Тени в песках

Песок. Въелся в поры, скрипел на зубах, набился под грубую льняную рубаху, под широкие складки шаровар, забился в складки тюрбана. Тарик стоял неподвижно на песчаной гряде, возвышавшейся над лагерем, впиваясь взглядом в южную даль. Там солнце только начинало свой смертоносный путь, а воздух уже дрожал от зноя, расплавляя очертания горизонта в дрожащем мареве. Пальцы сжали шершавую обмотку кинжала у пояса. Не утешение. Напоминание. О клятве, выжженной в сердце. Поверх свиста ветра и далекого ржания коней, в ушах стоял другой звук – хриплый, прерывистый вскрик, последний вздох Аиши, и глухой удар о каменистую землю у колодца. Аиша. Имя сестры пронзило сознание. Столько лет носил он эту боль, эту невыносимо тяжелую ношу. Столько лет был им – Тариком, воином племени Бану Хаттан. Не собой. Правду унесла с собой год назад старая Халима. Лишь она, принявшая роды в ту роковую ночь, да отец знали: жданный сын Хариса не прожил и дня. Плакала мать над мертвым младенцем. В отчаянии родители и знахарка закопали тельце в безжалостных песках. Его имя – Тарик – отдали выжившей дочери. С той минуты она стала памятником его смерти и наследницей рода. И если б открылась тайна... Позор для племени. Осквернение памяти отца, павшего от рук тех же псов из племени Курейх. Надругательство над неупокоенной тенью матери, измученной лихорадкой и сгинувшей в песках. Позор и погибель для него. Тарик провел ладонью по тюрбану, бесцельно, привычным жестом. Под грубой тканью пальцы нащупали короткие, жесткие волосы. Маска. Под одеждой тело пылало. Длинные полосы хлопковой ткани, туго перетягивавшие грудь, впивались в ребра. С момента появления первых намёков на округлости прошло немало времени, но привыкнуть к ним было невозможно. Отчасти спасала свободная одежда, хотя бы иногда давая дышать свободно. Хотя бы иногда... Тем временем, внизу, у подножия песчаной гряды, лагерь пробуждался. Слышались приглушенные голоса, звон кованых стремян, фырканье коней. Сегодня был день крови. — Тарик! — окликнул хриплый голос. Он обернулся, мгновенно втянув живот, расправив плечи. К нему подходил Малик, старый воин, лицо которого напоминало русло высохшей реки, столь же изборожденное неровностями. Темные, цепкие глаза скользнули по фигуре Тарика, задержались на шраме, пересекавшем правую щеку от скулы до подбородка – белой полосе на смуглой коже. — Готов, юнец? — Малик сплюнул в песок. — И клинок, и дух? Вон как ястребом смотришь. Тарик знал: старик что-то чует. Слишком осторожен? Чуждается грубых пьяных забав и уединяется для омовений? Но Малик молчал. Возможно, вспоминая, как Харис в детстве не спускал глаз с "сына", ограждая от других. Возможно, из странной жалости. Или просто старый дурак. — Клинок остёр, Малик, — ответил Тарик, нарочито понижая голос, заставляя его хрипеть. Взгляд снова устремился на юг. — А дух… Дух жаждет курейхской крови. Особенно знатной. Малик хмыкнул, одобрительно кивнул. — Ага. Особенно знатной. С караваном пойдет сама Фарида бинт Амр. Дочь их старого стервятника. Само золото их рода на верблюде. — В голосе смешались ненависть и алчность. Фарида. Имя, как удар хлыста. Имя той, чей род обрек Аишу на смерть под копытами. Чей всадник в дорогих одеждах презрительно глянул на умирающую девушку и ее обезумевшего от горя брата… сестру. — Фарида… — имя застряло в горле комком. Он представил ее: спесивую, знатную, в золоте, чья жизнь стоила дороже жизни десятков таких, как Аиша. — Она пожалеет о том дне, когда родилась, — прошептал так тихо, что слова унес ветер. Но Малик уловил ледяную ноту, хлопнул по плечу, и рука его на миг задержалась, ощущая под тканью кость тоньше и легче, чем у других юношей. "Не сложен, как камень, а гибок, как тростник... Странно для сына Хариса," — мелькнуло в голове у старика, но он лишь крепче сжал плечо. — Хороший настрой! Иди. Старейшины зовут. Принесем жертву Аллат! Спускаясь к лагерю, Тарик почувствовал, как подступает тошнота. Не от страха боя — драться он научился отчаянно и жестоко, чтобы выжить, чтобы доказать. Тошнота поднималась от ритуала. От необходимости стоять плечом к плечу с соплеменниками, выкрикивать их клятвы, чувствовать запах крови, смешанный с дымом и потом. От необходимости быть одним из них, когда внутри все кричало о лжи. Лагерь встретил хаосом и запахом — дыма, конского пота, верблюжьего помета, пряностей и немытого тела. Женщины, непривычно молчаливые, в темных одеждах суетились у очагов. Их взгляды скользили по воинам с немой тревогой. Дети сновали под ногами, их смех этим утром казался хрупким и нелепым. Мужчины проверяли оружие, подтягивали подпруги. Лица напряжены, глаза горели холодным огнем ожидания. В центре, у большого костра, собрались старейшины. На почерневшем каменном бетиле лежал молодой козел. Тонкие ноги связаны, большие темные глаза смотрели в небо с немым ужасом. Жрец, старик со впалыми щеками и глазами, горящими фанатичным огнем, держал кривой ритуальный нож из черного камня. Рядом — вождь Захир, могучий, с седой бородой и взглядом, пронзающим насквозь. Тарик влился в круг воинов, стараясь держаться в середине. Он почувствовал тяжелый взгляд Захира. Вождь знал о его вендетте, об Аише. И одобрял. Кровь за кровь — закон. Тарик опустил голову, делая вид, что поправляет перевязь кинжала. Он боялся, что вождь увидит в его глазах не только ненависть, но и страх. Страх, что узнают: он лишь тень настоящего Тарика, истлевшего в песках. — Сыны Хаттана! — голос Захира, низкий и мощный, как гул подземного толчка, перекрыл шум. Все замолчали. — Сегодня ветер несет нам запах врага! Запах курейхской спеси и их презренного золота! Они идут по нашей земле, орошенной кровью отцов и братьев! — Он ударил кулаком в грудь. — Помните Абу Бакира, павшего у колодца Аль-Ваха? Помните юную Лейлу, уведенную в рабство и брошенную шакалам?! Рев толпы был ответом — гудящий гнев, боль и ярость. Тарик присоединился, заставляя голос звучать громко и хрипло. Образ Аиши слился с этим воплем. На миг лжи как не бывало. Было только пламя мести, белое и чистое, как кость. — Они везут с собой дочь своего змея, Амра! Фариду! Их драгоценность! Их гордость! Пусть ее золото станет нашим трофеем, а ее крики — музыкой для Аллат! — Аллат! Аль-Узза! Манат! — завыл жрец. — Великие Матери! Духи этого места! Примите жертву! Напоите наши сердца яростью! Ослепите врага! Даруйте победу! Он поднял каменный нож. Солнце отразилось в лезвии слепящей точкой. Козел издал перепуганный всхлип. Нож взметнулся и опустился быстрым движением. Алая струя хлынула на черный камень-бетил, зашипела. Жрец собрал кровь в грубую чашу из тыквы. Один за другим воины подходили к бетилу. Жрец окунал палец в чашу, мазал кровавую полосу на лоб каждого, затем брызгал несколько капель на землю у камня — дар духам. Каждый произносил клятву или имя павшего. Тарик двигался вперед. Сердце колотилось в горле. Ладони вспотели. Он видел, как кровь стекает по лбу Малика, по лицу Захира. Его очередь. Шаг к бетилу. Запах крови, теплый, медный, ударил в ноздри. Жрец поднял на него свои горящие глаза. Взгляд показался пронизывающим. Он знает? Тарик наклонился, чувствуя, как бинты впиваются глубже. — Во имя Аиши, сестры моей! — выдохнул он, заставляя голос звучать твердо. Жрец кивнул. Его липкий, теплый палец коснулся лба. Отвратительно и сакрально. Кровь потекла по переносице. — Да услышат тебя Аллат и Аль-Узза, Тарик, сын Хариса. Да направят твой клинок прямо в сердце врага. Тарик отступил, чувствуя, как вторая кровавая капля скатывается к брови. Он слился с толпой, единой в боевой решимости. Ритуал завершался. Пора было седлать коней. Пока другие расходились, шумно обсуждая будущую добычу, Тарик задержался. Подошел к краю лагеря и достал из-за пазухи маленький, потертый кожаный мешочек на тонком шнурке. Внутри — изящная серебряная подвеска в форме полумесяца — все, что осталось от Аиши. Единственной, кто видел его настоящим. Кто шептал на ухо, смеясь: "Сестренка". Нашел в песке у колодца после набега. Грубые пальцы сжали мешочек, ощущая острые углы подвески сквозь кожу. "Смотри, смотри!" — Аиша кружилась, чтобы полумесяц заблестел на солнце. Темные волосы развевались, глаза сияли. Ей двенадцать. Ему — пятнадцать. Подарки от отца. Ей — подвеску. Ему — первый настоящий кинжал. "Он красивый, Аиша". Она подбежала, обняла. "Когда-нибудь ты станешь великим воином, Тарик! Будешь защищать нас!" Великим воином. Костяшки пальцев побелели. Но это имя — не его. Оно вырвано из могилы. Защищать? Он не защитил сестру. Стоял, окаменев, когда всадник с ненавистным знаком Зурайда на плаще на всем скаку врезался в толпу у колодца. Видел, как конь сбил Аишу, как она упала, как копыто с хрустом опустилось на ее хрупкую спину. Видел, как свет погас в ее глазах. Видел равнодушное лицо всадника, бросившего короткий взгляд. Он был испуганной девочкой тогда, прикрывшейся именем мертвеца. Теперь он был Тарик. Воин. Хранитель чужой судьбы. И сегодня он станет мстителем. Он сунул мешочек обратно за пазуху, туда, где бинты скрывали его тайну. Боль от натертой сдавленной кожи была ничто по сравнению с гнетущей тяжестью в груди. Повернулся спиной к лагерю. Посмотрел на юг, где в мареве зноя уже чудился пыльный шлейф каравана. — Фарида, — имя врага звучало на губах как приговор. — Твое золото оплачено кровью моей сестры. Сегодня ты узнаешь об этом. Он потянул чалму ниже на лоб, прикрывая шрам и след крови. Он заставил себя чувствовать только ледяную, кристальную ярость. Страх, боль, тошнота — все отступило перед всепоглощающей жаждой мести. Он станет тенью. Смертью. Исполнением древнего закона: око за око, жизнь за жизнь. И, может быть, наконец, оправдает имя, которое нес как проклятие. — Выезжаем! — громовой голос Захира прорезал воздух. Тарик вздрогнул, вернувшись в настоящее. Обернулся. Воины уже садились на коней, клинки обнажены, сверкая под солнцем. Время ритуалов закончилось. Он глубоко вдохнул и зашагал к своему коню — крепкому, выносливому скакуну песочно-серой масти с длинной гривой, заплетенной в косы. Конь фыркнул, узнав хозяина. Тарик ловко вскочил в седло, ощутив привычную твердость под собой. Проверил кинжал и короткий меч у седла. Провел рукой по шее коня. — Поехали, Сахир, — прошептал. — Поехали за кровью. За Аишу. Он влился в строй всадников. Отряд тронулся шагом, затем рысью, поднимая золотистую пыль, направляясь на юг, навстречу каравану, навстречу Фариде. Навстречу своей судьбе. Тарик сидел в седле прямо. Его темно-карие глаза, обычно хранившие глухую боль, теперь были холодны и непроницаемы. В них горели только отблеск солнца и тень ненависти, давно перешедшей в одержимость.