В тебе моя любовь.

Постель дышит солью и кожей, мятой простынёй и чем-то невыносимо личным — словно всё утро растворилось в этих переплетённых телах. Сквозь щель в тяжёлых шторах просачивается свет — томный, медовый, припудренный пылью. Он рисует на стене живые силуэты их тел, сплетённых в невозможной, почти священной геометрии близости. Сонхун лежит на животе, одна нога небрежно перекинута через бедро Джейка, пятка упирается в его икру. Его ресницы трепещут, когда Джейк ведёт пальцами по его спине — медленно, с умыслом, от лопаток к пояснице, будто стирает не только усталость, но и всю суету внешнего мира. Свободной рукой он лениво поглаживает его плечо, большим пальцем рисует невидимые узоры на коже. Вчерашнее шоу ещё отзывается в мышцах глухим гулом, но тело больше не сопротивляется — не здесь, не под этими нежными прикосновениями, не в этом коконе тишины. — У нас через час съёмка, — хрипло напоминает Джейк, но голос его лишён всякого намерения двигаться. Он только крепче прижимается лбом к ключице Сонхуна, губами касается солёной кожи, а рука скользит к его запястью и обвивает его пальцы. Этот тёплый уголок — единственная вселенная, которая ему нужна этим утром. — Угу, — выдыхает Сонхун, и ни один мускул не шевелится. Он и не думает вставать.  У них есть съёмки, жёсткий график, контракты, бесконечные репетиции, тысячи обязательств. Но сейчас существует только это — жаркое, тягучее как мёд утро в номере, где кондиционер бессилен против температуры их переплетённых тел. Джейк тихо смеётся — тем самым ленивым смехом, в котором нет ни единой мысли о делах и времени. Он приподнимается, чтобы поцеловать Сонхуна в висок, ладонью обхватывая его затылок, пальцы утопают в мягких волосах. Кожа под губами тёплая, чуть влажная, пахнет шампунем и их общим потом, этим особенным запахом близости. Пак поворачивает голову, и их губы встречаются — солоноватый поцелуй, из тех, что говорят не о страсти, а о глубокой привязанности. Он приподнимается на локте, свободной рукой обводит линию челюсти Джейка, спускается к шее, задерживается у пульса. О том, как долго они в этом танце друг с другом. — Мы опоздаем, — напоминает Джейк уже без всякой угрозы в голосе, словно по привычке. — Пусть. — Нас уволят. — Идут к чёрту. — Нам некуда ехать. — Я знаю, — шепчет Сонхун, уже утонув лицом в изгибе его шеи, губы касаются кожи при каждом слове. Джейк обнимает его крепче, одна рука на пояснице, другая запутывается в волосах на затылке. Они лежат так ещё долгие, бесконечные минуты, задыхаясь в жаре, в невозможности быть ещё ближе, чем уже есть. Мелкие, почти незаметные движения — ладонь скользит по позвоночнику, останавливается между лопаток, нос утыкается в щёку, пальцы находят друг друга где-то под простынёй и сплетаются намертво. Сонхун лениво поглаживает большим пальцем костяшки на руке Джейка, а тот в ответ целует его в макушку, прижимаясь подбородком к его волосам.  Они всегда куда-то бегут, всегда торопятся, всегда на грани опоздания. Только не сейчас. Сейчас время остановилось — есть только лето за окном, золотое солнце, прохладный отель и эта постель, ставшая целым миром. Всё остальное может подождать до обеда. Сонхун первым размыкает объятие — медленно, будто с неохотой возвращается в тело после сладкого забытья. Он перекатывается выше, с ленивой грацией поднимается и, не отрывая взгляда от Джейка, опускается на его бёдра. Тёплая кожа встречается с кожей, и между ними проскакивает искра — едва заметная дрожь, пробегающая по позвоночнику. Ресницы Пака дрожат, когда он медленно, почти церемонно опускается, приспосабливаясь к нему, чувствуя каждый миллиметр этой сладкой полноты. Он обхватывает его ногами крепче, глубже, и тихий стон срывается с его губ — непроизвольный, честный. Шим впивается пальцами в его талию, оставляя красные отметины на молочной коже, грудь вздымается от резкого вдоха — короткого, разом вытесняющего остатки дремоты. — Чёрт... — выдыхает он, голос низкий, охрипший, почти сдавленный. Он не двигается — только вжимается сильнее, наслаждается тем, как Сонхун сжимается вокруг него, горячий, все еще влажный после утреннего секса, почти непереносимо медленно приспосабливающийся к нему вновь. Под ладонями Джейка кожа горит, покрывается мурашками от каждого прикосновения. Сонхун склоняется над ним, руки дрожат, когда он нащупывает его плечи, целует в висок — коротко, благодарно, губы задерживаются на солёной коже. В этом поцелуе всё: нежность, жажда, и то невысказанное "люблю", которое им всё труднее скрывать. Он чувствует, как учащается пульс Джейка под его губами, как напрягаются мышцы под его ладонями. — Тогда давай... опоздаем красиво, — шепчет он прямо в ухо, голос уходит в хрип, дыхание обжигает кожу. И когда Джейк начинает двигаться — осторожно, сдержанно, будто извиняется каждым толчком за то, что разрушает эту утреннюю тишину, — Сонхун только выгибается навстречу, руки скользят по его груди, пальцы цепляются за плечи. Каждое движение отзывается волнами тепла, распространяющимися по всему телу. Он запрокидывает голову назад, обнажая длинную линию шеи, и Джейк не может удержаться — тянется губами к ключицам, оставляет там влажные поцелуи, чувствует, как под языком бьётся пульс. Ритм нарастает медленно, словно они боятся спугнуть этот момент. Пак поддается бедрами навстречу, и между ними возникает идеальное понимание — без слов, только тела, знающие друг друга наизусть. Его пальцы скользят по спине Джейка, оставляя красные полосы, а губы находят его шею, целуют, зубы впиваются в нежную кожу. Солнечный свет медленно поднимается по их телам, лаская изгибы, застывая на выступающих ключицах и полуоткрытых губах, на переплетённых руках и выгнутых спинах. Мир не спешит врываться в номер — не сегодня. Сегодня он дышит вместе с ними, затихая на каждом вдохе, на каждом тихом стоне, растворяющемся в медовом утреннем воздухе.