Дикие 90-е

Дарен вздрагивает, слыша глухой удар об металлическую дверь. Он не спит, и хорошо, что у него бессонница уже несколько лет. Просыпаться от того, что кто-то ломится в твою квартиру как медведь, ощущение не из приятнейших, потом еще несколько ночей вздрагиваешь и ждешь этого страшного звука. Он понимает, что ломится не абы кто. Со временем Краснодар смог обеспечить себе полную безопасность — наладив связи с теми, с кем когда-то стоял и собирал помидоры на своих же полях. Только теперь у них в руках была монтировка, а тела обтягивала не мокрая простая одежда, выгоревшая на солнце, а черные и малиновые пиджаки. Дверь ставил ему Леша, извиняясь за то, что снес ее уже десятый раз. И ведь есть же у него ключи, но ему, видимо, нравится биться в закрытую дверь, туда, где Дарен, ожидая, что ему откроют, пустят на порог. Пока впускают, пока. После того случая в казино, Кубанов попытался отстраниться, Донской позволил, видимо, тоже помнил, как сорвался, устыдился, почти не писал и не звонил. И уж точно не приезжал как год. До сегодняшнего дня. И Дарен узнает этот звук, даже страшно, что он по мягкости удара, по частотности понимает, кто именно пытается попасть в его квартиру. Это не первый раз, и даже не второй. Как-то неправильно, что он даже устало и чуть лениво идет к двери и, прежде чем открыть, ждет тяжелый удар об металл, потом открывает первую дверь — деревянную (конечно, у него их две), — потом тихо один раз стучит в тяжелую дверь, которая разделяет его с явно неадекватным Лешей. По ту сторону замирают. В этот момент Кубанов щелкает одним замком, потом три оборота ключей, потом цепочка… И приоткрывает дверь. В свете не сильно яркой лампочки коридора стоит темная огромная фигура, которая напугала бы любого. Но не Дарена. Он делает шаг назад, Леша делает шаг вперед. Еще один назад, один вперед. В первый раз, когда это происходило, Краснодар испугался. Донской был сам не свой: красные глаза, тяжелые движения. Он пытался зачем-то его поймать, младший вырывался, пока не понял, что его не бьют, а просто слишком крепко обнимают. Ростов не мог успокоиться, пока не прижимал к себе брата, утыкаясь ему куда-то в шею, в живот, в колени, и так замирал, пока Дарен чувствовал, как стальные мышцы под его руками расслабляются и тяжелейшее тело не наваливается на него со всей силы. Этот танец ему знаком, главное теперь довести Ростов до нормальной горизонтальной поверхности. Хотя воспоминания о том поцелуе мелькают перед глазами, волнуют что-то внутри, но, судя по всему, Леша сейчас в другом режиме — визуально крови на нем не видно, но пальцы, наверняка, пропахли порохом. Он убивал. Он всегда такой после убийства. Дарену всегда приходится иметь дело с самыми тяжелыми последствиями, потому что Ростов больше никому не позволяет себя трогать, успокаивать, он просто едет напролом искать Краснодар, сметая все на своем пути. Леша делает шире шаг по направлению к нему, а Кубанов ловко подныривает под его руку, тянущуюся к нему, он сражался с ним много раз — в шутку ли, для тренировки ли — знает его все слабости, а главная — неповоротливость. Дарен хлопает дверью, понимая, что у него несколько секунд, чтобы закрыть на три поворота, повесить трясущимися руками цепочку, еще один замок… Его талию перехватывает огромная ручища. — Леша, — Краснодар вцепляется в руку, стараясь ее отстранить, но это сделать практически невозможно. Он выворачивается, оказываясь лицом к лицу, пока его жмут к двери, и черт возьми до поцелуя все это казалось чем-то другим. Неадекватный Донской, его непонятные порывы, которые потом превращались в крепкие объятия…но почти год назад Ростов его прижимал также к стене и делал совершенно другое — в желудке делается какой-то кульбит и все мысли текут в другое русло. Темно, жарко, пахнет Лешей… Он просто пытается найти покой, а Дарен свой потерял навсегда после того самого раза. Пока захват Донского не стал совсем железным, Краснодар ныряет вниз и в бок, уходя от жара. По спине уже течет пот от всего этого взаимодействия. Нога толкает позади деревянную дверь, теперь он в безопасности. Хотя с таким Донским никому в стране не пришло бы в голову говорить о чувстве защищенности. Дарен разворачивается и застывает, смотря как огромная темная масса разворачивается на него. Лешины глаза красные, горящие, больные и в них нет ничего человеческого, и он все так же молча делает шаг в глубь квартиры. Прямо на Краснодар. — Алеш, — зовет Дарен, хватая лапищи, которые медленно, но прямолинейно нацелены на него, — пойдем умоемся. Он ведет за собой в ванную как бешенное больное животное, сам дышит через раз, хотя знает, старший его в жизни не тронет, даже в таком состоянии. Кубанов пытается усадить того на бортик ванны, удается на пятый раз, его не понимают, а просто сгребают и притягивают к себе, утыкаются носом в живот и тяжело дышат. — Алеш, все хорошо, ты дома, давай уже… — Краснодар гладит того по волосам, родным кудряшкам, чувствуя, как скрипят ребра, — нет, не здесь, здесь мы не ложимся. Лежать в ванной в обнимку неудобно. Он уже это знает. А уж если сегодня его уложат сверху, вжимая в себя, то Кубанов ни за что не ручается, он включит холодный душ прямо на них, чтобы не сгореть. Он пускает воду, чувствуя, как Донской реагирует на резкий звук, но он всего лишь набирает прохладную жидкость в руку, проводит мокрой ладонью по волосам, ныряет ниже, чтобы прохладная ладонь касалась горячей щеки, виска, одной стороны носа. Палец задевает мягкую губу, и Дарен судорожно вздыхает, чувствуя, как легкие раздуваются в ободах чужих рук. Он вытаскивает руку и опять сует ее под холодную воду, но лицо Леши движется за ней, чуть их прибивая ближе к умывальнику. Дарен перегибается через чужую голову, чтобы и левая рука оказалась под водой, как только ладони становятся прохладнее, он возвращает их на лицо, которое прижимается к его солнечному сплетению. — Алеш, — он опять зовет, и кладет уже две руки на разогоряченные щеки, гладит большими пальцами, пропитывая свою же майку водой. Он поднимает тяжелую голову и на него смотрят страшные бессмысленные красные глаза. Как родная зелень могла превратиться в такое? Что вообще можно сделать, чтобы Леша, уставший и покалеченный войной так много раз — опять ушел в жестокость, убийства и пытки. Это «он» во всем виноват. «Этот». Дарен гладит мягко и осторожно родные черты, которые искажены злобой и напряжением. Тот же маршрут: скулы, нос, брови, стараясь не касаться губ, хотя хочется, еще как хочется, чувствуя, как руки сдавливают его талию. -Пойдем, — устало шепчет он, видя, что вода не помогает, лучше не становится, Ростову нужна темнота, покой и, видимо, запах. Судя по тому, как каждый раз его огромный нос почти зарывается в краснодарскую кожу — то на шее, то макушке, груди, животе, подмышке — Донской просто ищет родной аромат и только так может уснуть. Леша не сразу дается, дергает на себя, даже рычит, Дарен сохраняет спокойствие, шепчет на ухо, тянет на себя. Зовет снова и снова. Чудом, наверное, минут через пятнадцать, они оказываются в спальне. Руки Леши уже не покидают его, не дают вырваться. Остается только отступать шаг за шагом, пока не чувствует бортик кровати упирается в заднюю часть ног. Так. Только бы не лег сверху. Это его не убьет, но придушит точно. Поэтому Кубанов первым толкает Донского на кровать, тот не разжимает руки и тянет сразу за собой, обхватывая грудную клетку, игнорируя, что получает удар ладонью по лицу, потому что Дарен пытается сгруппироваться при падении. Смыкает намертво объятия и утыкается в изгиб шеи. И дышит, пока Краснодар пытается вздохнуть и успокоить свое сердце. — Леш, — сипит Дарен, пытаясь приподняться, чтобы не разлечься на чужом теле, хотя туше под ним явно будет все равно: брыкается ли он, лежит или оседлает его бедра для удобства. От последнего Краснодар ежится и вспыхивает. По шее, по которой и так из-за чужого дыхания бродят мурашки, проходится еще одна волна жара. Ему придется расслабиться, пока Леша не заснет, он его не отпустит и не даст нормально лечь. Краснодар скорее сейчас как та мягкая игрушка, которую можно стиснуть в руке, когда совсем плохо. От этого становится обидно. Вдвойне обидно, что «тот» сейчас их не видит. В одной кровати, Дарен сверху, прижатый к торсу его «мужа» так близко. Кубанов помнил, с какой ненавистью на него смотрели, когда его так прижимали к себе в прошлый раз. Донской не успокаивался, пока к нему не бросился брат, дал себя увести и прижимался к рукам, плечам, шелестя какие-то глупости. Если бы в теле можно было просверлить дыры взглядом, Краснодар был бы мертв в тот день. С такой уничтожающей яростью смотрели голубые глаза цвета Черного моря в его спину. Теперь они совсем одни, скрывать и скрываться незачем. Дыхание Леши становится чуть спокойнее, а поясница Кубанова уже ноет (жаль не от другого). Он расставляет ноги и ложится торсом прямо на огромную грудь, шея все еще прижата к чужому лицу. Только головой упереться в бок, дыша в ответ в ухо и спокойно ждать. Сука. Как же их тот пьяный поцелуй все испортил. Спокойно ждать не получается. Дарен сглатывает, стараясь отвлечься, думать о чем-то дурацком, даже ужасном, но воздух, что выходит из легких Донского запускает мурашки по шее, переходящих на затылок. Это просто пытка. Этот человек под ним, его «брат», который не знает никаких границ, приходит каждый раз и снова вскрывает краснодарскую грудную клетку, достает его измученное сердце, совершенно Ростову не нужное, чтобы на следующий день еле встать и свалить на месяцы к себе без сообщений и звонков. Кубанов не выдерживает, чуть приподнимается, упирается руками в плечи, пытаясь встать, но чужие руки с талии перемещаются ниже и Дарену кажется, что у него от щек сейчас пар начнет валить. — Леша, блять! — вслух ругается он, — ты вообще… Донской не реагирует, он что-то бурчит, перехватывает Дарена, который пытается вытащить ногу, чертыхается, понимая, что трется об тело под собой, но его не выпускают из рук. Краснодар выгибается змеей, нависая сверху, упираясь руками по обе стороны от головы Донского. — Ты…! — не можешь сформулировать предложение единственный адекватный человек в комнате. Как же это все нечестно. Нечестно, что у него нет прав, он никто, просто брат, от которого требуют братских чувств, которых он не может дать. Да, он очень хотел когда-то, чувствовать только нежность, доверие, «хорошие и правильные» чувства и эмоции. Не залипать на чужое юношеское, а потом мужское тело, не просыпаться от мокрых снов, где его пальцы зарывались в кудри и тянули на себя, погружая глубже, отдавая всего себя. Он давно не может смотреть в Лешино лицо, боясь, что опустит взгляд и уставится на губы. Не может обнять его крепко, потому что брат сразу почувствует, что ему рады некоторые части тела больше головы. За эти годы стало столько ограничений, «нет», отказа. Дарен смотрит в темноте на такое родное и знакомое лицо, все еще сидя на твердом животе, в неудобной позе, наклоняется ниже, касаясь кончиком носа чужого, вдыхая запах с горячей кожи, его тут же ведет… Он замирает, дыша в губы, фантомно чувствуя их теплоту. В квартире скрипит пол. Кубанов вздрагивает и оглядывается. Все органы чувств напрягаются, пытаясь понять источник звука. Но никого нет, дверь заперта, они только вдвоем. Дарену требуется время, чтобы убедить самого себя, что все хорошо, сердце бьется в горле, а из-за короткого стресса в ушах какой-то звон. Он так устал бояться, жить в этом напряжении. Чтобы их не увидели, чтобы ЕГО не увидели, чтобы ЭТОТ не увидел. Но «этого» тут нет. Внутри вспыхивает что-то злое и отчаянное. Никто и никогда не увидит того, что происходило в этой квартире. Даже сам Леша. Ростов сам к нему пришел, он этого не просил. К черту. Все к черту. Дарен быстро нагибается и целует Ростов. В начале просто прижимаясь неловко губами, у него не было много опыта. Он всегда любил только одного человека, хотел целоваться только с ним. И этот человек сейчас спит мертвым пьяным сном, не догадываясь, что делают с его телом. Рука тянется к кудряшкам, как всегда и мечтала, задирает голову, позволяя приоткрыть рот и проникнуть языком вовнутрь. Кубанов слышит слабое мычание Леши и замирает. Представляет, как он открывает глаза и ему придется объяснять, что он делает. Дыхание рот в рот? Попытка разбудить? Продолжить тот их поцелуй годичной давности? Тогда, когда Леша очнулся и понял, кого прижимает к стене и целует, он отвел взгляд, отстранил удивительно мягко для своего состояния Дарена и ушел в темноту, оставив своего брата в состоянии эйфории и разбитости. Что бы он сказал сейчас? Когда они одни, ноги, бедра Дарена обнимают это торс, их никто не потревожит, можно не очухиваться от этого блаженного сна. Краснодар снова врывается в чужой рот и стонет в него. Даже когда он не отвечает, это слишком хорошо. Запах, кожа, ощущение во рту — даже если бы он был в грязи, провонял бы никотином, алкоголем — его все равно хотелось бы целовать. Дарену все равно каким целовать Лешу и когда. Главное целовать. Чувствовать, что он его. «Почему ты не мой?» Бьется в голове. Почему все так ужасно сложилось? Хотя Ростов ему предназначен, он знает, Краснодар знает. Их встреча была предопределена судьбой, их нерушимая связь, чувства, ощущение близости, что человек у тебя почти под кожей, когда не можешь не надышаться, не насмотреться. И он — даже маленьким — видел этот восхищенный взгляд на него. Донской не мог с ним расстаться, все детство протаскал на руках, хотя их ругали и журили. Маленький Леша тихо сопел, но продолжал упрямо держать его, кормил его, укладывал спать — стал для него всем миром. Дарен и думал, что они всегда будут вдвоем, как может быть по-другому? Слово «брат» тогда не имело никого значения. И для него стало ударом увидеть рядом с «братом» кого-то другого, претендующего на его место. И Леша же отдал! Отдал, почти не задумываясь! Кубанов кусает чужую мягкую губу, держит между зубами и давит, давит, зная, что Донского это не разбудит, ему не больно, после войны уже все равно. «Ты должен был быть моим» Чтобы не было даже горячо любимой им Нарине, которая старалась дать ему тепло, принять как свою семью. Чтобы не было «этого», он был никогда им не нужен со своими авантюрными идеями, хитрыми жуликоватыми глазами, манящий Лешу в непроглядную тьму, из которой он не может выбраться десятилетиями. Дарен дергает Ростов за волосы, открывая себе вид на шею, в которую вцепляется зубами, не прокусывая, а зажимая опять же между зубов и всасывая, оставляя свой засос. Свою первую метку на теле того, кого он желает уже век. В темноте непонятно, остался ли синяк, но Кубанов вцепляется в следующий участок, чувствуя животное удовлетворение от процесса. Сколько раз эта шея была мечена не им, на его глазах, при нем. Как наотмашь, удар под дых. «Не твое это, Кубанов, и никогда не будет» Дарен зло вгрызается прямо под скулой. Не его. Леша не его. И никогда не увидит в нем ничего кроме брата. Даже если ему сказать, признаться, этот бараний взгляд, глухота не позволят ему даже осознать, что самый близкий его человек его хочет как партнера. На уже истерзанную шею капает злая слеза. Кубанов отстраняется только для того, чтобы распахнуть рубашку, наклоняться уже сложнее, когда ноги держат в захвате, но он изворачивается и ставит засос даже там, на плече, на предплечье. Пусть эта тварь увидит. Хотя Леша не посмеет явиться к «тому» в таком виде, заныкается на Кавказе, чтобы это все сошло. Хочется даже прокусить кожу, оставить рванные следы, которые будут заживать не пару дней, а неделю, месяц. Чтобы «тот» понял, ревновал, бесился, оторвал Донскому голову, бросил его, обвинив в неверности. Но даже при всем этом, даже если его брат приползет к нему… Это ничего не изменит между ними. И, по правде говоря, таких как Донской не бросают. Таких придурков нет. Таких как Леша разбирают щенками и берегут как зеницу ока. Дарен вновь впивается отчаянным злым поцелуем, стараясь запомнить каждую секунду, потому что такого больше не будет. Он сам не позволит такому случится, слишком большой соблазн и осознание того, что Леша не будет его. Никогда. Кубанов останавливается, напоследок нежно прижимаясь к соленым губам, гладя чужие волосы. Когда его хоть чуть отпускают, он уходит в другую комнату. Дарен не спал всю ночь, даже выйдя покурить, хотя уже бросил. Хотелось уйти из этой квартиры. Опять. Очередной. И ведь Леша даже эту нашел, значит в теории найдет и следующую. Только если Краснодар не возьмет в свои руки своих же людей и не купит себе неприступную крепость. Утро Донского наступило позже, когда в руке у Дарена была уже четвертая кружка кофе. Он по советской привычке заваривал с гущей жуткое варево, хотя подумывал уже купить что-то современное и крутое, как видел у Москвы на собрании. Он слышит тяжелые неуверенные шаги по коридору, что-то падает, но Краснодар не выходит помочь. Это не его проблема, да и не сильно хочет видеть, что вчера натворил. Нет. Хочет. Очень хочет. Он просто дождется тут. Это занимает больше времени, в ванной плещется вода, потом тишина, потом мат. Через пять минут входит Леша в порванной рубашке с дикими глазами и мокрыми волосами. Дарен сразу смотрит на шею, раскрашенную по все оттенки сиреневого, с желтушным поддоном. Он расстарался на славу. Какие-то следы были размером в пятирублевую монету, а что-то даже побольше. На груди тоже виднелись следы. Кубанов присвистывает, не может сдержать улыбку. — Где я вчера был? — сипло спрашивает Леша, смотря с диким отчаяньем в глазах. — А мне откуда знать? — Краснодар поражается даже тому, что его голос не дрожит, — ты вчера с этим уже пришел, верняк в стрип-клубе был. — Я? — в голосе Донского ужас, — Я не мог, вчера я был... Он замолкает, хватается за лоб. — Прости, мне на работу надо, — легко говорит Дарен, любуясь этим раздраем. Леши очень идут эти следы. Потому что они его. Ему не надо ни на какую работу, но Донской мог подумать здесь остаться, а еще одну ночь Краснодар не хочет. — Надеюсь, ты на машине приехал. — Я... Я не помню. Я ничего вчера тебе не сделал? — Ростов сейчас задохнется в вине, от него разит этим гадостным ощущением, и что-то злорадное поднимается в краснодарской груди. Торжествующее. — Ничего нового, пытался заобнимать до сломанных костей, — легко отвечает Дарен, делая шаг вперед вплотную, — ух, как тебя. От всей души прям. Ему не стыдно за все это, кажется, даже если «этот» его найдет после такого, помирать будет легко. Леша закусывает прокушенную налитую губу. — Прости… — Хватит уже ко мне ездить, когда так херово, Ростов, — голос Дарена звучит тяжело в этот раз, — в следующий раз не пущу. Донской вздыхает. — Да, Дарь, конечно, прости… ты. Ты приедешь как-нибудь? Посидели бы, как в старые. — Работы много сейчас, как-нибудь в другой раз, — врет Кубанов, не приедет он уже, никогда не приедет сам. И никаких «как в старые» у них уже не будет. — Хорошо, только приезжай, — опять настойчиво просит Донской, в тысячный раз. Дарен что-то мычит, не давая никаких обещаний, выходя в коридор за ключами от машины. — Пошли, поищем твой тарантай, если не уперли…