Тени в песках

Тарик, осознав сложившуюся ситуацию, рванулся вперед, к лезвию, но тут же застонал, сжав зубы от острой, пронизывающей боли. Лицо его исказилось, левая рука, неестественно вывернутая, беспомощно повисла. Пот стекал по виску, оставляя темные борозды на запыленной коже. Фарида, наблюдая за ним, почувствовала, как ее сердце бешено заколотилось. Он был ранен, искалеченный, но в его глазах, устремленных на нее, все еще горел неугасимый огонь ненависти. Это не облегчало ее положение, а лишь усиливало тревогу. Они были заперты вместе, как два зверя в одной клетке, обреченные либо уничтожить друг друга, либо найти путь к спасению. Мысль о том, что она, дочь вождя, оказалась в такой зависимости от врага, была унизительна и пугающа. — Ты… — Его голос сорвался на хрип, не давая возможности произнести слова с достоинством. Он откашлялся, с усилием выплюнув комок песка и крови. — Дышишь? Или тень смерти уже пришла, чтобы утешить тебя перед концом? — Говорить было мучительно: пересохшие губы потрескались, на зубах хрустел песок, но взгляд, впившийся в нее, оставался ясным и полным остервенелой решимости. Фарида промолчала. Она изучала его: дрожь в сведенных челюстях, влажный блеск в глубине глаз — это была не агония, а боль, смешанная с яростью и животным страхом. Сознание его было ясным, как корни саксаула, цепко вцепившиеся в землю. Она с трудом высвободилась из-под гнета наваленного на нее песчаника, стянула с лица пропитанный пылью платок и жадно вдохнула полной грудью. А затем, несмотря на отчаянность их положения, тихо усмехнулась — это был смех на грани истерики, смех от горькой иронии судьбы: — Видно, Аллат и Аль-Узза сочли, что крови в жертву принесено мало. Заперли нас в одной могиле — убийцу и жертву. Или, быть может, судьба решила, что месть твоя будет сладостнее, если ты сперва спасешь меня, а потом убьешь? Тарик фыркнул, но затем снова закашлялся, и кашель сотряс его тело, вызывая новую волну боли в сломанной руке. — Проклятый песок, проклятое ущелье... — проскрежетал он, отдышавшись и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Вот так всегда. — Взгляд его метнулся к кинжалу, лежащему в пыли, и задержался на нем с тоской. — Шутники, духи пустыни... Он попытался сдвинуть ноги, заваленные обломками камней и песком, осторожно, будто пробуя хрупкость льда. Песок осыпался, но плоская глыба, придавившая бедро, лишь глубже вжала его в песок. Он запрокинул голову на один из камней, глаза закрылись, дыхание участилось, стало поверхностным, как у загнанного зверя. Фарида видела, как его ярость на мгновение отступает, сдавленная паническим холодком безысходности и нестерпимой болью. На лице мелькнуло выражение почти детской растерянности — выражение человека, впервые столкнувшегося с абсолютной беспомощностью. — Если… если хочешь отсюда выбраться, — начала она, тщательно взвешивая каждое слово, как дирхем на весах честного торговца, — придется отложить мое убийство, воин. Хотя бы на время. — Она кивнула на его беспомощно висящую руку, на заваленные ноги, потом вверх, на плиты и груды камней, сомкнувшихся над ними тесным сводом. — Один ты не выберешься. Я — тоже. Даже если мое горло перережешь, эти камни сам ты не сдвинешь. Твоя месть умрет вместе с тобой здесь, в темноте, и никто не узнает, что ты ее свершил. Он уставился на нее, глаза сузились до узких щелочек. — Ты предлагаешь союз? — Голос его сорвался на хриплый, почти недоверчивый смешок. — С врагом? С тем, кто кровь сестры моей пролил? — Презрение клокотало в каждом слове, но сквозь него пробивалось нечто иное — растерянность, почти детская, смешанная с животным страхом задохнуться здесь, в этой каменной могиле. — Предлагаю жизнь, — холодно отрезала Фарида, чувствуя, как серебряный амулет Хамсы прилип к вспотевшей коже под тканью. — Под этими камнями нет племен. Нет Курейха, нет Бану Хаттан. Есть двое заживо погребенных. Не поможем друг другу – сгнием здесь, как псы. И месть твоя… — она выдержала его взгляд, не дрогнув, — …станет лишь пылью, развеянной ветром. Бесславной пылью. Он молчал. Долго. Казалось, прошли часы, отмеряемые падающими с плит песчинками. Его взгляд метался: от ее лица к ее кинжалу, от ее кинжала к своему, к угрожающе непрочному завалу, к беспомощно висящей руке. Видно было, как борются в нем ненависть, жгучая и древняя, с горечью поражения, со слепым, неистовым инстинктом выжить любой ценой. Песок шелестел, осыпаясь тонкими струйками. Где-то далеко, сквозь толщу камня, донесся нарастающий, тоскливый вой ветра. Буря набирала силу, словно сама пустыня смеялась над их бедой. Наконец, он вздохнул. Звук вышел из груди хриплый, сдавленный, будто он отдавал часть своей души. — Ладно, курейхитка. Перемирие. — Он поднял глаза, и в них вспыхнула та же злость, что была до обвала, но теперь она была приглушена усталостью и болью. — Но если ткнешь в спину, ударишь исподтишка… я загрызу тебя. Зубами. Клянусь костями сестры моей, Аиши. Фарида кивнула, не отводя взгляда. Его клятва, данная именем мертвой, была для нее понятнее и страшнее любой другой. — Принято. Клянусь ликом Аллат. Никто не нанесет удара первым, пока камни над нами. — Имя богини повисло в спертом воздухе тяжелым свинцом. Договор, скрепленный перед лицом вечности. Или конца. — Тарик, — выдавил он, словно имя обжигало язык. — Меня зовут Тарик. — Фарида, — ответила она просто. Имя врага, оброненное здесь, в могиле, звучало странно, интимно опасно. Оно перестало быть просто тенью с кинжалом; оно стало именем человека, с которым ей предстояло бороться за жизнь. — Ну что ж, Фарида? — В голосе прозвучал вызов, прикрывающий его беспомощность. — Покажи мудрость своего племени. Каков план? Она проигнорировала колкость, окинула взглядом их каменный мешок. Пространство – два шага в ширину и два в длину, высотой у входа чуть выше метра, сужалось к задней стене. Выход был перекрыт грудой щебня с песком и, скорее всего, частично и кусками скалы. — Сначала рука, — сказала она, голос стал жестким, деловым, как у знахарки. — Она у тебя явно не в порядке. Вижу кровь, но на открытый перелом не похоже, скорее трещина и глубокая рана. Нужно зафиксировать, чтоб не шевелилась и не болела с каждым вздохом. — Чем? Твоя абая пропитана пылью, — нахмурился он. — Нижняя рубаха чище, — ответила Фарида, уже подбирая край грубого льняного платья под верхней абаей. — Лён крепкий. — Не дожидаясь ответа, сильным рывком оторвала широкую полосу по подолу. Ткань подалась с тихим треском. Чистый, чуть жесткий лён сильно контрастировал с окружающей пылью. Тарик молча наблюдал, взглядом скользнул по обнажившейся голени Фариды, но тут же отвёл глаза, словно боясь нарушить негласное перемирие. Молчание послужило согласием, слова были излишни. — Попробуй выпрямить руку, насколько сможешь. Где сильнее всего болит? Он осторожно, с остановками, стал выпрямлять руку. Лицо побелело, губы сжались, на лбу выступили капли пота. Запястье заметно опухло, на предплечье виднелась ссадина, пальцы слегка подрагивали. Больше всего он щадил запястье. Фарида мысленно отметила: больно, но трещина, видимо, неглубокая. — Дай. Медленно. Тарик протянул руку через узкое пространство. Фарида, превозмогая собственную тупую боль в боку, подползла ближе. Пальцы почти коснулись. Она ощутила исходящий от него жар, напряжение и дикую настороженность. Взяла запястье левой рукой, обхватила предплечье правой чуть выше опухоли. Кожа под пальцами была горячей и липкой. Он вздрогнул всем телом, но не отдернул руку. Взгляд его впился в нее, полный немого вопроса и недоверия. — Будет больно, — предупредила она, глядя прямо в его глаза. — Потерпи. Она начала аккуратно, но плотно обматывать запястье и предплечье льняной полосой, стараясь зафиксировать сустав и прикрыть ссадину. Он зашипел сквозь зубы, тело напряглось, пот ещё сильнее потёк по вискам, впитываясь в песок под головой. Фарида чувствовала, как дрожь бежит по его мышцам под ее руками, как он сдерживает крик. Но Тарик вытерпел. Она создала плотную, фиксирующую повязку, стараясь не сдавливать слишком сильно, и завязала узел. — Готово, — выдохнула Фарида, отползая назад, возвращая им обоим каплю личного пространства. Собственные руки слегка дрожали от напряжения и близости врага. — Не исцелит сразу, но не даст ране разойтись. Да и кость, думаю, лучше держать в покое. Тарик прикрыл глаза, тяжело дыша, как после боя, и произнёс лишь "Угу", не глядя на нее. Слова благодарности замерли в горле, так и оставшись несказанными. — Теперь завал, — Фарида перевела взгляд на груду камней, перекрывавшую выход. — Глыбы не сдвинем. Но вон там… — Она указала на основание завала, где между двумя массивными камнями зияла щель, забитая мелким щебнем и песком. — Расчистим песок, мелкие камни – может, лаз найдется. Или хотя бы воздуху больше пойдет. Тарик проследил за ее взглядом, оценил щель. Кивнул коротко. — Резонно. Копать чем? Руками? — Пока – да. И твоим кинжалом, как ломиком и лопатой. Если управишься. Он посмотрел на свой кинжал, лежавший в пыли. Потом на Фариду. Замер. Потом резким, но осторожным движением здоровой руки подтянул оружие к себе. Лезвие блеснуло тускло в скудном свете, он взял его, повернув клинок от неё. Фарида почувствовала, как её плечи расслабились, напряжение отпустило. Правила были приняты, и это давало хоть какую-то опору в хаосе. — Копать буду здесь, — он подполз к щели, упираясь здоровым плечом в холодный камень, придерживая забинтованную руку. — Ты… смотри, чтоб сверху не посыпалось. И песок убирай, куда угодно, места совсем мало. Он начал. Неуклюже, одной рукой, используя кинжал как рычаг и совок, выковыривая камни побольше, отгребая песок под себя. Работа шла мучительно медленно. Песок осыпался обратно в щель. Фарида следила за нависающими камнями, прислушиваясь к каждому треску или шороху осыпающегося песка. Утрамбовывала отброшенный им мусор ногами, освобождая драгоценные пяди пространства у себя за спиной. Время потеряло счет. Лучи света, пробивавшиеся в их склеп, порыжели, затем побледнели и потускнели. Буря снаружи все ещё бушевала, вой ветра стал громче, отчетливее. Вечерело. Холод пустынной ночи пробирался сквозь камень постепенно, незаметно обволакивая собой все вокруг. Тарик работал молча, упорно. Дыхание его было ровным, но прерывистым. Он часто останавливался, чтобы перевести дух, бережно прижимая сломанную руку к груди. Фарида видела, как боль сводит его челюсти, как он стискивает зубы, прежде чем снова вонзить клинок в щель. Но Тарик продолжал копать. Яростно, отчаянно, как будто каждое движение было ударом по их общей судьбе. — Есть! — Его хриплый, сорванный крик грохнул в тишине. Фарида вздрогнула. Он отодвинулся, указывая кинжалом в щель. За ней, вместо сплошной темноты, зияло небольшое углубление. И оттуда… потянуло плотным потоком воздуха! Свежим, пахнущим свободой и ночью, сладким после спертой вони их ловушки. — Сквозняк! — прошептала Фарида, подавшись ближе, и её сердце забилось чаще, наполняясь осторожной надеждой. Тарик кивнул и снова кинулся разгребать потенциальный лаз, работая теперь ещё усерднее и яростнее. Фарида сама уже готова была вытаскивать камни руками, но все так же убирала подальше выкопанный им щебень и песок. Их движения, еще недавно враждебные и настороженные, стали невольно согласованными, как у двух верблюдов, тянущих одну повозку. Они не смотрели друг на друга, сосредоточившись на камне, на песке, на этом крошечном окне в свободу. Вражда никуда не делась. Она затаилась в глубине их глаз, в каждом натянутом нерве, готовая вспыхнуть при первом же промахе. Но сейчас они копали. Вместе. Не думая о том, как разрешится их встреча, когда, наконец, они смогут покинуть ловушку. Сейчас было только одно — выжить.