пьянящий коктейль из дорогих духов с едкой, почти незаметной примесью сигарет — бьёт в нос, кружит голову и заставляет сердце бешено колотиться, вытесняя воздух из лёгких. Её разум словно погружается под воду: тяжёлой, мутной, беззвучной. Мысли расплываются, тонут, не в силах сложиться во что-то внятное. Остаётся только это — физическое, животное ощущение близости, острое и парализующее. И это молчание, эта неспособность вымолвить ни слова, ни звука в опровержение, говорит громче любых признаний. Пэнси медленно выпрямляется, ощущая вкус горечи — медной и острой — где-то на кончике языка. Она шумно выдыхает, делая шаг назад, и этот жест неестественно велик в тесном пространстве. Словно она расчищает коридор, давая Гермионе шанс сбежать. В голове обрывками мелькает мысль, что всё это было бессмысленно. Каждый шаг, каждое слово. Не стоило идти за ней по пятам. Не стоило надеяться, что под слоями идеальной жизни можно откопать что-то настоящее. Не стоило снова позволять себе тонуть в этом взгляде, в этом молчании, в этой старой, как мир, истории. Осознание того, что когда-то давно её собственные мысли — «это всего лишь игра, ничего больше» — были такой же насквозь лживой конструкцией, заставляет Паркинсон глухо, безрадостно рассмеяться. Звук получается коротким и обрывистым, как выстрел. Они будто поменялись местами. Теперь Гермиона пряталась, сжималась, скрывала свою бурю за маской отторжения. А Пэнси... Пэнси обнажила все свои эмоции, вывернула себя наизнанку, шептала о них на каждом углу собственной души и с такой вызывающей лёгкостью их приняла, что сейчас это казалось верхом абсурда. Тишина ванной комнаты нарушается лишь их тяжёлым, неровным дыханием, которое эхом отдаётся от кафельных стен. Словно они не здесь, а снова на той самой, продуваемой всеми ветрами астрономической башне. Паркинсон садится на холодный край ванны, её тело обмякает под тяжестью собственных мыслей. Она упирается локтями в колени и запускает пальцы в чёрные волосы, с силой вдавливая кончики в кожу головы. Прикрывая глаза, она медленно, беззвучно шепчет счёт — один, два, три... — пытаясь загнать обратно в клетку вырвавшуюся на свободу панику. Она вздрагивает всем телом, слыша, как Гермиона делает шаг. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Пальцы инстинктивно царапают кожу, словно это боль может удержать её на месте, не дать ей сделать что-то глупое — оттолкнуть её или, что хуже, притянуть к себе. Время в миг замедляется, растягиваясь, как жвачка. Пэнси замирает в ожидании, каждый нерв напряжён до предела. Она чувствует на себе взгляд — тяжёлый, пронизывающий. Её карие глаза, кажется, прожигают её насквозь, читая каждую тайную мысль, каждую трещину на её душе. От этой невыносимой медлительности, от этого немого вопроса, висящего в воздухе, хочется закричать. — Идиотка. Внезапный шёпот Гермионы обжигает тишину. И прежде чем Пэнси успевает понять смысл сказанного, она уже подходит ближе. Удивлённые зелёные глаза утыкаются в грубую шерсть красного свитера, а плечи непроизвольно напрягаются, когда чужие — и в то же время до боли знакомые — ладони крепко обнимают её, прижимая к себе. В этот раз первый шаг делает Гермиона. Пальцы Пэнси нервно, почти отчаянно вцепляются в край её одежды, сминая ткань. Она тянет её ближе, прижимаясь лицом к свитеру, вдыхая знакомый запах — не духов, а просто нее, смешанный со стиральным порошком и весенним воздухом. И именно в этот самый момент, ровно как и когда-то давно все перестает существовать. Стираются друзья, семья, долг, последствия войны. Всё это превращается в далёкий, невнятный шум за стеклом. Важно лишь одно: тёплое дыхание на своей шее, дрожь в руках, держащих её, и безмолвная, всепоглощающая уверенность в том, что у них есть второй шанс.