Второй шанс

Гермиона сжимает кружку так, будто это единственный якорь в бушующем море. Горячий фарфор обжигает пальцы, но она не отпускает - физическая боль хоть как-то отвлекает от хаоса внутри. Гарри возится у плиты, нарочито громко звеня посудой, давая ей время собраться. Молчание между ними не неловкое, а скорее привычное - за годы дружбы они научились понимать друг друга без слов. "Шесть месяцев и четырнадцать дней", — мысленно отмечает она, наблюдая, как Гарри аккуратно режет сэндвичи на ровные треугольники - привычка, оставшаяся от Джинни. Странно видеть, как легко они перешли от супружества к дружбе. Слишком легко. Как будто их брак был лишь красивой оберткой для чего-то более хрупкого и настоящего. — Северус снова привез им эти ужасные французские конфеты? — Начинает она, когда Гарри садиться напротив. Воспоминания о дочерях - единственное, что еще способно вызвать настоящую улыбку. — Естественно. — Гарри усмехается и его взгляд смягчается. — Маленький дементор заставил Джинни скупить полкондитерской. И притащил новые игрушки — теперь у меня в гостиной поселился механический дракон, изрыгающий искры. — Он оживляется, рассказывая о сыне. — Да, Рон тоже говорил о приезде Джинни. — Гермиона кивнула, делая глоток чая. — Когда у неё матч? — Через неделю, но она ещё дня два дома, а после привезет Северуса ко мне и уедет. — Гарри кивает, откусывая кусок сэндвича. — Надо свериться с расписанием. — Гермиона отодвигает чашку, тянется к еде, но ее пальцы слегка дрожат. — В прошлый раз из-за этих чертовых поправок вообще ничего не видела. — Ты в последнее время много чего пропускаешь, Миона. — Голос Гарри мягкий, но Гермиона ощущает, как эти слова царапают сердце, оставляя кровавые раны. — Я...вся эта подготовка к посту и работа. — Заминка не ускальзяает от Гарри, но он молчит, смотрит внимательно, так словно в душу и Гермиону вновь накрывает желание сбежать. Ощущение того, что её лучший друг знает что-то сокровенное — пугает. — Рон говорил, что ты практически не появляешься дома. Девочки скучают. — Продолжает давить он. — Избегаешь встреч. Твои глаза постоянно красные, а синяки под ними наводят на мысли, что ты не спишь. Что с тобой? Гермиона замирает. В ушах — звон. В горле — ком. В груди — пустота, которая давно уже стала привычной. Молчание растягивается между ними, живое и тяжелое. Гарри не торопит, не перебивает — он просто ждет, и в этой тишине Гермиона слышит собственное сердце, бьющееся так громко, что кажется, его эхо отражается от стен. Ее мысли — это ураган, где каждая крупица правды сталкивается с горой лжи, которую она так тщательно выстраивала годами. Хочется выговориться — выплеснуть все, что копилось все эти годы, все эти месяцы, все эти бессонные ночи. Но одновременно с этим хочется сжаться в комок и исчезнуть — чтобы никто и никогда не узнал, что внутри неё. Хочется вскочить и сбежать — броситься вон из этой кухни, из этого дома, из этой жизни, которая давно уже не ее. Но ноги будто приросли к полу, а пальцы вцепились в край стола так крепко, что кости белеют под кожей. Хочется закричать — чтобы наконец-то кто-то услышал тот вопль, что годами рвется из ее груди. Но губы плотно сжаты, и единственный звук, который она издает — это прерывистый, шумный вдох, когда воздух наконец пробивается сквозь сжатое горло. — Я не знаю, Гарри. Совершенно не знаю. — Вдруг выдыхает она и слова неожиданно так легко слетают с покусанныых губ, что Гермиона не может его остановить. — Все это кажется таким неправильным, потерянным. Каждый шаг, каждая жизнь, каждый момент такой чужой. Я словно с каждым днём погружаюсь во все это болото, которое должно быть счастливым, но на деле наоборот - гнетущее. Этот будущий пост, этот брак, эта работа, это пальто, все это... — Не твоё. — Вдруг подсказывает Гарри, когда Гермиона запинается снова. — Как ты...? — Гермиона сглатывает слова, Гарри мотает головой, остановив. — Позволишь вопрос? — Получив в ответ кивок, он судорожно выдыхает и выпрямившись смотрит прямо в глаза. — Что было между вами? Между Гермионой Грейнджер и Пэнси Паркинсон? — Что ты имеешь ввиду? — Хрипло спрашивает Гермиона. — После той вечеринки на шестом курсе и до нападение на Хогвартс. — Гарри не отводит взгляд. Гермиона сжимается, будто получила удар в солнечное сплетение. Перед глазами всплывает образ Пэнси - такой же четкий, как пять лет назад. Те же насмешливо приподнятые брови, тот же едва заметный изгиб губ, когда она злилась... Ничего — должно сорваться с губ, но пальцы сами начинают дрожать, вспоминая, как согревали чужие руки в Выручай-комнате. Ничего — язык предательски немеет, когда память навязчиво возвращает улыбку Пэнси в лунном свете - такую редкую, такую настоящую. Ничего — все тело цепенеет, а сознание услужливо подбрасывает обрывки воспоминаний: смех, раздающийся эхом в пустых коридорах, сонный шепот на рассвете, прохладу тонких пальцев на своей шее. Ничего — но сердце сжимается точно так же болезненно, как в ту ночь, когда Пэнси, спрятав лицо у нее на плече, плакала беззвучно, словно боялась, что ее услышат даже стены. Ничего... Ничего... Ничего... — Я не знаю, Гарри... — Гермиона судорожно выдыхает. — Она просто была. Просто есть как призрак, который с каждым днём становится все навязчивее. Во сне, в мыслях, в окружении. Я везде вижу её и это невыносимо. Гарри молчит. Он ловит каждое приглушённое слово, кивает в такт - хотя знает, что Гермиона не видит этого движения. Его пальцы бессознательно сжимаются вокруг кружки, когда в её голосе звучат те самые ноты, что когда-то дрожали в голосе Джинни. Те же слова, что позже, сдавленно, сквозь слёзы, произносил он сам. Они так яростно гнались за "правильным", что растеряли по дороге куски самих себя. Разделив мир на чёрное и белое, оставили за бортом самые важные оттенки. И теперь, спустя годы, это чувство неправильности душит их всех - каждого по-своему. Гарри всегда замечал перемены. Как не заметить, когда Паркинсон выжигает в его лучшей подруге дыру размером с собственную душу? Как пропустить момент, когда Гермиона впервые не приезжает на рождество к родителям? Как не увидеть эти украдкой брошенные взгляды на уроках, эти ночные побеги, после которых она бледнела, как призрак? И как можно было не заметить ту боль в глазах Паркинсон, когда Рон наконец поцеловал Гермиону у всех на виду? Всё это было слишком очевидно. Слишком болезненно. Слишком... громко. — Я не понимаю, что это было. Честно. — Голос Гермионы дрожит, пока продолжает, не замечая хмурого взгляда. — Между нами не было никаких обещаний. Всё происходило... будто так и должно было быть. Мы не обсуждали это, не давали названия. Мы просто... существовали. Понимаешь? Каждый оставался на своей стороне баррикад. Каждый сделал свой выбор. Тогда казалось, что я все контролирую. — А потом ты выбрала Рона. — Тихо говорит он, и в его голосе нет осуждение, лишь понимание. — Я думала так будет правильно. — Гермиона закрывает лицо руками. Пальцы нервно царапают лоб, а слёзы предательски скатываются по щекам. Тёплые руки Гарри мягко смыкаются на её плечах. Она беспомощно утыкается лицом в его плечо, судорожно вцепившись в свитер. Мысли наконец замолкают, уступая место чувству, которое она годами заталкивала в самый тёмный угол души. Она скучала. Они сидят в гнетущей тишине, которую разрывают лишь прерывистые всхлипы Гермионы и её неровное, чуть дрожащее дыхание. Гарри чувствует, как её пальцы впиваются в его рукав, цепко, почти отчаянно, будто он — единственное, что удерживает её на этом берегу. Она жмурится, губы подрагивают, а в горле стоит ком — сознание играет с ней безжалостно, заставляя каждое воспоминание впиваться в грудь острой тяжестью. Часы бьют одиннадцать, звук глухой, будто из-под воды, и только тогда её дыхание наконец выравнивается. Гермиона отстраняется, пустота в глазах медленно сменяется усталым осознанием, а Гарри встаёт, костяшки его пальцев белеют, когда он разминает онемевшие от долгого бездействия мышцы. — Прости. — Тяжело вздохнув, девушка тянется к остывшему чаю. — Всё хорошо. Я понимаю, правда. — Гарри улыбается такой тёплой улыбкой, что Гермиона не может удержаться от ответной. — Надеюсь, тебе немного легче? — Я не знаю. — Пожимает плечами. — Просто пусто. — Хм… — Гарри снова ставит чайник, забирая её кружку. — Через два дня, когда Джинни привезёт Северуса, возьми девочек и приходите к нам. Я покажу кое-что. — Что? — Гермиона хмурится, поднимая взгляд. — Секрет. — Гарри весело улыбается, ставя горячий чай на стол. — Считай, что так ты загладишь вину передо мной за пропущенные встречи и искупишь вину перед Элис и Элайзой. — С каких пор ты такой загадочный? — Гермиона пытается сохранять серьёзность, но прячет ухмылку в чашке. — С недавних. — поддакивает Гарри, и они оба смеются. Гермиона возвращается домой поздно, когда там уже давно воцарилась сонная тишина. Рон, конечно, уже в постели - он всегда засыпает рано, будто бессознательно избегая этих неловких ночных встреч. Диван занят Молли и Артуром - их мирно сопящие силуэты словно нарочно вынуждают девушку двинуться наверх. Она сначала заглядывает к дочерям, поправляет одеяльца, целует теплые лбы, и только потом, задержав дыхание, поворачивает ручку спальни. К её удивлению, Рон не спит. Он сидит, прислонившись к подушкам, и газета в его руках шуршит слишком громко в этой тишине. Он моргает, когда замечает жену, замершую в дверном проёме, и в его глазах мелькает что-то неуловимое. — Я думал, ты будешь позже. — Газета падает на одеяло, и Рон хмурится, разглядывая жену в полумраке. Его взгляд скользит по её лицу, будто ищет ответы на незаданные вопросы. — Почему ты не спишь? — Слова вырываются резче, чем она хотела, и Гермиона тут же кусает внутреннюю сторону щеки. Металлический привкус крови смешивается с чувством вины. — Не хочу. — Его ответ прост и одновременно сложен. Он наблюдает, как она начинает свои ночные ритуалы: снимает украшения, расчесывает волосы пальцами, избегая зеркала. — Ясно. — Она кивает, чувствуя, как под этим взглядом нарастает странное стеснение. Будто они не муж и жена, а чужие люди, случайно оказавшиеся в одной комнате. Его голубые глаза - те самые, в которых она когда-то тонула - теперь лишь холодно следят за каждым её движением. Часть её хочет пнуть его, закричать, потребовать, чтобы он перестал смотреть на неё как на экспонат в музее. Но другая часть, более рациональная, напоминает: это её муж. Человек, который когда-то держал её за руку в больничной палате, когда рождались их девочки. А ты до сих пор любишь его? Вопрос звучит в голове ехидно, ядовито. Гермиона резко дергает рукой, застегивая пижаму. Рон всё так же смотрит, в его взгляде так много вопросов, что становится тяжело дышать. Она ложится на край кровати, поворачивается спиной и закрывает глаза. Через несколько секунд газета снова шуршит в руках. А в её голове воцаряется хаос, громче любого шума. Утро в доме Уизли выдалось оглушительно шумным. Каждый хлопнувший шкафчик, каждый звонкий детский смех заставлял Гермиону вздрагивать, будто её нервы обнажились за ночь. Проснувшись до рассвета, она осторожно сняла с талии тяжелую руку Рона - его ладонь оставила на её боку невидимый, но раздражающий след. Под душем она провела целых сорок минут, почти ошпарив кожу, словно горячая вода могла смыть не только следы сна, но и это тягостное чувство - будто её тело больше не принадлежит ей. Дальше день покатился с безумной скоростью. Девочки, проснувшиеся следом, сразу же ворвались в утро с восторженными криками. Их восторг от присутствия бабушки с дедушкой и вчерашних впечатлений выливался в нескончаемый поток слов. Они носились по дому, будто мини-торнадо, разбудив всех остальных и наперебой рассказывая Артуру и Молли обо всем, что видели - перебивая друг друга, путая слова, но от этого становясь только милее. Рон, в отличие от Гермионы, привыкший к такому детскому энтузиазму, лениво потягивал кофе, лишь изредка поправляя Элис. Младше всего на десять минут Элис частенько проглатывала окончания или вообще коверкала предложения, заставляя окружающих играть в лингвистические головоломки. Артур снова завел свою любимую пластинку про ремонт в доме Билла, а Молли обсуждала предстоящий детский праздник - их голоса сливались в какой-то странный, но привычный семейный диссонанс. И только когда дверь кабинета наконец закрылась за ней, Гермиона смогла вздохнуть полной грудью. Запах свежего свареного кофе ударил в нос, холодный весенний ветерок коснулся кожи, а из звуков остался лишь успокаивающий шелест пергамента. Напряжение начало покидать её тело медленно, как отлив, унося с собой и мысли - голова постепенно пустела, становилась легче. Её кабинет - настоящий хаос из книг, громоздящихся на каждой поверхности, разбросанных свитков и беспорядка на столе. Открытые окна, пропускающие свежий воздух. Диван в углу, почти полностью скрытый под стопками фолиантов и парой забытых вещей. Здесь царил её собственный, понятный беспорядок. И в этом хаосе она чувствовала себя в безопасности - так, что порой уходить не хотелось вовсе. Два дня пролетели странно - одновременно мгновенно и мучительно медленно. Гермиона буквально разрывалась между делами, стараясь успеть всё, чтобы полностью посвятить себя дочерям и тому загадочному плану, о котором намекнул Гарри. Когда Молли забрала девочек к себе, а Рон неожиданно объявил, что уезжает почти на неделю, в глубине души она почувствовала предательское облегчение - и тут же укол вины, когда встретилась с его голубыми глазами. Он был всё тем же Роном, но каким-то... отдалённым. И в этом она винила только себя. — Джеймс! — Две маленькие девочки вырвавшись из крепкой хватки матери тут же кинулись вперёд. — Аккуратнее! — Практически в унисон кричат Гарри и Гермиона, но дети игнорируют их полностью. — Привет. — Гермиона улыбается, обнимая друга. — Привет, готовы? — Он смеётся, наблюдая за детьми. — О, ты даже не представляешь, — она фыркает, покачивая головой, и вдруг осознаёт, что это не просто вежливая улыбка - она действительно счастлива в этот момент. Дети образовали свой маленький мирок, где правила диктовались воображением. Элис с важным видом что-то объясняла, размахивая руками, Джеймс внимательно кивал, а Элайза то и дело вставляла свои комментарии. Глядя на них, Гермиона иногда забывала, что им всего три-четыре года - они рассуждали с такой серьёзностью, будто решали вопросы международной магической политики. Только на своём, полном загадочных слов и внезапных ассоциаций, языке. Дорога к станции пролетела незаметно, и вот они уже устроились в уютном купе. Тёплый воздух пахнет древесиной и какао, за окном мелькают пейзажи, а дети наперебой делятся впечатлениями. Гермиона не знает пункта назначения, но впервые за долгие месяцы чувствует себя по-настоящему лёгкой. Тот едкий внутренний голос, что обычно шептал ей на ухо, замолчал. Улыбка не сходит с её губ, а когда она обнимает дочерей, кажется, будто всё встаёт на свои места - хотя бы на этот момент. Прибыли они лишь к обеду, перемещая свою маленькую компанию из поезда на перон. Гарри и Джеймс, будто два проводника в этом незнакомом мире, повели их по извилистым улочкам городка, затерявшегося где-то за пределами Лондона. Джеймс - и правда, видимо, бывал здесь не раз - с важностью опытного экскурсовода объяснял Элис и Элайзе каждую деталь: вот старый фонарь, под которым, если верить его шепоту, иногда появляется призрак кота; а в той булочной, говорят, пекут волшебные булочки, от которых растут веснушки. А там между каких-то домов были злые злые собаки. Он крепко держал девочек за руки, стараясь казаться взрослее своих лет - маленький джентльмен, ответственный за своих спутниц. Его серьёзная сосредоточенность, с которой он следил, чтобы они не отставали, вызывала у Гермионы тёплую улыбку. Сама она шла под руку с Гарри, впитывая атмосферу этого места. Здесь шум был другим - не оглушающим какофонией большого города, а мягким, как далёкий плеск волн. Прохожие встречались взглядом и улыбались без причины, будто все здесь были старыми знакомыми. Воздух пахнул чем-то давно забытым - домашним печеньем, воском для дерева и детством. Они миновали ряд невысоких зданий, свернули на рыночную площадь, где Элис и Джеймс устроили настоящую атаку на родительскую стойкость. "Всего пару игрушек! - убеждал мальчик, а девочки хором поддакивали, - Это же для памяти!" Гарри лишь ухмылялся, сохраняя загадочное молчание. Эта таинственность щекотала нервы, смешивая предвкушение с лёгкой тревогой. Дорога становилась уже, высокие дома постепенно сменялись уютными коттеджами с аккуратными палисадниками. Воздух наполнился ароматом свежескошенной травы, а солнце, опускаясь ниже, бросало в глаза золотые блики. Людей встречалось всё меньше, но их улыбки казались ещё теплее, будто они знали какой-то секрет, в который вот-вот посвятят и путников. — Ух ты... — в унисон выдохнули девочки. Гермиона молча согласилась — слова застряли в горле. Особняк, перед которым они остановились, действительно напоминал сказочный замок. Белоснежные стены, безупречно ухоженный двор, кованый забор с изящными завитками. Но больше всего поражал балкон на втором этаже — он был украшен гирляндой с... снеговиками? Гермиона прищурилась — да, обычные магловские гирлянды в виде забавных снежных человечков, хотя на дворе стояла весна. Такие же украшения виднелись под козырьком крыши. Этот контраст — величественный дом и дурашливые украшения — вызывал странное чувство тепла в груди. — Идёмте, — мягко подтолкнул Гарри, и они переступили порог. — Мам, смотри! — Вскрикнула Элайза указывая куда-то направо, где среди идеального газона красовались яркие качели и надувной бассейн в форме единорога. — Это несколько выбивается из идиллической картины, — усмехнулась Гермиона, бросая Гарри выразительный взгляд. — В жизни должно быть место спонтанности, — парировал он, подталкивая детей к входу. Пальцы Гермионы непроизвольно впились в предплечья Гарри, когда они переступали порог. В нос ударило волной знакомых запахов — хвоя, ваниль свежей выпечки, а также что-то мятное. Где-то в глубине дома звучала магловская радиостанция, её мелодии переплетались с приглушёнными голосами со двора. Просторная гостиная встретила их уютным теплом, обволакивающим, как плед в зимний вечер. Интерьер выдержан в элегантной чёрно-белой гамме, но детали выдавали кипящую здесь жизнь — несколько пальто на вешалке, мятая рубашка, брошенная на подлокотник дивана. У входа теснилось столько пар обуви, что казалось, будто в доме собралась целая толпа. А у подножия лестницы, свернувшись массивным клубком, спал огромный пёс, его бока размеренно поднимались и опускались. Раздевшись, они двинулись из холла в гостиную, где слышалось журчание воды. Каждый шаг давался Гермионе с трудом - будто ноги внезапно наполнились свинцом. Она пыталась дышать глубже, но воздух словно застревал где-то в горле, не доходя до легких. Пальцы предательски дрожали, а внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. — Вы опоздали, Гарри! — знакомый голос прозвучал как удар хлыста. Гермиона непроизвольно вздрогнула, глаза ее распахнулись так широко, что скрыть потрясение не удалось бы даже если бы она попыталась. Перед ней стояла Астория - живая, дышащая, с румянцем на щеках. — Прости, нужно было показать нашим гостям местность, — Гарри улыбнулся той непринужденной улыбкой, которая всегда так раздражала Гермиону своей естественностью. Он отпустил ее руку и подошел к Астории, обняв ее с такой легкостью, будто делал это каждый день. Астория в ответ нежно потрепала его по волосам, и этот простой жест причинил Гермионе почти физическую боль. — Ты бы мог предупредить, что понадобится экскурсия, — смеялась Астория. Они болтали так непринужденно, словно между ними никогда не было ни войны, ни боли, ни потерь. Джеймс тем временем уже утащил Элис и Элайзу через стеклянные двери на задний двор дома, а Гермиона застыла на месте. — Эй, хватит лапать мою жену, Поттер, — раздался голос Драко Малфоя. Он хмурился, но уже через мгновение его губы растянулись в той самой фирменной малфоевской ухмылке - такой знакомой и такой невыносимой сейчас. Гермионе казалось, что она наблюдает за какой-то абсурдной постановкой, стоя в самом дальнем углу зала. Она видела, как Драко подходит к Гарри и они пожимают руки - крепко, как никогда. Как правильные черты Астории разглаживаются, а на губах блестит бальзам. Как Драко обнимает жену, и он кажется еще выше, чем в школьные годы - его осанка все такая же безупречная, плечи заметно шире, а в глазах больше нет той боли, усталости и горечи, которые она помнила. Он стоял с той самой вызывающей ухмылкой, будто весь мир действительно лежал у его ног. Когда их взгляды наконец обратились к ней, Гермионе показалось, будто земля ушла из-под ног. Ощущение было таким реальным, что она машинально схватилась за спинку ближайшего кресла - пальцы впились в ткань, но это не помогло. Мир вокруг потерял четкие очертания, поплыл, как в дурманящем магическом тумане. В глазах стоявших перед ней людей она видела лишь тепло, спокойствие и этот чертов вызов, исходивший от Малфоя. Они были живы. Настоящие. И молчали, и от этого молчания в висках начинало стучать. — Добро пожаловать к нам домой, Гермиона. — Разрушает гнетущую тишину Астория и делает шаг вперёд, а затем ещё, когда Гермиона невольно отступает. — Вы в порядке. — голос Гермионы предательски дрогнул, превратив утверждение в вопрос. — В порядке. — Астория внезапно сократила расстояние между ними и обняла ее. Запах хвои и чего-то цветочного окутал Гермиону, перекрывая дыхание, но вместо того чтобы оттолкнуть девушку, она вцепилась в ее плечи, прижалась ближе, будто боялась, что та исчезнет. Но уже через секунду Гермиона отстроняется первой. В голове что-то щелкнуло, встало на место, и она зажмурилась, резко развернувшись к Гарри. — Так вот в чем ты участвовал! — ее голос сорвался на крик, а лучший друг, предвидя бурю, с неожиданной ловкостью юркнул за спину Драко. — Я совершенно ни при чем! — Малфой попытался отступить в сторону, но Гарри вцепился в его рубашку, используя как живой щит. — Ты, предательский ублюдок! — Гермиона сорвалась с места, начав бешеную погоню по просторной кухне-гостиной. Драко предпринял неуклюжую попытку вырваться из этого абсурдного круга, но Гарри мертвой хваткой держался за его одежду, смеясь так заразительно, что даже у Малфоя дрогнули уголки губ. На шум в дверном проеме показалась темная макушка, а затем пара любопытных карих глаз. Теодор Нотт нахмурился, метаясь взглядом между бегающими по кругу взрослыми, пока взгляд Гермионы не скрестился с его. В тот момент, когда она повернула к нему раскрасневшееся лицо, в его глазах вспыхнуло понимание. — Гермиона! — Имя сорвалось с его губ как боевой клич. Он ворвался в комнату с энергией торнадо, невольно спасая Гарри от неминуемой расправы. — Тео? — Ее голос звучал тонко, как писк мыши, когда бывший слизеринец подхватил ее в объятия и поднял в воздух, закружив как в детской карусели. — Боже! Опусти меня! — Невероятно! Настоящая! — В его глазах плясали искры неподдельного восторга. Гермиона едва переводила дыхание, а когда ноги наконец коснулись пола, она схватилась за голову, пытаясь поймать равновесие. — Что за шумиха, а драки не видно? — Раздался новый голос. Блез Забини появился из холла, его обычно невозмутимые глаза округлились от удивления. — Надо же, он действительно тебя привез. Под смех и шутки мужчин Гермиона неловко обняла Забини, отметив про себя, что он вытянулся еще больше со времен Хогвартса. Радостные возгласы, тепло человеческих тел и фоновые аккорды музыки создавали ощущение нереальности происходящего. Она не могла остановить улыбку, слушая перепалку Драко и Забини, рассматривая каждого как экспонат на выставке: серое платье Астории, повторяющее оттенок глаз Малфоя; полурасстегнутая черная рубашка Тео; неизменный бежевый свитер Блеза; безупречный костюм Драко — казалось, даже дома он не позволял себе расслабиться. Идиллию разорвал резкий звон разбивающегося фарфора — такой пронзительный, что у Гермионы похолодело внутри. В наступившей гробовой тишине все головы повернулись к источнику звука синхронно, как по команде. Пэнси Паркинсон стояла в дверном проеме, застывшая в неестественной позе. Её бледные пальцы судорожно сжимали пустоту в воздухе, будто всё ещё пытаясь удержать ускользнувшую тарелку. Зелёные глаза были широко распахнуты — в них читался настоящий ужас, смешанный с невероятным, почти детским изумлением. Алые губы слегка приоткрылись, но не издали ни звука. У её ног серебристой россыпью лежали осколки, безжалостно отражающие свет, а на обтягивающей юбке вписывался белый след от крема. Гермиона теряет дыхание. Оно застревает где-то в районе солнечного сплетения, горячим комом. Мысли разлетаются, как испуганные птицы. Контроль ускользает сквозь пальцы, а мир вокруг расплывается, оставляя только эти глаза - зеленые, глубокие, как запретное озеро в запретном лесу, в которых так легко утонуть. Горло пересыхает настолько, что становится больно глотать. Время замедляется, превращаясь в тягучий мед, а тишина вокруг становится оглушительной - она слышит только бешеный стук собственного сердца, бьющегося о ребра с такой силой, что вот-вот разорвет грудную клетку. И тогда на неё обрушивается лавина воспоминаний - горячих, колючих, как осколки разбитого зеркала. Мозг беспощадно прокручивает самые сокровенные кадры: шепот среди стеллажей, когда их дыхание смешивалось с запахом пергамента; дрожь в коленях на узком подоконнике Астрономической башни; соленый вкус слёз на сцепленных губах; отчаянные крики, разрывающие кровавое зарево Битвы за Хогвартс. Каждое воспоминание впивается в сознание острыми когтями, оставляя кровавые следы.. Гипноз спадает с болезненной резкостью, будто срывают присохший к ране бинт. Пэнси резко разворачивается и сбегает. Её шаги - тяжёлые, неровные - точь-в-точь повторяют бешеный ритм сердца Гермионы. Она не слышит, как Драко говорит о том, что пойдет за ней. Не может оторвать взгляда от места где стояла Паркинсон. Не чувствует, как Гарри уводит её во двор.