Луций
14 августа 2025 г., 19:22
Это была ночь перед тем, как им суждено было расстаться. Они лежали на плаще Элиаса, и Габриэль не мог уснуть. Сжимая руки у себя на груди, он смотрел в небо.
В привычной тишине пустоши ничего не отзывалось звуком, лишь шум увядшей листвы навевал сонливость. Воздух был прохладен, и красные цветы время от времени мирно покачивались, убаюканные спокойным ветром. Серое небо, слегка потемневшее, было без единого облачка, и Габриэль с ужасом понял, что давно не видел ни солнца, ни луны. Рукой он нащупал траву и сжал её, словно ища в этом движении нечто привычное.
Ужас и смятение перед этим местом внезапно охватили его с головы до ног. Он пробыл здесь чуть больше двух лет и уже забыл, каково это, когда солнце своими лучами греет кожу, — что говорить об Элиасе? Он представил себе, что значит жить… нет, существовать… в таком мире, и горло его сжал спазм. Не видеть закатов! Не видеть луны и звёзд! Не гулять под зноем или дождём! Быть вечно одиноким и не знать ничего, кроме коричневого песка! Не знать голода или жажды! И, что самое главное, не знать никаких человеческих чувств!
Лицо его сделалось злым.
Бог! Это он сотворил это место и заточил в него неугодных! Габриэлю всегда говорили… Нет, он жил, думая, что Бог милосерден и всепрощающ! Но разве это не жестокость? Обречь кого-то на вечные муки, не дав шанса искупить грех! Обречь на жизнь в подобном месте, где ничего нет! Где даже самая добрая душа обречена на то, чтобы в ней не осталось ничего светлого!
Это был тот момент, когда гнев переходит в слёзы: он повернулся на правый бок, чтобы Элиас, если проснётся, не увидел его лица.
Возможно, Бог никогда не был добр. Зачем тогда он сотворил змея, который искусил первых людей? Почему изгнал Сатану, любимейшего из своих созданий, вместо того чтобы обратить его на путь истинный? Почему заставил Ноя смотреть, как погибает человечество? Почему убил Моисея прямо перед тем, как тому открылся Ханаан?
На самом деле Бог ненавидит всех, кроме себя самого! Гордыня, ужаснейший из грехов, является частью и его сердца!
— Габриэль.
Юноша закрыл глаза.
— Почему ты плачешь?
Габриэль развернулся. Элиас лежал, подперев голову рукой, и внимательно вглядывался в его лицо, на котором смешались злость и страдание.
— Я роптал на Бога, — сказал Габриэль.
Жнец помолчал.
— За что?
— За то, что он создал это место!
Ненависть, прозвучавшая в голосе Габриэля, поразила второго.
— Я думал… думал о том, почему он создал его именно таким. Наверняка он сделал это специально, чтобы причинить другим как можно больше боли! Он жесток, но все говорят, что он милосерден! Это смешно. Если бы он действительно любил тех, кого создал, то не обрёк бы на подобные муки! Оглянись вокруг, Элиас! Всё чаще я думаю, что это и есть ад!
Элиас молча слушал. Он видел, как дрожали губы и голос Габриэля, как хмурились его брови.
— Такова участь тех, кто идёт против его воли! Зачем же он сделал человека свободным, если человеческая свобода ему претит?
— Это греховные мысли, Габриэль, и ты это знаешь. Взгляни на это иначе. Возможно, свобода — это величайший дар.
— Дар, который человек получил, чтобы вечно страдать!
— Возможно. Но страдание — тоже чувство. И его нет ни у животных, ни у ангелов.
— Но когда это единственное, что ты можешь испытывать, Элиас… разве это жизнь?
Тонкие пальцы юноши сжали одежду.
— Мне всегда говорили, что Бог — это любовь. Но здесь… здесь я не чувствую его любви!
Габриэль странно вздохнул и смолк.
— А ты, Элиас? — вдруг прошептал он. — Разве ты не чувствуешь, что Он покинул нас?
Голос Габриэля дрогнул — сердце его переполняло горе, и Элиас понял, что должен его облегчить. Прижимая руку к плохо затянувшейся ране, он склонился над ним и увидел взгляд, полный отчаяния и мольбы. Глаза Габриэля блестели.
О, сколько раз Элиас, раздираемый теми же чувствами, задавался вопросами, на которые некому было ответить! Сколько раз лежал он так, взывая к Богу и моля о смерти! Сколько раз ему казалось, что он сходит с ума от бессилия, но рассудок его оставался цел!
Они смотрели друг другу в глаза.
— Бог не оставит тебя, пока ты взываешь к нему, Габриэль. До тех пор, пока имя его у тебя на устах; до тех пор, пока добро существует в твоём сердце, он будет с тобой. Потому что Бог — это добро, Габриэль. А сердце твоё полно доброты и любви.
Габриэль хотел прикоснуться к Элиасу, но не посмел. Сжав руки, он отчаянно воскликнул:
— Но я не хочу расставаться с тобой! Я скорблю о тебе, о твоей участи! Две тысячи лет! Две тысячи лет одиночества и страданий… Разве ничто не в силах их облегчить?
Жнец улыбнулся.
— Я вовсе не страдаю.
— Не буду страдать и я!
— Нет, это исключено. Ты должен вернуться.
— Но… — Габриэль, пересилив себя, дотронулся до его щеки, — я бы хотел навсегда остаться здесь, подле тебя! Засыпать и просыпаться вместе, делить еду и питьё, говорить и слушать…
Элиас перехватил его руку и крепко сжал.
— Ты знаешь, это невозможно.
— Почему?
— Я говорил.
— Да, но…
— Габриэль.
— Почему, скажи!
— Потому что у тебя нежное сердце, а у меня его нет.
Наступило молчание. Элиас заметил, как потух взгляд юноши.
— Прошу тебя, спи, — сказал он, и сердце его словно оказалось в тисках. — Завтра нам предстоит долгий путь.
Он поцеловал Габриэля в лоб и отвернулся, прислушиваясь к его дыханию. В ту ночь он не смог уснуть.
Дорога их лежала через лесистое ущелье, в конце которого должно было находиться озеро. Больше недели путь их проходил через горы, которые не вызывали в путниках никаких возвышенных чувств. Часто до них доносился металлический лязг или разговор людей, и так Элиас понимал, что им нужно идти быстрее: почти не отдыхая, они останавливались раз в день, на привал, чтобы выпить вино. В такие моменты оба молчали — кто знает, о чём думал каждый из них?
Наконец, спустя шесть часов пути, они оказались перед небольшим ущельем, в котором бил водопад. Им нужно было спуститься вниз, к воде, но прежде — пройти по деревянному старому мосту, соединяющему две стороны горы. Мост шатался, но ветра не было: проходя по нему, Габриэлю казалось, что он вот-вот обрушится вниз. Выйдя на тропу, которая была словно змея, огибающая гору, они двинулись через плотные кустарники и деревья и через двадцать минут вновь оказались в густом лесу. Миновав небольшой холм, они вышли к озеру, когда-то образовавшемуся от водопада, и юноша поразился красоте и спокойствию этого места. Вода была почти чёрной.
— Это здесь, — услышал он рядом с собой.
Он обернулся на Элиаса — тот молча на него смотрел. Габриэль снял ножны, оголил лезвие катаны и поцеловал — ему казалось, словно он отказывается от части себя. Юноша протянул её жнецу, и тот засунул оружие себе за пояс — то же самое произошло и с коротким клинком. Габриэль вдруг подумал, что лезвия их никогда не окрасились в красный цвет, и улыбнулся этой мысли. Элиас всё понял.
Пока Габриэль шёл к озеру, тысячи мыслей проносились у него в голове — за каждую он цеплялся, и каждая от него ускользала. Он вспоминал два года, проведённые в этом месте, и сердце его сжималось: Офелия, Иманнуил, Госпожа Каэде, Лукас… Иной раз пережитое казалось ему сном. Перед глазами у него всплывали бессонные ночи, когда он, выводя изящные линии на бумаге, рисовал или писал; затем вдруг разум его переносился к тренировкам у реки, к бесконечной дороге рядом с жнецом. А ещё к долгим, полным страсти вечерам. «Судьба играет мной», — подумал он. Ему казалось, словно божественное провидение управляло его жизнью с того момента, как он оказался в Чистилище, что именно оно послало жнеца, который всё это время был его личным палачом. Внезапно животный страх овладел душой юноши, и в последний момент силы изменили ему: прижавшись к Элиасу и обхватив его шею руками, он стал неумело целовать его в губы.
— Прошу, сжалься! Мне кажется, у меня вот-вот разорвётся сердце!
Человек в чёрном наклонил голову и поцеловал его так, как делал это в минуты страсти: движение это, словно неуместное, но искреннее, заставило Габриэля замолчать. Поцелуй длился долго, под конец став слишком глубоким, и Габриэль отстранился. Элиас пристально на него смотрел.
— Я люблю тебя! — сказал юноша и прижался к его щеке. — Навечно расстаться с тобой…
— Я хотел спросить.
Каждое слово давалось Элиасу с большим трудом.
— Точнее, хотел попросить прощения. За то, что я делал… Простишь ли ты меня?
Поражённый, Габриэль растерянно на него посмотрел. Лицо его изменилось, и он воскликнул:
— Простить тебя! О, Элиас! Я давно простил тебя, неужели ты не видишь? Всё это время ты думал, простил ли я тебя, а я по ночам мечтал о твоей любви.
Элиас, обхватив его руками, крепко прижал к себе. Что-то произошло между ними. Вновь разделив поцелуй, они оказались в траве: не раздеваясь, поддавшись этому сиюминутному порыву, они соединились быстро, не говоря, не соображая. Когда всё кончилось, Габриэлю показалось, что тело его растерзали и он лежит мёртвый — Элиас помог ему встать и они вошли в реку.
По воде расплывались круги. Становилось всё глубже.
— Я возьму тебя.
Подняв Габриэля на руки и осторожно ступая, Элиас заходил в воду. Наконец, оказавшись в реке по пояс, он остановился: они в последний раз посмотрели друг на друга.
— Прощай, — сказал Габриэль.
Элиас погружал его в воду до тех пор, пока не почувствовал лёгкость. Он видел, как в чёрном омуте скрылась одежда юноши, а затем голова. Наконец, подняв руки, он увидел, что они пусты и что одна вода просачивается сквозь пальцы. Когда он выпрямился, ладони его дрожали.
Он любил, но молчал.
***
По лесу, обходя густые деревья, осторожно пробирались несколько человек. Все они были хорошо одеты и вооружены, и среди них был Лукас. Он шёл за мужчиной средних лет, угрюмым и молчаливым, но по лицу его видно было, что это человек с добрым и справедливым сердцем. Мужчина ступал тяжело, словно каждое движение давалось ему с большим трудом. Это был Солон. — Мы идём слишком долго, и люди измотаны, — сказал Лукас. — Значит, измотан и он, — ответили ему. — Это наш шанс покончить с несчастьями, которые сеет этот мерзавец. — Да, — продолжал Солон после паузы. — Иногда Господь ошибается в собственном выборе. Я часто об этом думал. Как он мог не низвергнуть в ад этого человека, который едва ли лучше Иуды? — Даже при жизни, я слышал, он творил множество зверств. Наконец кто-то сказал, что они уже близко. Через несколько минут люди вышли к небольшому холму, за которым, они знали, будет озеро. Солон поднял руку, и все остановились. Подойдя к спуску, он увидел одинокий силуэт, поднимающийся в гору, и приказал всем приготовиться. Человек в чёрном, заметив его, продолжил идти, и Солон громко крикнул: — Стой! Тот, к кому были обращены эти слова, остановился — теперь Солон смог рассмотреть его. Мужчину поразил пристальный взгляд тёмных глаз, которые, увидев людей, выходящих из-за деревьев, принялись их пересчитывать. — Ты наконец-то нашёл меня, — ликуя, сказал тот. — Верни то, что забрал, — ответил Солон. Человек в чёрном вынул из-за спины ятаган. Лезвие блеснуло, блик его отразился на лицах, скользнул по деревьям и исчез. — Так забери. Дерзость эта заставила Солона нахмуриться. Он тяжело вздохнул и сказал: — Луций Корнелий Бальб, именем Господа ты приговариваешься к смерти за жестокость, насилие и разбой! Тот улыбнулся и, помедлив, встал в боевую готовность: потрясённый, Лукас наблюдал за тем, как жнец, выставив руку с оружием вперёд и пригнувшись, повёл плечом. Движение это было ему знакомо. Имея вид торжествующий, Луций бросал вызов: — Вот он я! — крикнул он.
