Песнь охотника

      Столица— место пропитанное запахом зловещей вони и тупых криков, которые заглушаются стражниками. Хоть бывала Лэйн тут редко, но каждый раз ловила на себе взгляды, завистливые, пугливые. Девушка, от которой веяло смертью, но несла она жизнь. Так её многие называли.       С тех пор как погиб король, город будто накрыла дымка из плача, скорби, но в тоже время облегчения. Умерший правитель, не был ни тираном, ни святым. Он правил так, как дышал: медленно, тяжело и с неизменной надменностью человека, уверенного, что сам он вечен, а все вокруг, лишь тень при его свете. Говорили, что был он высок, с плечами, обременёнными мантией, которая весила не меньше грехов, накопленных за годы власти. Волосы его, чёрные в молодости, давно посерели, но не утратили блеска, словно и в них жила воля удерживать видимость силы. Его лицо резкое, с глубокими складками возле губ и глаз, всегда было неподвижным, как каменная маска. Лишь редким, почти неуловимым движением уголка рта он мог выразить презрение или удовлетворение. Он умел слушать, но чаще слушал себя. Для одних он был опорой и символом порядка, для других — камнем, придавившим целое государство своим эгоизмом.       Безусловно, критика власти запрещена, но у каждого на устах были слова, что вслух нельзя произносить. Его правление стало концом целой эпохи: маги и чародейки сами по себе исчезли с лица земли, а церковь, «по чистой случайности», решила встать на путь чистоты, то есть без магии. Говорили, что к концу своих дней он начал сходить с ума и бредил о великом, что взойдет и покарает всех, что сам дьявол выйдет из пепла и станет новым Богом, но, конечно, это всё слухи, в которых обычно была лишь доля правды.       Чем ближе был дворец, тем чище и тише становились улицы. Пьяницы, проститутки и попрошайки оставались где-то у главных ворот. А здесь, у самого лица столицы, всё выглядело безупречно. Все такие ухоженные, сытые, с улыбками и полными лицами, и в красивых тканях, на которых швы норовили лопнуть и постоянно требовали новой подшивки.       Несправедливость казалась почти осязаемой. Самое же забавно, как всегда думала про себя Лэйн, что страдали такие люди, по их собственным словам, больше всех. И жаловались они на каждую мелочь, не зная ни боли, ни отчаяния в их настоящем, неприукрашенном виде. Однако, не касалось это обычной отшельницы, в лице травницы, как она. Да и в этот момент голову забили другие мысли: об пузырьке в её сумке, о черных локонах, пропитанных запахом дыма костра и диких ягод, о зелени его глаз и бледно-фиолетовом рубце на щеке мужчины.       Ворон не переставал каркать где-то за спиной. Этот звук, будто тянулся ниткой тревоги, обматывал её горло и мешал дышать. Вероятно, это был тот редкий момент, когда, кроме тихой молитвы и надежды на встречу, ничего не оставалось.       Дворец не возвышался в самом центре столицы, как можно было бы ожидать. Столица была поделена на несколько крупных районов, но для простоты картины город можно было условно разделить лишь на два, до банальности простого: низкий город и высокий город.       Низкий город начинался сразу за воротами. Здесь, на выщербленной кирпичной мостовой, пахло дымом, прелой соломой и солёной рыбой. Между рядами тёмных, перекошенных домов толклись торговцы, пьяницы и попрошайки. Крики, смех и ругань смешивались в один поток. Чем дальше шёл путник вглубь, тем выше становилась дорога. Постепенно кирпичи под ногами меняли цвет: среди обычных, серо-бурых, начинали мелькать камни с золотистыми вкраплениями. Это был знак, что район лордов и леди близко. Тут улицы становились просторнее, воздух чище, а дома богаче. Фасады из гладкого светлого камня были украшены цветочными гирляндами и коваными решётками. Заборы разрисовывали гербами родов, высокими словами славы и витиеватыми узорами, в которых легко было утонуть, рассматривая их.       Сквозь этот нарядный ряд особняков уже виднелось нечто, что для чужака могло показаться куполом церкви. Но это было ошибкой: тот высокий колпак из тонкого золота и мрамора являлся лишь малой частью дворца. Для незнающего это был церковный купол, для жителя столицы — символ целого королевства. Под этим колпаком располагались покои, где заседали религиозные советники и хранители древних хроник, а за ними, дальше, начинался настоящий дворец, будто город в городе, окружённый стеной, в которую были врезаны ворота с затейливой резьбой. Был он в несколько этапов, чем выше тем величественнее был замок, в самой высокой точке находилось основное здание, где жила вся королевская семья и где убили короля.       Лэйн шла по мощёным дорожкам, мимо садов, которые будто нарочно были слишком совершенными. Красные бутоны тянулись к солнцу вдоль стен, таких белых, что они резали глаза. Теплицы блестели, как замёрзшие капли, а по воздуху носились крошечные чистые птицы. Хочется отметить, что не просто чистые, а выглаженные и выбеленные, как выстиранное бельё. Даже запах казался поддельным: едкая сладость цветов щекотала нос, заставляя морщиться. В её мире цветы гнили под мокрой листвой, а птицы молчали под кронами. Здесь же всё сияло, пело и благоухало. И именно в этой красоте было что-то пугающее, будто улыбка, за которой прячут нож. Многие боялись леса из-за страха смерти, но Лэйн казалось, что именно тут всё давно мертво.       Ворота за её спиной сомкнулись с глухим стуком, будто ставя точку в её свободе. Лэйн оказалась во внутреннем дворе, залитом мягким, почти золотым светом. Камень под ногами был вылизан до блеска, и каждый шаг отдавался глухим эхом между стен.       К ней подошёл человек в длинной тёмной мантии, лицо вымученное, глаза впали от усталости. По внешнему виды этого мужчины можно было сказать, как была непроста жизнь в этом дворце. Глаза его, холодные, как сталь, быстро скользнули по её фигуре. — Травница Лэйн? — спросил он без приветствия. — Да, — коротко кивнула девушка. — Следуйте.       Её повели узкими коридорами. Здесь пахло воском, старыми пыльными книгами, которые не открывали веками и чем-то мокрым, неприятным. Каждый пройденный поворот казался одинаковым, и Лэйн поняла, что однажды потерялась бы здесь, не найдя дороги назад.       Оказалась она в зале с высокими окнами, затянутыми полупрозрачными шторами. На длинном столе лежали предметы, которые она сразу узнала: медные ступки, щипцы, пучки сухих трав, пузырьки с мутными жидкостями. Всё это следы приготовления яда или попытка его воссоздать. — Бутылек вам дан. Приказом королевы, нам нужно понять, кто мог приготовить яд. Вас сюда вызвали, чтобы вы помогли в этом разобраться. — Во дворце, господин.— Сказала Лэйн со спокойствием. —Что? — Яд был изготовлен в стенах дворца или ингредиенты отсюда вкрали. От колбы пахнет жемчужной пылью. Такую нельзя найти нигде, даже в местах, где продают нелегально, она настолько редкая и дорогая, что доступна только кому-то из власти. К тому же на бутыльке изображен символ королевской семьи, как на подобных, — она тыкнула на один, что лежал на столе.— Он взят отсюда.       Мужчина натянул улыбку и глаза его стали стеклянны. Все предположения Лэйн он итак понимал и по одному знаку можно было догадаться, что да это было здесь. —Жемчужная пыль говоришь? Отлично, значит ингредиенты ты определять можешь. Тебе дается ровно день.       Лэйн сжала челюсть и выругалась про себя. Она бы предпочла уйти назад, чем оставаться здесь. —День? Господин, позвольте вопрос. —Слушаю. —Вы же итак знаете, что это в стенах дворца было изготовлено. Я-то определю, распишу и выясню, как был изготовлен яд, но...не сочтите за грубость, как это поможет Вам? Тем более один день, это слишком малый срок. — Ты права, — сказал он медленно, каждое слово приходилось вытаскивать из глубины усталого горла. — Мы знаем, что яд был сотворён в этих стенах. Но знать не значит доказать. И не равно назвать того, чьи руки коснулись чаши.       Он сделал короткую паузу, а затем, как удар колокола, отчеканил: — Королева требует имени. Одного.       Слово упало в воздух тяжёлым камнем, и Лэйн почудилось, что оно отозвалось в каждом углу зала. — Сколько уже прошло дней с ночи, когда король отдал свой последний вздох? — продолжил он, подняв пузырёк с ядом. Стекло поблёскивало, словно в нём плескался расплавленный лунный свет, а крошечные крупинки жемчужной пыли мерцали, будто застывшие звёзды. — Каждый мастер оставляет в своём творении знак, — говорил мужчина, глядя сквозь стекло. — Крупица травы, что не смолота до конца… привкус воды из конкретного источника… излом линии, по которой распался порошок. Даже редкий состав можно узнать по манере приготовления. Ты сумеешь.       Он положил пузырёк на стол с осторожностью, как кладут сердце мёртвого в землю, и добавил: — У нас есть список тех, кто имел доступ к подобным веществам. Но пока это лишь голые имена. Нам нужен тот, чья подпись осталась в этом стекле. Найди её и мы найдём убийцу.       Лэйн уловила, как он акцентировал «тот», в единственном числе, хотя воздух вокруг этой истории был нечист, чтобы в нём обитал лишь один хищник. Иногда, чтобы укрыть правду, достаточно найти одного, «удобного», и отдать его в жертву толпе. И было в спокойствии этого мужчины что-то не так. —У вас есть конкретный подозреваемый?— спросила Лэйн, делая вид, что вопрос задан лишь из любопытства.       Вымученный помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить лишнее. — Есть один, — ответил он наконец. — Неофициально. Король… имел сына. Не того, что сидит на троне сейчас. Нелегитимного. — Он чуть усмехнулся уголком рта. — Ян.       Девушка сжала челюсть. Сын короля. Был известен лишь один, которому едва ли было двенадцать лет, но...Ян... — Сын короля? — Лэйн едва заметно нахмурилась. — Полукровка. Рождённый от женщины, которую давно нет в живых. Но это всё тебя не касается, травница. Нам нужны доказательства. Возможно, неназванный сынок решил присягнуть на престол.— Он посмотрел на неё так, будто хотел убедиться, что она поняла, куда ввязалась. — Поэтому имя, которое ты скажешь… будет стоить не только жизни одному человеку. Оно решит, как долго новый порядок продержится.       Она молча кивнула. Для них яд был ключом, чтобы закрыть дело. Для неё же дверью, что может привести к Яну… или к тем, кто швырнул его, истекающего кровью, в её лес.

***

      Почти весь день она провела в тесном, пыльном кабинете, среди заваленных книгами столов и шкафов, где воздух напитался сладкими цветами, прожженными свечами и чем-то едким, щиплющим глаза. Листы с записями и зарисовками лежали стопками, но ни одна из них не давала нужного ответа.       Формула яда оказалась до безумия странной. Свечение жидкости можно было объяснить той самой пылью, но сам цвет… густой, тёмно-винный, с переливами чёрного, не поддавался логике. Как будто кто-то нарочно смешал несовместимое, пряча истинный состав за иллюзией. Лэйн никак не могла понять, что стало основой этой отравы. Каждое предположение рушилось, как карточный домик, едва она подносила смесь к свету или пробовала нагреть её. Время же катилось, как песок сквозь пальцы. Её и вправду начинало занимать, что за странное колдовство переплелось в этой отраве, какие вещества и в каком порядке здесь слились. Но, вместе с тем, она нарочно тянула время, не торопясь дать им готовый ответ. Что делать дальше, она не знала.       Куда больше её терзало другое: слова о происхождении Яна. Сын короля… Она никогда не слышала о взрослом наследнике, да и зачем было его скрывать? День рождения «первого» когда-то обернулся праздником на весь город с трубами, флагами и вином, льющимся рекой. Ян же… не походил на аристократа. Скорее, на того, кто долгие годы ходил по тёмным коридорам дворца, не замечаемый никем, прислуживая чужим хозяевам. Она и подумать не могла, что его происхождение, его кровь когда-то заставит её волноваться так сильно.       Вдруг девушка выпрямилась и вцепилась в деревянный стол. — Кровь...точно, кровь! — Схватив пузырёк, она уже знала, как проверить догадку. Если в отраву действительно примешали кровь, её можно было распознать. Она сделала короткий вдох, прижимая стекло к губам, и капнула крохотную каплю на кончик пальца.       Вкус… Едкий, сладковатый, с металлическим привкусом, что обжигал язык и отдавал в нос. Она знала этот вкус. Именно так пахла кровь Яна, когда она бинтовала его рану в лесу. И цвет тёмный, почти чёрный, как запёкшаяся на коже. Говорили, что у королевской семьи кровь всегда была странного свечения, тёмной, словно в ней скрыта тень старого проклятия. Теперь всё складывалось: в яде была королевская кровь. У Лэйн в руках оказалось прямое доказательство того, как был сотворён яд… и кем. —Плохо. Очень плохо. — Девушка выдохнула и встала расхаживая по комнате— Сука! — Выразилась она не в свойственной себе манере, обычно такие ругательство оставались за старухой, но Лэйн других слов подобрать не могла.       Опасно сложилось положение. Лэйн поняла, что поспешила, ошиблась. Если Ян уже среди подозреваемых, то зачем кому-то доказательства? Объявить виновным бастарда проще простого. Тягучее предчувствие легло на грудь, холодом прошило живот. Она подошла к двери. Каждый шаг был мягким, почти бесшумным, но с каждым разом тяжелее, будто ноги налились свинцом. Рука дрогнула на железной ручке. Первый рывок, второй, третий. Попробовала в другую сторону. Заперто. И только тогда осознала, это не случайность. Ловушка. За дверью раздался голос мужчины, тот самый, что уже звучал в коридоре. Глухой, тягучий, будто он говорил прямо у неё за спиной: — Что-то случилось? —Господин, дверь почему-то заперта. — Ты уже разобралась с ядом?       Девушка закусила губу, странная интонация. Голос томный, словно говорил он с расслабленными глазами и руками за спиной, а мысленно возвышался над её хрупкой фигурой, показывая своё величие. — Я...в яде используется какой-то компонент, который не поддается расшифровка.       Он усмехнулся по-злому. — Сидите, Лэйн. Уверен, вы нам поможете. —Что? Погодите, вы не можете меня держать. —А вы не могли скрывать лицо, убившего короля.       Она замолчала и отошла от двери. Они пытались выманить Яна сюда. Вдалеке послышался чужой оклик: — Отец Агапе! Вас ждут! — Мне пора, — сказал он. — Хорошего вечера, Лэйн.       Шаги растворились. За ними осталась тишина. Лэйн ударила кулаком о каменную стену, с таким отчаянием, будто сама плоть должна была разлететься в кровь и кость. Боль хлестнула сразу, жестоко, разлилась по руке огнём, скрутила пальцы судорогой. Она прикусила губу, почувствовала, как солоноватая кровь смешалась со слюной, и лишь это удержало её от крика. — Дура… — выдохнула, едва слышно, и снова ударила, уже слабее, но с яростью, не нашедшей иного выхода. Она проклинала себя так, как не проклинала никого и никогда. Как можно было не разглядеть? Не понять? Не свидетель, не помощница, не травница. Приманка. Всего лишь приманка.       «Лицо убийцы»… жалкая ложь. С самого начала всё было расставлено слишком ровно, словно невидимый кукольник дёргал за нити. Кто-то назвал её имя, и дорога вела лишь в западню. Всё это не суд, не расследование, а спектакль. И её вытолкнули на сцену, подсветили огнём свечей, чтобы в нужный миг толпа получила зрелище.       Силы вышли из тела, как из сломанного сосуда, и она осела на холодный пол, обняв руками колени, согнувшись так, будто пыталась спрятаться в самой себе. Пальцы вцепились в волосы у корней, рвали их, царапали кожу, пока боль не переплелась с удушьем. Воздух был вязкий, как трясина, и лёгкие захлёбываются им, а каждая попытка вдохнуть только тянет глубже в мрак. Камень под щекой был леденящим, но вместо отрезвления приносил лишь осознание: выхода нет.       И тогда в темноте перед глазами вспыхнул образ. Ян. Его нетерпеливые глаза с огнём, что всегда опережал разум. Он бросался в бой, прежде чем успевал подумать. Импульсивный, но не безрассудный. Он мог явиться сюда. Он должен был явиться. Именно этого они ждали. — Нет… — Губы сами сорвались на шёпот, и голос дрогнул, едва слышный в пустоте. — Не приходи.       Пусть он рвёт когтями весь мир, пусть ненавидит её за всё, что было и чего не было, но только не здесь. Если станет ясно, что он не вернётся… они сами выплюнут её, как ненужную кость. Приманка без добычи — мусор, который не стоит держать в клетке. Но мысль, скользкая, как яд, всё же прокралась. Шрам на её руке снова ныл и тянулся ноющей, мерзкой болью, словно чёрная нить соединяла их даже сквозь стены. Напоминал о том, что тело давно перестало ей принадлежать. А после болотника стало лишь хуже: разум мутнел, мысли расползались, словно по жилам разливался яд.       И вместе с болью пришло другое безумное, запретное, отвратительно-сладкое чувство. Мысль о том, что ей нравится быть его слабостью. Лэйн резко мотнула головой, вцепилась пальцами в виски, будто хотела вырвать её из себя. Нет. Так нельзя. Так опасно. Она не могла позволить себе треснуть здесь, в их клетке, под их глазами.       Но тьма внутри тихо шептала, обвивая её мысли, как змея, сдавливая их до боли: «Ты уже сломана»

***

      За окном стояла глубокая ночь. Луна круглая и слишком яркая, будто блюдце, в которое налили молоко и оставили на чёрном бархате неба. На стекле то и дело скользили тени облаков, пряча и снова выдавая серебряный свет.       Лэйн сидела на подоконнике, подтянув колени к груди. Сады внизу раздражали своей правильностью: кусты подстрижены под одну линию, дорожки выглажены до блеска. Она смотрела и чувствовала тошноту: мёртвая красота.       Время текло медленно, почти мучительно. Опустив веки, темнота подступила, как усталость. А затем стук. Сначала лёгкий, как капля дождя. И всё громче и громче, очень резкий, настойчивый, прямо возле виска. Она открыла глаза.       На карнизе за окном сидела птица. Чёрные, блестящие перья, острый клюв, будто вырезанный из стали. Круглые и бездонные тёмные глаза такие внимательные, что у Лэйн по коже пошёл холод. Птица наклонила голову, стукнула клювом по стеклу ещё раз. Она смотрела прямо на неё, будто чувствовала, как в душе у неё разрослась пустота. Это не была жалость, а отклик. Птица знала её одиночество.       Пальцы дрогнули, словно сами тянулись к стеклу. Лэйн приподняла створку, и в комнату скользнул ворон. Чёрное оперенье блеснуло в полутьме, птица тяжело опустилась ей на колени. В клюве он держал цветок — алая камелия с розовым отливом, тёмная в самой сердцевине. Девушка вскинула брови, невольно улыбнулась, глядя на пернатого вестника. — Это ты мне притащил? Какой ты воспитанный. Кавалер, подобно хозяину.       Ворон резко и нервно повел головой, будто лезвие серпа рывками скользило по зерну. Но сидел смирно, не разжимая когтей на её платье. В тишине ночи, когда Лэйн ждала знака и молилась хоть о какой-то надежде, птица казалась странно утешительной. Она вспомнила, как Ян смеялся, уверяя, что приучил его, будто обычного сокола. Тогда Лэйн решила, что рана свела его с ума, бредит. Но сейчас… этот ворон летел за ней ещё от самого леса, будто выслеживал и оберегал, не давая остаться одной. Осторожно коснувшись чёрного крыла, она ощутила под пальцами тёплое перо, а птица вдруг издала звук — не резкое карканье, а глухое, низкое, словно воркование. Оно было похоже на далёкий голос, изломанный, едва различимый, будто человеческие слова прорывались из тьмы. Сердце Лэйн сжалось: ей показалось, что это Ян сам шепнул ей сквозь птицу. — Глупости… — прошептала она, но ладонь всё равно скользнула по перьям. Ворон наклонил голову и снова издал тот странный, ласковый звук, будто подражал интонации хозяина: немного насмешливой, протяжной, такой, что отзывалась в её груди жаром.       Гладила она птицу, что заставила её улыбнуться, и он уткнулся ей в грудь своей головой, а клювом ущипнул её ладонь, где был шрам. —Эй, больно вообще-то.

***

      Коридор гудел, будто сам дворец ожил и пытался проглотить их. С криками и топотом, с лязгом железа и запахом крови, он дышал тревогой. Лэйн прижала ворона к плечу, сердце стучало в горле. Она не успела опомниться, как дверь в её комнату содрогнулась, и внутрь ввалился стражник. Горло перерезано, из раны хлынула горячая кровь, забрызгав пол. Тело дёрнулось в конвульсиях и рухнуло.А за ним стоял он, Ян. Высокий, залитый чужой кровью, с глазами, в которых мерцала странная печаль. Взгляд его на мгновение задержался на Лэйн, и в тот миг лицо стало мягче, как будто каменная маска треснула. Но стоило ворону каркнуть, он усмехнулся, и эта усмешка была пугающей, почти безумной. — Нашёл… — голос сорвался на хрип. — Слава богу, ты здесь.       Дворец гудел, словно осиное гнездо, разворошённое кнутом. Сотни ног гремели в коридорах, крики команд становились всё ближе. Железо било о железо. Охота уже началась. — Тебе нужно уходить! — шёпотом бросила Лэйн, в отчаянии коснувшись его лица. — Идиот, зачем ты пришёл?       Он улыбнулся устало, горько: — А куда мне идти?       На миг показалось, что перед ней не убийца, а измученное существо, в глазах которого тлел страх. — Лэйн… — его голос стал тише, — забирайся ко мне на спину.       Она подчинилась без возражений. Вдалеке гул нарастал, доспехи звенели всё ближе. Ян рывком влез в распахнутое окно, и в лицо ударил холодный воздух ночи. — Только не говори, что мы будем прыгать… — Нет, — он усмехнулся криво. — Я принцессу спасаю, а не веду на смерть.       Он повис на стене, находя выступы руками и ногами, будто знал каждую трещину камня. Лэйн сжала его крепче, чувствуя, как бешено бьётся его сердце. Ворон летел рядом, указывая путь, то садясь на карниз, то снова взмывая в воздух. Они спустились в сад. Там, среди клумб и теней, было чуть тише. Но факелы уже мелькали вдалеке, шаги и крики окружали их со всех сторон. Ян крепко схватил её за руку и повёл вперёд. — Это… охота, — прошептала она. — Да, — хрипло ответил он, не сбавляя шаг.       Трава была вытоптана, кусты разметаны, запах дыма висел в воздухе. И вдруг из темноты вышел человек, тот самый. В чёрном облачении, с глазами, что сверкнули при свете факела. Его голос прозвучал глухо, как удар колокола: — Ты и вправду сын… своей матери.       Ян застыл, сжал челюсть, и в ту же секунду ярость перекрыла всё. Удар клинка был быстрым, как вдох. Сталь вошла в живот названного отца Агапе, тот захрипел, согнулся пополам. Ян наклонился к его уху, прошептав слова, которых Лэйн не расслышала. И лишь по жёсткому взгляду, по искривлённой усмешке она поняла, что это было проклятие. Ворон взвился в небо, закричав так громко, что сад содрогнулся. Ян дёрнул клинок назад, тело рухнуло в траву. — Бежим, — бросил он, и они сорвались с места.       Охота захлопывалась вокруг, шаги множились, свет факелов метался среди деревьев. Ночь превратилась в западню. Но Ян, крепко держа её за руку, вёл вперёд, не оборачиваясь.

***

      В лесу Лэйн ориентировалась лучше него. Она знала каждую тропу, каждый корень, что торчал из земли, и повела его вглубь, ближе к границе Туманного леса. Там, на пригорке, зияла узкая пещера. Внутри было сыро и тихо, стены блестели от влаги, а мрак казался плотным, будто живым. Они развели небольшой костёр, и пламя выхватило из тьмы их силуэты.       Они едва успели отдышаться. Лэйн опустилась рядом, и стоило их плечам соприкоснуться, Ян повернулся к ней. Его взгляд был странно спокойным, но жёг кожу. Слов не нужно было. Их губы столкнулись в отчаянном, жадном поцелуе, будто всё несказанное за жизнь рвалось наружу. — Глупая… зачем ты пошла туда… — прошептал он, прижимаясь губами к её подбородку. Его пальцы дрожали, не от слабости, а от жара, рвущегося изнутри.       Её ладони блуждали по его спине, скользнули к шее, коснулись выступа кадыка. Ян вздрогнул и сжал её сильнее, так крепко, будто хотел исчезнуть в её теле. Его руки рыскали по талии, по бедрам, словно боялись, что она растворится в дыме костра. Не было в нём похоти хищника, только тоска мужчины, лишённого прикосновений, не знавшего ласки много лет.       Одежда падала одна за другой, словно грязная шелуха, сорванная ветром. Пламя костра делало их тела огненными и теневыми сразу, словно древние боги встретились на руинах мира. Лэйн вскрикнула, когда его губы коснулись её груди. Поцелуи его были неровны, дрожали, как шаги слепца, впервые увидевшего свет. Но в них жила сила, сила отчаяния и любви, закалённой в боли, крови и одиночестве.       Когда он вошёл в неё, сделал это медленно, почти осторожно, будто боялся разломать. Его взгляд встретил её тёмный, полный тоски, и сердце Лэйн сжалось. Они двигались вместе, без слов, в ритме дыхания, как двое, что наконец нашли утраченный целый мир в друг друге.       Их тела открывались друг другу, как души: каждый вздох, каждый стон был признанием, а движение— клятвой. И тела говорили то, чего не хватало словам: я твой, и только твой. Лэйн впивалась в его волосы, обнимала его, шептала на ухо, будто загоняла в кровь заклятие: — Ты не он… — её слова были рваными, полуслепыми, но Ян прижался к её шее, будто верил им.       Она впитывала в себя всё: его тяжесть, дрожь, срывающееся дыхание. Ян рвался между страхом и наслаждением, и она гладила его волосы, словно усмиряла зверя. — Лэйн… — её имя сорвалось с его губ хрипом, будто молитва из самых глубин ада.       И она отвечала поцелуем, влажным, жадным, почти с кровью. Их движения стали яростными, неистовыми. Ян прижимал её к земле, поднимал на руки, держал так, будто уронить значило потерять всё. Под кожей играли жилы, каждая мышца была напряжена и принадлежала ей. Они рвали друг друга дыханием, ловили стоны, тонули в криках. В этой страсти не было стыда, только жажда и обречённость. Он входил глубже, резче, и у Лэйн кружилась голова, мир рушился. Только он, его тело, его хрип у уха, его жар.       Под треск костра и далёкое карканье ворона они сожгли всё: страх, одиночество, прошлое. Осталась лишь дикая, безумная любовь, в которой не было спасения.       Ян закрыл глаза и впервые за всю жизнь поверил, что его можно любить.

***

      Два тела лежали у костра, укрытые лишь наспех брошенной накидкой и окровавленной рубахой. Пламя трещало, искры рвались к небу, будто пытались достать звёзды, и отражались в глазах Лэйн: два дрожащих огонька в омуте тьмы. Она водила пальцами по шрамам Яна, как по древней карте, по линиям боли, выжженным на коже. И впервые за долгие месяцы в сердце было странное спокойствие, будто весь мир за пределами пещеры канул в небытие. — Ян… что теперь? — её голос был мягок, едва слышен, как дыхание костра. — Я думал, ты спросишь совсем другое, — ответил он с кривой усмешкой, провёл ладонью по её волосам, спутавшимся, как полевые травы после ветра.       Она уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах крови, дыма и его кожи. Странный, родной запах. Уходить отсюда? Никогда. Впервые ей казалось, что прошлое можно бросить, как рваный плащ у дороги. И в этом тепле было что-то страшное и прекрасное одновременно. Он — убийца, на его руках больше крови, чем на лезвии мясника. Вся жизнь этого человека — охота на тварей, что были ближе ей, чем люди. И всё же рядом с ним ей было хорошо. Ян умел улыбаться, несмотря на боль, и это пугало сильнее всего. Если тот, кто прошёл через грязь и смерть, мог улыбаться так, будто ещё верил в жизнь, разве она не могла забыть о себе, о своей метке, хотя бы на миг? — Я очень эгоистичен, Лэйн, — Ян коснулся её макушки губами. Голос его был тих, устал, будто он каялся. — Когда жил у вас… хотел предложить тебе уйти со мной. Ничего не обещаю: ни богатства, ни покоя. Но на севере, где снег чище, чем людские души… там можно было бы начать заново. Ты собирала бы свои травы, я… нашёл бы занятие. Не такое, как прежде. — Он запнулся, и в этой тишине было больше боли, чем в словах.       Лэйн смотрела в этот костер и речи его звучали слишком сладко, настоящий мёд, вот так провести с ним остаток жизни? И всё? Просто сказать «да.» Но вдруг под её перчаткой, которую она так и не сняла, заныл шрам...Должна сказать ему, но почему-то язык превратился в камень, не получилось вымолвить и слова, когда это нужно было. Сжала челюсти и голос дрогнул: —Со мной? Ты так уверен в этом? Ян, я...       Он поправил накидку, подтянул её ближе и заставил смотреть прямо в свои глаза. В них было столько тьмы и усталости, что сердце Лэйн дрогнуло. — Сомневаешься во мне, травница? —Что? Нет, я не это имела в виду.       Ян улыбнулся той странной улыбкой, где не было ни веселья, ни злости, а только смирение, принятие. — Тогда во мне сомнений не ищи. Я не прошу многого. Только быть рядом.— Он поцеловал её горячо, почти грубо, словно хотел стереть с её губ любые возражения. Лэйн прижалась к нему, но в груди у неё разрывалось сердце. Слова, которые могли бы изменить всё, застряли в горле. — Я никогда не осужу тебя, чтобы не случилось, я буду на твоей стороне. Только...прошу, останься на моей.       Он сжал её в объятиях так сильно, что она закусила губу до крови. Шрам на руке запульсировал, отзываясь мерзкой болью, сердце замедлило ход, и её охватило отчаяние, от которого хотелось кричать. Признаться, что ничем не лучше нечисти? Разорвать эту петлю? Сказать правду? Но слова тонули в глотке: —Да...я буду с тобой.

***

      Гладь озера в сердце Туманного леса была чёрной, будто сама бездна смотрела снизу в глаза живым. Здесь не было ни ветра, ни пения птиц, только мёртвая тишина, прерываемая редким хрипом земли. Место это знали как ледяной ад: грешники не горели в огне, а медленно коченели, обнажая свои души холоду, от которого нет спасения.        Ян держал Лэйн за руку. Мир вокруг плыл, словно сон, но слишком реальный, настоящий кошмар. Их отражения дрожали в воде, и только шрам на её запястье разгорался красным огнём, словно сама тьма метила её. Лэйн хотелось закричать, но вместо этого она слышала лишь чужой, древний, давящий шёпот:

      «Сломи его… сломи, пока он не сломил тебя…»

      А далее шум. Глухой удар. И кровь. Лэйн моргнула несколько раз, туман поглотил её глаза. Она посмотрела вниз и увидела, что руки в багровой, неестественной темно-алой крови и держала лезвие, вонзая в чье-то тело. И вдруг перед взором шрам, который сама когда-то зашивала грубыми нитями, до ужасного кривой. Мир качнулся. Руки задрожали. — Ян?.. — её голос сломался. — Я… нет… это не я…       Она не помнила, как оружие оказалось у неё. Не знала, вытянула ли его сама, или оно было вложено чужой рукой. Ян смотрел на неё, всё ещё с той усталой, доверчивой улыбкой, и именно это доверие было невыносимо.       Его огромное тело стало мягким, ноги подкосились. Он прижал ладонь к её талии, кровь хлынула в воду. —Я...лю..— хрип сорвался с губ. — Я...тебя...       Он попытался вымолвить её имя, но изо рта вырвался лишь хрип, и он рухнул в её объятия, как само небо.       Мир разорвался, и Лэйн закричала так, будто в её горле лопнула сама душа. Она пыталась вытянуть его из ледяной воды, оттащить подальше от черноты, пожирающей его кровь, но древний голос продолжал капать в сознание: «Отдай»       Но впервые она сопротивлялась так, как никогда прежде и вытащила его из воды и положила на землю. Она выволокла его тело на берег, опустилась рядом, держа его лицо в ладонях и смотрела на сочащуюся рану.       Она, холодная, никогда не плакавшая, рыдала, как ребёнок. Душа, которая никогда не знала любви, теперь знала только потерю. — Прости… прости, я не хотела… прости! — её губы метались по его лицу, покрывая остывающую кожу поцелуями.— Ян, милый, не умирай, прости меня, прости. Нет, нет.       Голос Лэйн никогда не был таким жалким и рвущимся, словно все струны её души оборвались в одночасье. Она легла на его грудь и сердце ещё билось, но слишком медленно. Ян поднял руку, с трудом коснулся её щеки. —Потерпи. Я вылечу тебя. Я сейчас—       Его рука дрогнула, нашла её бедро и сжала, будто хотел удержать её ещё хоть на миг. Взгляд мужчины был наполнен обожанием, никакой ненависти, ничего подобного. Он даже улыбался сквозь боль, и в уголках глаз блестели слёзы, непривычные для охотника на нечисть. Казалось, вся жизнь проносилась в голове страшной картинкой. И может тогда пришло осознание, что умер он абсолютно несчастным человеком. И только в конце он ощутил минуту спокойствия в руках той, кто и убила его. —Я... —Нет, не говори ничего. Я тебя вытащу, Ян! Не смей умирать!— Грудь Лэйн тряслась под той самой рубашкой, которой он накрывал её, чтобы она не мерзла. С её носа текли слезы в перемешку с соплями. —Я... — Ему было больно говорить.—Хотел бы вернуться в тот день, когда мы встретились.       Он поднял руку и снова положил ей на щёку, погладил с нежностью и не сожалел о том, что случилось. Мужчина посмотрел на её руку, где был шрам и прикрыл глаза. — Мама...кажется, я тебя понял.— Прошептал он куда-то в небо и с последним вздохом вымолвил. — Не вини себя, моя милая травница. Я люблю тебя, чтобы ты ни сделала. — Нет, нет, нет, не оставляй меня, не уходи, Ян!— Лэйн тряслась, прижимая его к себе, словно могла согреть холодное тело.— Открой глаза, я не смогу без тебя, пожалуйста, открой глаза.       Лэйн качала его в свои руках, рыдая навзрыд, терлась носом его его шрам на щеке и изнури что-то рвалось наружу.       Она не знала сколько просидела над его телом. Слезы продолжали стекать по лицу, но больше боли не было. Несколько раз моргнула она медленно и смотрела на него, на шрамы и на самый последний, который и стал его смертью, от её руки. И чем дольше она держала его, тем сильнее понимала: он ушёл. Вспоминала она первый раз, когда поцеловала его и тот немой вопрос, сможет ли он принять её даже, если причинит ему боль. И получив ответ, хотелось уйти вместе с ним.       Девушка взяла лезвие, которым желала покончить всё. Она убила последнее человечное в себе. Приставив нож к горлу её рука не двигалась и шепот снова раздался с самой бездны озера, проникая в сознание:

«Нет, не имеешь права.»

      Лэйн сопротивлялась, однако будто невидимая рука держа её, от чего вновь завыла, бросив клинок, упала рядом с охотником. —Зачем? Что ты за тварь такая? — Она лежала сбоку от Яна на холодной землю и дрожала. И прижавшись к нему, пыталась согреться у его холодной мертвецкой кожи, и не брезгуя целовала его.       И тогда ворон опустился рядом.       Он был с Яном всю жизнь, с того дня, когда мальчишка остался один. Ворон был другом, свидетелем, хранителем. И теперь, когда сердце охотника остановилось, птица не понимала. Ворон каркнул и сел рядом с Яном и своим клювом попытался поднять его руку, а после перепрыгнул поближе и головой тыкнул в его щеку, но тело уже было до ужаса холодным. Птица никак не могла понять, почему хозяин не двигается. Она тыкала и тыкала, словно какой-то дятел. Пробовал снова и снова, клюв в щёку, крыло по лицу, щекоча нос, будто хозяин просто уснул и сейчас он улыбнется. — Нет, он не очнется.— Но птица не слушала слова Лэйн, а продолжала тыкать его руку, будто прося погладить её черные перья и отчаянно закаркала, что лес дрогнул. Он метался, бил крыльями, потом вдруг прижался к плечу хозяина, распластался под ним, накрыв его своим чёрным телом, будто пытался защитить его даже от смерти.       Лэйн смотрела на эту картину, и сердце её окончательно разорвалось. Потому что ворон был последним, кто любил Яна безусловно. А теперь он оплакивал его так, как не плакал никто.       И Лэйн, глядя на эту картину, поняла: нет силы, что вернёт его. Она убила того, кто единственный умел любить её. Она — нечисть, которую он должен был избегать, и которую впервые в жизни пожалел. И это сожаление стоило ему жизни.

***

      Когда-то, в далёком детстве, Ян лежал под одеялом и слушал голос матери. Она пела ему старую песнь об охотнике, что бродил по земле, и сердце его спасла любовь. Охотник победил тьму и встретил рассвет не один, а рядом с той, что ждала его. Ян мечтал, что и его путь будет таким же. Он хотел жить, как герой из материнской песни.       Но теперь, у чёрного озера, он понял, что его жизнь стала зеркалом этой песни, но искажённым. Там, где герой обретал свет, он нашёл мрак. Там, где любовь спасала, его любовь убила.       И ворон, последний друг, закаркал над его телом, словно подхватывая чужие строки, превращая их в новую, страшную балладу.

В песнях старых охотник клялся: «Свет со мною, я не сломлюсь. Сердце моё любовью спасётся, В доме своём я проснусь.»

Но в лесах, где туман обнимает, Лёд нашёл его в тишине. Та, что любил он, сердце сломала, Оставив кровь на руке.

И ворон, единственный, верный, Каркает чёрный свой стих. Охотник хотел быть счастливым, Но смерть рассмеялась над ним.