Дикие 90-е

В дверь тяжело барабанили. Дарен со сна и сослепу не сразу понимает, что происходит. Рука сразу сдавливает пистолет, который лежит под подушкой. Времена очень неспокойные. На окнах решетки, по квартире спрятано оружие. В комнате темно, еще ночь, визитер, кто бы он ни был, явно спятил припираться в такое время суток. А может, это просто пьяный. Или наркоман. Или еще что хуже… К 1996 он догадался все-таки нанять себе охрану, но он в жизни бы не дал им жить в своей квартире. По двери лупят еще мощнее, явно показывая, что не ошиблись. Краснодар аккуратно встает и, стараясь не издавать ни звука, крадется к выходу. «Кубанов. Блять. открывай!» Он слышит приглушенный голос. Дарен почти ухом прислоняется к деревяшке, пытаясь понять, кто за ней. Это не «он»… Его голос он узнал бы тысячи. — Сучий выблядок… — голос срывается, будто человек всхлипывает от боли, — открывай! Я знаю, что ты там! Последние слова на повышенных тонах, но опять слышно, что человеку сложно говорить, что-то ему мешает. Дарен закусывает губу. Вроде он никому не переходил дорогу в последнее время. Уж точно не в своем городе. Хватит с него всех этих историй, пальбы, оружия и наркотиков. С него достаточно. — Если ты не откроешь, я выбью дверь. КРАСНОДАР! Тут Кубанов понимает, что это свои. Кто-то из городов. Рука автоматически тянется к ручке, хотя некоторые «свои» стали еще опаснее чем люди… Красные глаза пропали у Москвы, зато появились на Урале, на Кавказе. За дверью замолкают. Но внезапно будто в щелку говорят негромко, но четко. И тут-то Дарен узнает ненавистный голос… — Краснодар, открывай, я видел, как ты дернул ручку. Открывай быстро! Не смотря на все инстинкты, Дарен открывает щеколду, вторую и третью. Если «этот» здесь, значит что-то случилось с Лешей. Иначе он бы никогда не явился к нему на порог. Откуда он вообще знает, где живет именно Кубанов. Дверь все-таки открывается, в коридоре горит одна лампа, и то, которую приходится вкручивать раз в неделю, так как соседи крадут. На пороге стоит Одесса, город, который он последний хотел бы видеть на этой планете. — Чего тебе? Краснодар в начале говорит, а потом всматривается в фигуру напротив. Дунайский привалился к проему, пытаясь выпрямиться. — Таки не рад меня видеть? — на губах, обкусанных и кровавых, блестит ухмылка. Голос хриплый, но не дрожит, как раньше показалось. Дарен молчит, как и молчит всегда на провокации Дунайского. Он и в детстве не мог отвечать на эти подколы и насмешки, а уж когда Одесса прознал, что он… Если молчать и не реагировать, эта змеюка отстанет, трупы ему никогда не были интересны. Сейчас Краснодар был на пороге своей квартиры, поэтому смотрел в глаза своему смертельному врагу, который просто так точно к нему бы не приперся. — Славный видок, — ехидничает Одесса, окидывая взглядом полуголого парня, который только вылез из кровати. — У тебя тоже, — парирует Дарен, видя, как на секунду Дунайский теряет лицо, крылья носа трепещут, а маска трещит по швам, выдавая волной какой-то необычный спектр эмоций. Но он быстро справляется, хоть и переступая странно с ноги на ногу. От прохода он также не отодвигается, будто прилип или не может стоять прямо. — Зачем приперся? — спрашивает молодой уже-давно-не-казак ледяным тоном. Хотя внутри все трепещет, будто ему лет 50. Ему кажется, что на «дешевую стекляшку» Черного моря он всегда будет реагировать вот так. Страхом. Страхом, что он знает его величайшую тайну, не скрывает, что ее знает, и даже умышленно пользуется этим знанием. Одесса хмыкает. — А на чай пригласить? — Я скорее спалю это квартиру, чем пущу за порог. Говори или проваливай, — голос все-таки вздрагивает в конце. Одесса, как акула, тут же приближается ближе, реагируя на неуверенность как хищник, почуявший добычу. Тут Дарен замечает, что лицо у того грязное, потное, глаза светятся каким-то неадекватным блеском. Видно, что в бешенстве, изможден, возможно, спятил. Как много хочет сказать Дунайский, губы дрожат, пытаясь сдержать весь поток оскорблений, брани. — Ты должен поехать со мной, — глухо выдавливает из себя он. — С чего это? — Дарен фыркает и делает пол шага назад в комнату, морща нос. От Дунайского хрен пойми, чем разит. — Если бы не он, я бы тебе колено сейчас прострелил, и, стукая твоей башкой за* каждую — на минуточку — ступеньку, доволок до машины, положил в багажник к какому-то недодельфину*, что там и так лежит, и довез так до Ростова… — в темноте глаз почти не видно, но синевы там у обкуренного и обколотого Дунайского давно уже не было, только злобный металлический блеск. Голос шелестит усталостью с мечтательными нотками. Кто такой «он» уточнять было не нужно. Человек всегда стоящий между ними. Город, ставший недосягаемой мечтой, из-за твари, явившейся сегодня к нему на порог. Леша. — Но так как ты побежишь жаловаться своему братцу, — как и всегда, он делает акцент на этом слове ухмыляясь, и за сто лет еще не надоело, — я притворюсь, что ты не открывал свой рот, оделся, сел в мой тарантай, и поехал со мной в Ростов молча, гешефт*? Дарен щурится. — Что-то с Лешей? — А что я мог бы к тебе приехать по другому поводу? У Дунайского явно дрожат руки, от наркоты или нетерпения. — Иди в машину, в квартиру не пущу, — Дарен принимает решение не спорить. И правда, их ненависть была вполне себе обоюдная, не притащился бы в жизни Одесса за триста километров по-другому поводу. — Я вас умоляю*, — Женя с усилием отстраняется от двери, — я у всяких извращенцев в квартире бывал, но там, где дрочат на своего брата, обойдусь. Перед его носом хлопает дверь. Женя бы ударил по ней, но нет сил, и все болит. Перед Краснодаром как-то еще получалось держаться, но не в полумраке коридора с самим собой. Он весь изорван и подран: снаружи и внутри. Ему больно. Ему срочно надо привести Кубанова в Ростов. Шли третьи сутки, Леша все не успокаивался. Оставался только уже этот вариант…

***

Дарен спускается через десять минут, натянув на себя джинсы и куртку. Еще не светает, во дворе тихо, хотя слышно где-то в далеке свист и пьяные крики. Одессу он находит скорее по дыму, что тот испускает их своих легких, привалившись кособоко к очередной — наверняка украденной — машине. — Не из этого двора хоть спер? — Дарен кивает на транспорт. — Обижаешь, — Одесса даже как-то расслабленно выдыхает, будто его отпустило после их разговора, — из соседнего. Вернешь. Повисает тишина, Кубанов не знает, врут ему или нет. Внезапно он понимает, что дым, исходящий от того, что курит Дунайский, слишком густой… — Ты что травку куришь? — выпаливает удивленно он. Одесса бухикает, хрипло смеясь. — А кто сейчас нет? — Я не пущу тебя за руль, — комментирует Краснодар. Это точно трава, Дунайский даже не вспылил, просто закатывая глаза к темному небу. Он расслаблен и слишком в прострации. — Подстели себе только что-нибудь, — Одесса медленно, цепляясь за машину обходит ее, чтобы сесть на сидение рядом с водителем, потом смотрит на Краснодар, морщится, открывает заднюю, затягивается во все легкие и бросает косяк. — Чего? — не понимает Дарен, морщась. — Там кровь… а я тут ляжу*, — как-то боком — неестественно — Дунайский лезет в машину, прикрывая себе лицо. Кубанов аккуратно открывает дверь, в темноте пытаясь что-то разглядеть. — Ты что подстреленный? — интересуется он, щупая сиденье, которое чуть влажное, рука в чем-то, но в темноте ничего не видно. Одесса, как всегда, в своем репертуаре… — Слей воду*, Кубанов… заводи и поехали… — из Дунайского выходит какой-то вдох-выдох. Дарен морщится, снимает с себя кожанную куртку и кладет на сидение. За эти годы он весь измазался в крови. Просто весь. В основном в Лешиной. Держал руки на разных ранах, прострелах. Уже два раза дожидался его с того света. Наверное, это этот случай. С Ростовом, конечно, ничего не случится… Они города, они не умирают… Но все-таки надо было надеяться, что труп, пока труп, спрятали хорошо. — Он… в безопасности? — осторожно спрашивает Краснодар, заводя машину, даже ключи есть, роскошь, давит на сцепление и трогается первый раз, давая тут же по тормозам, так как не рассчитал расстояние с соседней машиной. Тело Жени ударяется об сидение, раздается короткий болезненный стон. — Да чтоб тебя! Кубанов… Не делай мине беременную голову*! На газ и до Ростова! Краснодар закусывает губу, пытаясь удержаться, чтобы не повторить раза три такое резкое торможение. — Главное, чтобы все остальные были в безопасности… — через минуту Дарен слышит бормотание позади. Что это все значит? Они въезжают в Ростов в предрассветных сумерках. Где-то через 20 минут после начала поездки Дунайский перестал показывать признаки, что он в сознании. То ли уснул, то ли вырубился. И слава богу. Оказаться им в одном закрытом пространстве… ничем хорошим это не закончилось бы. Одесса держал руки на животе, спал без задних ног. Как он вообще до Краснодара доехал в таком состоянии. Дарен жал на педаль в полной тишине, пока не доехал до такого родного и уже настолько чужого города, гадая, что приключилось с Лешей. Уже возле Ворошиловского моста, проехав Батайск, он зовет своего попутчика. — Эй, просыпайся, — и не получает никакой реакции. — ЭЙ! — еще громче, пытаясь дозваться. Опять по нулям. В итоге приходится затормозить. Изможденное тело позади все еще в отключке. «Жаль не сдох», думает Дарен, не решаясь протянуть руку. Этот псих мог и выхватить нож. Поэтому единственный в здравом уме и здравой памяти открывает со скрипом дверь и выходит на прохладный воздух. Без куртки зябко, проморзгло. Пару автомобилей неприятно бибикают. Что им вообще надо. Хоть бы не тормозили и не задавали тупых вопросов. Или попытались бы грабануть. Краснодар обходит машину и открывает резко заднюю дверь, запуская холодный воздух в салон. — Подъем на твоей долбанной Малой Арнаутской, — Дарен не знает, как его позвать. Уже 70 лет, почти 80 лет он для него никто. Просто тень рядом с Лешей, не заслуживающая даже имени. Поэтому эта змея удостаивается только повторного «Эй» и удара туфлей по машине, ближе к сиденью. Дунайский вздрагивает, сразу группируется, пытаясь осознать, где он и кто его зовет. — Блять. Худшее в этой жизни, просыпаться под твой голос… — скрипит Одесса, будто он сорвал глотку от криков. — Ну я разворачиваюсь и домой тогда… — НЕТ! — внезапно истерично взвизгивает Дунайский и пытается подняться, — едем. Едем. — Отлично, — устало выдыхает Дарен… — а куда блин? В квартиру? — Мы где? — Одесса оглядывается, морщится, садится как-то набок, пытается увидеть из-за чужой спины пейзаж. — На Левом, я же не знал, куда рулить… — Молодец, не совсем потеряна чуйка, — закашливается черноморский город, — вот сейчас перед рощей направо, там за ресторанной зоной покажу куда. Кубанов возвращается в машину, подправляет куртку, понимая, что выкинет ее после этой поездки. Ему не нравится, куда они едут. Притон всех мафий — Лебердон — с ресторанами, скрипачом Моней, братками, складами, где порешали стольких людей. Что там делает Леша… Что он там делал с «этим». Они доезжают до какой-то убогой лачуги. — Рули влево, — приказывает деловито и знающе Одесса. Краснодар слушается. Ему хочется побыстрее со всем разобраться. Дело явно не в выкупе, иначе бы ему позвонили или попросили взять с собой чемодан лавэ. На разборки младшего тоже никто бы не позвал — после последних пару раз, где он влазил не в свое дело, прикрыл Лешу собой, а тот чуть не сошел с ума и поубивал всех в том клубе. его не звали. Ему сказали «отвалить», «уйти», «не вмешиваться». Они паркуются возле сарая для лодок.? Слышно воду неподалеку. Дон. Дунайский тут же толкает дверь, вываливается и слышно блюющие звуки. Докурился значит… теперь кроет отходняк… Одесса разгинается, проводит по губам ладонью, размазывая кровь. Дарен начинает задумываться… что вообще с ним произошло. Не то, чтобы ему не все равно, ему посрать, чем больнее этому ублюдку, тем лучше. А в идеале вообще, чтобы умер в канаве и ушел из их жизни навсегда. Но они приехали спасать Лешу… а эта тварь выглядит, будто по ней катком проехались… это кто с ним такое сделал? — Где Леша? — спрашивает Кубанов, ежась на холоде. Над ними сплошная серость. Дунайский показывает пальцем вперед. — В сарае этом? Что за.? Дарен много чего в этой жизни боялся. Боли, смерти, эту змеюку… но если дело касалось Донского, у него отключались тормоза и любой страх. Кроме одного единственного «НО», в котором он себе не признавался годами, потом глушил, испытывал муки совести, но в последнее время — особенно в последнее время — его чувство делало ему очень и очень больно. Невыносимо. Точнее оно было вполне выносимым, пока он пил, курил, кайфовал… Но пару раз, когда он почти сорвался, почти сделал что-то непоправимое, чуть не сдох от стыда утром, выбросил в мусорку все до последней сигареты. И держался. Уже год. Да, так было лучше: контролировать все мышцы, не бояться, что сорвешься, потому что слишком хорошо, когда его губы так близко, он такой жаркий, а завтра ничего не вспомнит. Один раз поддаться искушению, почувствовать впервые себя на небесах, а утром оказаться в аду. Как же хотелось все это бросить, не отвечать на звонки, не приезжать, не давать приехать к себе. Вырезать его из своей жизни, как брата, как человека… При мыслях о таком в душе наступал такой покой. Хотя пару лет назад он предпочел бы, чтобы ему отрубили голову. Краснодар не представлял, как он сможет сказать: «Леш, давай станем ничем друг другом. Ты там свое, а я свое». Реакцию Донского сложно было не предугадать: тысячи вопросов, объятий, просьб, мольбы остаться. Вырвать его из своей жизни было сравнимо с вырвать себе сердце. Но как же было бы сегодня лучше просто утром встать и пойти на работу, а не видеть на пороге эту харкающую тварь, ехать за сотни километров, вляпаться в очередную хрень, чтобы услышать «уйди», опять понять, что у Леши уже есть человек — навсегда — который назло ему будет прижимать Донского ближе, теснее, заползет прямо в рот. Зачем он здесь… Дарен подвисает, смотря на дверь. Это нужно сделать. Он делает шаг, видит огромный замок, замирает и оборачивается на Одессу. — Ты его запер? Зачем? — Чтоб не украли, — тот отхаркивает последнее и смотрит в пол, не спеша за Кубановым, который касается старого ржавого замка, видя, что там вставлен ключ, нужно только повернуть. Эта гадина может попытаться его убить…? Только зачем? Столько было возможностей за столько лет. Да и как не крути, как бы «этот» его не ненавидел, пальцем так и не тронул, ни разу, мог только ядом плеваться. Значит там все-таки Леша. Краснодар устало вздыхает, поворачивает ключ, слышит щелк открываемого замка и со скрипом открывает дверь. Внизу темно, но видно, что есть еще одна дверь, из щелей которой бьет свет. — Спускаемся, — Одесса оказывается близко, и это буквально толкает сделать несколько шагов даже нехотя. Кубанов напрягает слух, но тихо, только их шаги — его аккуратные и шаркающие чуть позади. — Ты хоть скажешь, что случилось? — Дарен останавливается, оборачивается и смотрит Одессе куда-то в грудь. Тот тоже тормозит. — Сейчас все увидишь, он за дверью, — Краснодар как-то холодеет внутри впервые за все время. Это начинает настораживать, вся ситуация шита белыми нитками. — Он там один? — за спиной нависающего над ним костлявого тела становится светлее, но они спускаются в самую тьму. — Точно один, просто разбуди его, — устало доносится голос, и Дунайский припадает к стене, — заберем его и все. Он… Слышно вздох, смешок. — Он не хочет со мной говорить. Может, у тебя получится… Даже если годами он глушил свои чувства, один маленький намек, что парочка поссорилась, делает внутри тепло и хорошо. Как бы Краснодар не душил в себе мимолетную надежду. Может, они наконец-то… Нет, такого не бывает. Чудес не бывает. Но тогда зачем он здесь? Ноги сами делают последние шаги к нижней двери, на которой железный засов. Ах, так вот почему наверху замок не сильно закрывали. — Тяни наверх, открывай, она легкая, — Дунайский стоит прямо за спиной и дает четкие инструкции. Душа все равно мечется… сейчас он зайдет, там стоит Леша, обиженный на этого, говорит, что не хочет того видеть, и они уходят вместе. Все равно кем другому, главное… Нет, стоп. Привычно глушит все тепло внутри Краснодар. Сколько раз, сколько лет. Нельзя так. Он открывает засов и приоткрывает дверь. Внезапно чужая рука распахивает дверь шире и пинок ноги прямо в спину отправляет Дарена вперед в комнату. Он не успевает даже разобрать кто там находится, где и что лежит. Дарен слышит только рык. Он просто упал. Ладони упираются в камни, но даже почти не стесаны. Неприятно. Он смотрит на ладони, чуть щурясь от света вокруг, привстает… Рык становится ближе и его сшибают теперь обратно к стене. Резкий удар об дверь, которая уже закрыта. А перед ним Донской с красными невменяемыми глазами. Отрывает его от земли и держит за шею. — Леша! — хрипит Краснодар, хватая ладонями его запястье. Только не шея. Только не задыхаться… Все длится недолго, его куда-то швыряют, не мягкое, но и не жесткое — холодное, влажное. Из легких вырывается хрип, он пытается вздохнуть, но паника уже накрыла, и он задыхается, чувствуя, как на него падает огромная тень. Его ноги распихивают в стороны, между ними вклинивается мускулистая туша, прижимая к тому, на чем лежит краснодарская спина. — Алеш. Алеш… — зовет хрипло Дарен, закрывая тыльной стороной ладоней свое лицо, чувствуя, как с другой стороны на них начинает давить чужой нос, дуги бровей. В бешенстве и в красном мареве Леша не узнавал никого, мог пришибить, сбить, хотя Дарен ни разу не попал под обстрел. Но сейчас он действительно испугался. Мозг пытался работать, понять, что делать, но, когда он так прижат чужим сильным телом, выходило только на автомате считать внутри, чтобы начать нормально дышать. Его ладонь кусают, Краснодар вздрагивает, на коже, наверное, кровь, грязь, что он делает. Адреналин работает по полной, но тело замирает, притупляя все чувства, сковывая все мышцы. Над ним будто огромный лев. Что ты сделаешь против дикого хищника? Только ждать, когда он тебя разорвет. Дарен понимает, что зажмурил глаза, боится их открыть. По ладоням все еще водят носом, будто нюхая, еще пару раз прикусывая холмики венеры на разных руках. Пальцы чувствуют волосы, мокрые, менее кудрявые, они на автомате как-то сжимаются, чуть погружаясь в густоту кудрей, таким способом закрывая верхнюю часть лица Донского. Краснодар открывает свои глаза, с испугом смотря перед собой. Он тоже замер, чуть ведя голову как животное, но больше не кидаясь, просто плотнее прижимаясь ниже. Руки непроизвольно скользят по голове, привычно гладя виски, макушку… пока до остального тела доходит, что в него упирается между ног. Дарен громко ахает. От неожиданности, от ужаса, страха и прострелившего все тело удовольствия. Нет. Не может быть. — Леееш, — его голос звучит как блеянье барашка, — что с тобой? Краснодар старается не запомнить этот момент, это просто физиологическая реакция. Это не для него, не на него. Внезапно Леша почти падает на него, зарываясь в шею, и дышит глубоко-глубоко. Они сливаются буквально в одно, и у Дарена звезды перед глазами, он обнимает коленями тело, расплющивающее его, и понимает, что ноги дрожат. Ладони гладят голову, спину. — Ахх. Леш, что с тобой? — он опять шепчет, с трудом понимая, что происходит. Ему жарко, ему плохо, слишком хорошо. Горячее дыхание проходится по шее, а по ногам идут мурашки, между ног чужая твердость. И Дарен готов поклясться на Библии, на Капитале Маркса и на новой конституции, что не принимал год. Но накрывает его как в тот самый страшный вечер три года назад… Его шеи касаются губы, и хочется послать к черту весь мир, почему это все не его каждый день, почему они в каком-то сраном подвале, на левом берегу, на какой-то кушетке, воняет потом, кровью, за дверью этот. Этот. Выбросил его в подвал к с ума сошедшему Леше, явно скатившегося к заводским настройкам, судя по тому, что он не понимал, кого прижимает к кровати. — Дарь… — шепот прямо в его сонную артерию, где жилка не просто отстукивает ритм сердца, а сейчас прорвет кожу, — Дарь. Это ты. Краснодар откидывает голову вверх, стараясь не застонать, уже понимая, что все это станет его кошмаром на десятилетие. Это все, что он хотел, чего желал и алкал столько лет. Еще никогда не было так близко, так раскрыто, так не по-братски, когда никак не убежишь, не оттолкнешь. Его извечное проклятие, бремя, его любовь всей жизни. — Как хорошо, что ты пришел, Дарь… Дарь… Дарь… — губы касаются кадыка, наверное, нечаянно, просто все тело Донского на нем, вжимает в себя, касается всего. Кубанов выгибается, пытаясь вздохнуть, это слишком. Это слишком много для него одного. Он пытается оттянуть голову Донского, иначе сейчас он поймет, насколько он его желает в ответ. Дарен слишком чувствительный, слишком ненатроганный, ему и меньшего хватало, чтобы выбегать из комнаты, и решать свои проблемы наедине со своей рукой. — Нет, не уходи, — Леша шепчет, не давая себя поднять, — наконец-то ты здесь, теперь все будет хорошо. Дарен всхлипывает. За что ему все это? Если бы он мог… он бы сейчас хотел вплавиться в это горячее тело напротив, чтобы никогда не расставаться. Казалось, для этого нужно просто расслабиться, и он растворится под этим жаром, станет ничем, и ему, наконец-то станет легче. Руки Донского пролезают под спину, показывая, что выбраться не удасться. Дыхание продолжает щекотать шею, нос утыкается прямо в кожу, чуть не доставая уха. — Леш, Леш я… — краснодарская ладонь все еще в волосах, гладит, сжимает, пока его оплетают все конечности. Внезапно другое ухо, не занятое Донским, улавливает прерывистое дыхание, смех. Дарен резко крутит головой, напарываясь на острый болезненный взгляд. Он не услышал, как дверь открылась, но, видимо, Одесса далеко не уходил, просто дождался, пока Кубанова либо убьют, либо сожрут. И решил выйти посмотреть. — Не благодари, сегодня, считай, исполнил твою мечту, стони тише, — в голосе нет усмешки и ехидства, хотя, видно, что Дунайский пытается растянуть губы в подобии мерзкой улыбки. Но не выходит. Взгляд скользит по их сплавленной фигуре снова и снова. Леша просто повторяет имя Дарена снова и снова, как в бреду, тыкаясь носом в висок, щеку, не замечая ничего вокруг себя. В какую-то минуту он забеспокоился, что что-то произошло, и стиснул его еще крепче. Все это время Краснодар смотрит на своего соперника, а тот смотрит в ответ, не имея возможности сделать ничего, кроме как в ненависти сжимать кулаки и губы. — Нравится? — шипит Женя, не повышая голоса. Леша его не слышит, но рисковать не стоит. Он расслабляется только в объятиях Кубанова. Дарен молчит. Все тело колит от восторга, торжества. То есть Одесса с ним не справился. Опять. Кубанов не знает, что произошло, но, если покалеченный этот ехал так далеко за ним, все вышло очень сильно из-под контроля. Возможно, Леша его ударил, они могли подраться и в другие времена. — Наслаждайся, пока можешь, только помни на чем ты лежишь сейчас, и сколько раз меня тут до тебя взяли. Краснодар будто холоднющей водой из Кубани окатывает. Все вокруг перестает быть таким возбуждающим. Прикосновения Леши становятся сразу противными… Значит, они здесь… Вот почему эта тварь еле двигается и не может сесть нормально. Вот откуда кровь… Вроде бы факт того, что Леша покалечил его до такого состояния, когда на него самого не мог даже замахнуться. Тот факт, что он в мясо разодрал своего этого, а теперь жмется к нему, шепчет его имя. Это должно быть приятно, но делает так больно… — Честно, лучше бы он тебя трахнул сейчас, — у Дунайского кажется от невозможности войти в комнату, разнять их, заставить оторваться друг от друга, его трясет, он хочет говорить гадости, и он шепчет все, что думает, — Хах, столько сразу бы проблем решили. Исполнили бы твою больную мечту, разочаровался бы сразу, этот бы успокоился, он, мне кажется, все органы смешал… Дарен только сейчас понимает, почему змеюка еле ходит, держится за живот… Внутри что-то рвется. Лежать на этом матрасе просто невозможно. Тут все мокрое, понятно в чем. Это отвратительно. Это больно. Это можно перенести только если рядом еще лежит труп выпотрошенный Одессы. — Леш, я хочу встать, — он отворачивается от скорченной фигуры в пролете, и говорит тихо Донскому, который будто взабытии. — М? — вряд ли он понимает человеческую речь. Обессиленный Дарен, закусывает губу, чтобы не расплакаться, не здесь, не сейчас, не когда этот тут и все увидит. — Я хочу уйти, — выходит почти без хныка, Кубанов рукой толкает мощное плечо, еще раз и другой ладонью. Пофигу, пусть хоть опять рассвирепеет. — Не уходи, Дарь, не надо, пожалуйста, — Донской просит, а у Краснодара сердце разрывается, за что так с ним, почему он не может выкорчевать все это из себя, почему каждый раз после ощущения счастья наступает это. Лучше тогда вообще никак. — Мне противно, не хочу на кровати, — Дарен толкает его прямо сильно, почти бьет. Леша явно это не ожидает и растеряно поднимает голову, смотрит на него сверху вниз. В глазах спокойная немного озадаченная зелень. Краснодар зол. Он не будет лежать на этом блядушнике. Ни за что и никогда. — Вы еще пососитесь… — от двери прилетает комментарий, на который Леша в этот раз реагирует, в глазах вспыхивает что-то красное, он поворачивает голову, но ее тут возвращают обратно ладонями. — Смотри на меня, — голос Кубанова строгий, Донской смотрит и слушает, не отвлекаясь, — Леш, слышишь? — Да, — Дарену кажется, что ему смотрят глубоко в душу, и сейчас Ростов увидит, все постыдные вещи и мысли. Всю его любовь. Страшно, что он видит тоже любовь в глазах напротив: преданную, нежную, даже абсолютную, и не ту. Не ту, что он хочет. А такую ему никогда не дадут. От двери слышится сиплый вскрик сквозь зубы. — Поехали к тебе домой, — Дарену хочется выбраться из этого гнилого места, провонявшего истекающей кровью сукой. Не жалко совершенно. Вряд ли Лешу так переклинило просто так, может, они убили много людей, может намешали что-то… судя по всему, что к бедрам Дарена все еще прижимался вполне себе твердый стояк, Ростов был под какой-то дурью, возможно, возбудителем. Тот факт, что он не изнасиловал самого Кубанова, видимо, чудо и провал плана Дунайского. Или даже под наркотой он тебя не хочет, — голосом Одессы шепчут ему в голове. Сердце привычно болезненно сжимается. Человеку — с которым, он хотел бы быть, жить, заниматься любовью, целовать на ночь — он может дать только покой. — Все, Леш, — как бы он не хотел отстраниться, Кубанов касается щеки человека напротив, — отпускай, ты успокоился, хороший мой, поехали домой. Машина наверху. Донской как-то недоверчиво смотрит. Наверное, адекватность была только видимой. — Вместе? Краснодар хочет потереть лицо, но потом понимает в чем его руки, чего они касались, и хочет не просто помыться, а содрать с себя кожу. Внутри все дребезжит на грани истерики. Ему нужно остаться одному. И все-таки надраться в хлам. Только один и дома. — Да. Тебе пора спать, помыться и спать, — он говорит спокойным голосом, как с диким животным, ну, в принципе, Донской сейчас такой и есть. Пьяный, растерянный, ориентирующийся только на что-то родное и, как он считал, безопасное. Он по-тихоньку толкает и ладонями, и лбом, чувствуя, как Ростов поддается, встает с кровати. Ему не нравится это, сразу видно, неустойчиво, шатает, но Дарен тянет сразу руку, держит, чуть оборачивается и четко говорит, показывая, что это не обращение к Леше. — Если что, у тебя пять минут форы, дотащить свою порванную задницу до машины, завести ее, ты поведешь. Впервые за все свои 203 года Краснодар чувствует себя королем положения. Леша у него в руках, как и эта скулящая дырка. Он может бросить их здесь, пусть сами выкарабкиваются из этого дерьмища, в которое вляпались. Внезапно он опять оказывается в объятиях. — Я так рад, что ты пришел, без тебя было неправильно, — Донской видимо входит в свою циклоидную фазу, где может только повторять его имя, радоваться его присутствию. — Давай, родной, Алеш, — Дарен на последнем издыхании внутреннем, точнее на всем заледеневшем от всех эмоций, которые его заставили испытать за последние полчаса, берет за руку, своего неродивого, тянет за собой. Одна ступенька, вторая, третья, наверх, где уже светло, хоть и также же серо. Еще двадцать ступенек, машина, доехать до квартиры, оставить их там… и бежать. Бежать отсюда. Никогда не возвращаться. Ему пора домой. Удается преодолеть пару ступенек, но его оплетают сильные руки сзади, и их процессия останавливается. В этом есть какая-то долбанутая символичность и обреченность. Это небо впереди, Леша, держащий намертво его сзади и тянущий к себе. Он застрял в этом все так давно, что это потеряло какой-то смысл. Дарен сжимает чужие ладони на своей груди и прижимает прямо к сердцу, слыша, как теплая щека греет ему мокрую холодеющую спину. Он сам замирает на секунду и закрывает глаза, пропитываясь этим моментом. — Пойдем, Алеш, пойдем, — и он делает еще один шаг, заставляя мужчину посади себя сделать такой же. Они выбираются на поверхность, ростовские руки все еще его неловко оплетают, Кубанов слышит заведенный мотор, в зеркале водителя ловит ненавидящий взгляд, но в этот раз ему все равно. Он и так знает, что его ненавидят, он ненавидит еще больше. Но сейчас на это нет сил. Он открывает дверь, лезет дальше в противоположную часть машины, давая место залезть Леше, которого тут же тянет на себя, укладывает на грудь и холодно говорит «трогай», зная, что его послушают. Только он может сделать это, привести Ростов обратно домой. Хоть пусть изойдет пеной и желчью. Пусть заполучил его в качестве своего мужчины. Это он никогда не будет его. А кому завидовать больше. Непонятно. Дунайский молчит, закусывает губу на особо раздолбанных дорогах и ухабах. Они заезжают в город и сразу сворачиваю в улочки. Леша просто утыкается в него и дышит, расслабляясь и сжимая Краснодар лапищами. Возле дома Дунайский тормозит, но молчит, продолжая сидеть. Не совсем идиот, понимает, что может спровоцировать. Дарен мягко проводит по волосам и щеке. — Дома, Алеш, пошли, — Донской морщится и опять сжимает его грудную клетку, — пойдем, спатки, теплая кровать. Твоя любимая квартира, пошли. Он практически вывалакивает за собой неподъемного Донского, чувствуя, как чужой взгляд делает в нем пулевые отверстия, запоминая, где его коснулись, как. Леша как тупой бычок идет за ним попятам. Видя три пролета, что придется преодолеть, Кубанов понимает, что ненавидит лестницы, особенно, если рядом с тобой неадекватный человек, который пытается к тебе ластится на каждом повороте и завалиться. Это могло быть мило и смешно, но они грязные, в крови, и только один из них не чувствует весь этот смрад. Дарен всегда был чистоплюем, и только вот сегодня Леше на это наплевать. Когда они доходят до квартиры, Краснодар уже отчаялся, он хочет толкнуть к двери Лешу, пусть там лежит, этот его подберет, он даже делает слабую попытку, будучи пойманным снова в ловушку из рук. Теперь Леша тащит его в квартиру, как в свое логово, заводит в спальню. — Все, молодец, ложись, — безэмоционально говорит Дарен, смотря на, конечно, не убранную смятую кровать. — А ты? — наивно говорит Леша, вжимаясь носом в его светлую макушку. — А мне тоже домой пора, пусти, — Кубанов считает свою миссию выполненной. Он все сделал: для себя и своего сердца — он сделал невозможное, разбил его в дребезги… но он не думал, что спятившему Донскому придет в голову затащить его в кровать, укрыть одеялом, и, оплетя опять всеми конечностями, ноги, руки, чтобы не мог даже рыпнуться, уснуть моментально, сопя ему в макушку. Квартира погружается в молчание. Дарен чувствует, как по его лицу текут беззвучно слезы куда-то в бок. Каждая минута становится пыткой. Он чувствует, как его кожу стягивает вся грязь, на чем он сегодня сидел, лежал, валялся. Чем больше она деревенеет на его коже, тем больше леденеет его сердце. Эмоции отходят куда-то на другой план бытия, он больше не чувствует себя здесь — в этой квартире, с Лешей, в 1996 году. Его просто нет. Он не реагирует на шаги, внезапно появившиеся в квартире, как они замирают у этой спальни на минуту, на две, на три… потом уходят. Включается душ. Краснодар думает, что нет той воды, что смогла бы его отмыть от всего этого. Ему надо встать, надеть одежду — Лешину — потом сожжет и уезжать отсюда. Взять эту машину непонятно чью и ехать. В кармане джинс есть пятьсот тысяч одной купюрой, взял на всякий, может она вся в какой-то гадости, но докупит бензин и домой. Вырвать все телефонные провода, а лучше съехать сразу. Бабок у него не то, чтобы много, но был один проектик с Москвой неожиданный, он помог заполучить Nую сумму денег. На новую квартиру сразу хватит. В какой-то момент хватка ослабевает. Леша причмокивает, еще раз вдыхает запах его грязных волос и хлопает рукой по другой стороне кровати. Дрожащий Дарен выползает, почти навернувшись, встает на обе ноги. Он не хочет смотреть на Лешу, идет к шкафу, видит дорогущие костюмы, малиновый пиджак, находит на полке клетчатую рубашку и майку. Сбрасывает с себя уже деревянную майку на пол. Одевает чистое, хотя весь грязный и чумазый, но не проситься же здесь в душ. Отсюда надо улепетывать. И очень быстро. Он уже тянет ручку входной двери на себя, когда слышит тихий ледяной голос. — Наобнимался? — Женя уже чистый с мокрой головой стоит в одном полотенце у входа в спальню и смотрит на Дарена испепеляющим взглядом. Хоть одна радость, не один он сегодня страдал. Одесса бледный, все черты лица заострились, будто город освободили от немцев только вчера. Сам на себя непохож. Да, Кубанов, наверняка, не лучше. — Забудь, где мой город находится, — глухо отвечает Кубанов, — если такое повторится, будь добр, сдохни… — он спотыкается, — под ним. И он быстро выходит, думая, какую глупость сморозил, да и зачем. С этим всем пора заканчивать. Ноги не слушаются, он выходит на улицу, смотрит на машину, в которой приветливо торчат ключи. Он проходит мимо нее и идет в сторону вокзала. Через минуту слышит взрыв, поднявший стайки птиц по всему старому центру. Ну, было ожидаемо, хорошо, что не сдетонировало где-то по дороге. Хотя валяться кусками мяса по асфальту где-то между Ростовом и Краснодаром… было бы очень символично. Разодранным он себя и чувствовал. Непонятно как дошел до вокзала, не смог взять поезд, купюру никто не принял, зато один бомбила, увидев его, согласился довести. «Деньги не пахнут, давай сюда». Поездка столько явно не стоила… Но Дарену было все равно как оказаться дома. Даже если мужик думал его завести в лес и ограбить — хотя смешно — что там грабить, во время поездки явно передумал. Краснодар просто отстраненно разбито смотрел в окно. Мозг будто прекратил свою деятельность. Очнулся уже дома, понимая, что пропустил рабочий день, что его будут искать. В холодильнике сдохла мышь, дело идет к ночи, а ему пора собирать вещи и мотать. В этой квартире он жил долго, выдало государство. Тут были коробки с вещами, грамота героя труда, фотографии с Лешей, куча его подарков, нагайка, старая сбруя, которую запретили выбрасывать. Все, что делало его им самим, Краснодаром. И с этим всем что-то нужно было делать. Дарен идет в спальню и из-под койки достает чемодан денег. Потом идет к телефону, долго отщелкивает нужный номер и долго договаривается. Довольный результатом идет мыться, понимая, что это не поможет. Ему не нравится запах его мыла, шампуня, ему все не нравится. Внезапно звонит телефон. — Да, отлично, дай десять минут, спускаюсь. Дарен одевается, хватает чемодан, замирает на пороге, не смотря на квартиру, просто дырявя взглядом старый советский паркет. Он вернется в эту квартиру, еще не раз, заберет свои вещи, свои награды, ему есть чем гордится. Но какую-то часть свою он оставит сегодня здесь, без сожалений выходя во двор. Где его ждет новая жизнь.