Песнь охотника

— Спишь? Прости, не хотел тревожить… Спи, спи. А я всё равно не сомкну глаз. Словно сон обходит стороной. Я бы хотел тебе кое-что рассказать, на сказку это не похоже, скорее на то, что рассказывают, чтобы напугать. Давай начну сначала.       Зовут меня Ян, фамилии и рода, считай, нет. Родился от певчей при дворцовой церкви. Связь её с королём была грехом, и плод этого греха — я. Хорошо помню нежный взгляд зелёных глаз, тонкие бледные пальцы, перебирающие прядь волос, как делала она из моих прядок завитки и её колыбельные о неком «Охотнике». Сказка та засела глубоко: жил-был охотник, сражавшийся со злом и несправедливостью, живший по кодексу чести. Сказочно, да? И всё же мечтал быть таким же. Но появился на свет порочным ребёнком. Никто не знал, кто я на самом деле, и что кровь во мне — кровь короля. Допустить, что связался он с любовницей, так ещё с девкой, что была под носом у самой церкви всё равно, что опорочить себя. Забавно мне всегда было, что мой великодушный отец боялся дьявола, хотя вся его жизнь была пропитала грехом.       Жили мы в церкви, под куполом, в крошечной келье. Не могу сказать, что знал я много бед, нет, жизнь моя точно не была хуже чем у ребенка рыбака у главных ворот. Но и счастливым ребенком себя назвать не могу. Помнится, лет в пять бродил по саду, для всех я был ребёнком-сюрпризом. Теперь понимаю: за спиной шептались, перемывали кости матери, слова были такими грязными, что и святой водой язык не отмыть.       Так вот, о чем это я, лет пять мне было и увидел я цветок, красный с пышным бутоном. Вспомнилось, как ворона ела сердце у животного, и оно разлилось красной кровью, вот такого цвета был бутон. Сорвал я его, не зная, что посажен он специально по приказу жены моего отца, королевы. Та ещё особа, сколько раз она пыталась из меня душу высосать, когда узнала о моём происхождение. Иногда она смотрела на меня таким взглядом, от которого не просто мурашки по коже, так обычно смотрят на убийц или исчадие.       Сорвал цветок… а потом впервые увидел свою мать в крови. Белоснежное платье, выглаженное каждое утро, прилипло к спине от подсохших ран. Взгляд оставался добрым, нежным. «Воронёнок, иди ко мне, мама тебе почитает сказку». Всегда она меня так называла из-за природы цвета моих волос и глаз, напоминающие две темно-зеленые бусины — смешение черноты моего отца и её ярких зеленых глаз. Так вот гладила она меня так часами и плакала в макушку от боли в спине. Часто думал, злится ли на меня, но когда горькие соленые слёзы падали на мои пухлые щёки, то понимал: нет, не злится. Поднимал глаза и видел: мать кажется большой, а внутри безумно слабая, словно овечка, загнанная в угол.       Иногда по ночам садилась в тёмном углу и смотрела в пустоту до утра. Белое платье не отстирывалось, с каждым днём крови становилось больше. Когда мне стукнуло девять, то её место занял я. Получал всё сполна, ведь черты лица всё явственнее повторяли черты короля. Сначала это заметили приближённые, потом и сама королева.       Ох, эта женщина. Ты видела её когда-нибудь? Эта её пышная юбка, глубокое декольте и родинка прямо на ключице, носила она преимущественно ядовито-желтые юбки, мерзкий цвет, ещё мальчишкой, ощущал тошноту от его вида. Малиновые корсеты, что душили её тело и ломали ребра. Однако прически у неё всегда были произведением искусства, я всегда ждал, когда же она сделает на голове какую-нибудь птичку или лошадь, а главное закрепит это завитками у виска и нацепит какую-нибудь смешную блестящую заколку. Да и красилась она вычурно, но запомнил я её как женщину эффектную, хоть с нравом канализационной крысы. Она ненавидела меня за сам факт моего рождения. Ведь я плод любви церковной певички и её святого мужа, а у неё наследник не мог родиться долгие годы.       Она всегда гоняла меня то лошадь почистить, то полы щеткой протереть, то хватала меня от сильной злость за волосы и таскала по грядкам. Особенно она любила запирать меня в маленьких кладовых, где было темно, сыро и обитали крысы, подобны ей. Так я и получил шрам на щеке. Надеялась она, что меня загрызут. Хотела, чтобы про какого-то мальчишку при дворе никто и не вспомнил. Мамочка моя, конечно, бороться не могла, отличалась она особой трусостью, но винить я её не могу. Всё равно она была той, кто вылизывал мои раны и плакал над каждым шрамом.       А отец...да, в истории моей пока присутствовали только прекрасные дамы, но отец. Знаешь, был в церкви отец Агапе, который обучал меня грамоте, часто говорил фразу: «Родителей не выбирают.» Но разве не они выбирают нас? Отец же мой был трусом хуже матери. Удивительно, как он вообще осмелился на измену своей жене. Если королева была сравнима с крысой, то мой отец был рыбёшкой выброшенной на сушу, бьющаяся, задыхающаяся, и всё же живущая в страхе.       Я почти никогда не видел его. Можно подумать, что отец беспокоился обо мне, но нет. Всякий раз, когда мыл полы в церкви или бродил по садам дворца, а порой просто выбегал прочь от стен, вдалеке замечал знакомый силуэт. Узнать его было легко: словно смотрел в зеркало на самого себя, только покрытого морщинами и прожитого. И стоило нашим взглядам пересечься, он отворачивался, будто меня вовсе не существовало. Будто ребёнка не было.       Иногда думал: можно ведь было уйти. Взять мать за руку и исчезнуть, ведь ему плевать. Но нет… Тут и начинается самая мерзкая комедия. Король помнил обо мне. Но только на расстоянии. Видишь ли, наследника у них с королевой не было долгие годы. И чем больше тянулось время, тем тяжелее становилось нам уйти. Я видел, как удерживали мою матушку, как пальцы, которыми она когда-то гладила меня, ломаются от нервов, как её прекрасный голос всё больше дрожит. Всё это происходило потому, что отец решил заняться моим воспитанием. На случай чего представить миру «наследника», которого будто бы скрывали. Наследник… сын… Ха. Бред. Чистейшая чушь.       Прости, тяжело говорить об этом.       Мне было двенадцать, когда впервые увидел его вблизи. Лицом к лицу. В тот день меня жестоко избили, за то, что не смог выучить какую-то проклятую книгу. Выпороли так, что до сих пор на спине глубокий шрам. Ты, наверное, видела его. Так вот, он смотрел на моё опухшее, изуродованное лицо и не сомневался больше, что я его кровь. Позорная кровь.       После того собрались мои вещи. Сказали: «Отправишься в армию. Станешь мужчиной». Но теперь понимаю, не ради того, чтобы я стал воином. Ради того, чтобы меня больше не видели. Чтобы шёпоты стихли, чтобы во дворце не мелькал мальчишка с лицом, слишком похожим на лицо короля.       Армия. Наверное, самое спокойное время моей жизни, но переломное. Если раньше я был мальчишкой — забитым, готовым взять на себя весь гнев лишь бы мать не трогали, то армия выжгла это. Сделала злее, острее, агрессивнее. Научила смотреть в глаза врагу и первым бить, пока не ударили тебя. Там появилось у меня два друга— Дмитрий и Павел.       Дмитрий…       Помню его, как человека крепкого не только телом, но и духом. Что-то вроде старшего брата, которого я никогда не имел, но всегда хотел. Не осмелюсь назвать его отцом, нет… Скорее, он был тем, кем я мечтал стать. Если мать в детстве пела мне о сказочном «Охотнике», борце за справедливость, то вот Дмитрий был похож именно на него. Справедливый, сильный, прямой, не знавший эгоизма и лицемерия. Тогда я верил, что так и есть. Теперь же понимаю: за этим образом стоял человек, слишком рано повзрослевший, тащивший на себе чужие жизни и чужие грехи. В его взгляде жила усталость, в которой я позднее узнал самого себя.       Павел…       С ним всё иначе. Сначала раздражал до чёртиков, такой липкий, навязчивый, вечно суетился, словно щенок, что ластится к сапогам. Я держал его на расстоянии, но он оказался настырнее моих стен. Со временем я позволил ему подойти ближе. Павел был простым. Тем самым другом, с которым можно разделить хлеб, шутку и драку. С ним легче дышалось. Иногда мы смеялись до того, что Дмитрий, уставший от нашей дурости, раздавал нам подзатыльники, ворча как старый волк.       Так и получилось, что эти двое стали моей семьёй. Настоящей, первой в жизни. И именно от них я впервые услышал слова, которые запали в сердце ядом. Идея, что жила во мне тихо, как тлеющий уголёк: убить отца. Они лишь подбросили дров в этот огонь.       В 17 лет я вернулся домой, который встретил меня не теплотой. Тело моей матери висело под потолком.       Тонкая шея затянута толстой верёвкой, натёртой мылом, чтобы петля не скрипела. Она покачивалась из стороны в сторону, как маятник древних часов… туда-сюда, туда-сюда. Издевательский отсчёт конца. Губы её посинели, глаза остались открытыми, мёртво-бледными, будто ещё искали меня. Пальцы окончательно поломаны, лодыжки истерзаны, а лицо, которое я помнил нежным и красивым, теперь было изуродовано порезами, словно хотела стереть с себя образ женщины, которую мучили. Я аккуратно снял её холодное, мокроватое тело в той самой ночнушке, пропитанной кровью. Моя мать, мама… певчая церковница, женщина с голосом ангела, что пела под куполами, замолкла навсегда. И оставила она в тумбе свой дневник, где написала вещи, от которых у меня до сих пор стынет кровь в жилах и в самом конце была запись:

«Вороненок, я так тебя люблю. Я не хочу умирать. Я хочу жить, сыночек. Я так хочу обнять тебя, мне страшно, сынок. Защити себя. Я люблю тебя, люблю, как я тебя люблю»

      Всё поле страницы было забито этими словами. Чернила расплывались, буквы сползали, будто сама рука больше не слушалась, и только отчаяние гнало её дальше.       Я сидел рядом с её телом, листая дневник, и чувствовал, как что-то внутри окончательно ломается. Понял тогда, мой ранний уход в армию был предлогом. Лишь удобной уловкой, чтобы замучить женщину, которую мой отец сначала опозорил, а потом бросил.       И в тот миг я решил окончательно. Я убью его. Убью короля.       Как Дмитрий и Павел оказались запутаны в эту историю? Как-то напившись, они, не скрывая своего отношения к власти, по глупости сказали: «А что если короля отравить?» Сказано было на пьяную голову, но слова засели во мне, будто заноза. Я и без того думал о нём, о том, как свести все счета. А тут… впервые мысль об убийстве обрела форму.       И пока шло время, я делал вид, что стал послушным сыном. Тренировки в армии укрепили меня: тело изменилось, голос окреп, взгляд стал жёстче. Из мальчишки я вырос в мужчину. Высокий, выносливый, привыкший к боли. Но внутри меня горела только одна мысль — отомстить.       Смерть матери списали на несчастный случай. Так удобно, правда? Ни жалости, ни памяти. Никто и не подумал похоронить её с уважением. Только я один стоял над свежей могилой, которую выкопал собственными руками. Земля прилипала к ладоням, слёзы капали в яму вместе с холодным дождём. Я впервые заплакал, но не от боли, не от побоев, а от пустоты. Хотелось, чтобы она снова закрутила прядь моих волос на палец, прошептала сказку про «Охотника», спела колыбельную. Но её голос навсегда смолк. И я понял, что остался один. Совсем. Тишина стала моим настоящим.       В ту ночь я встретил его. Ворон сел на камень у её могилы. Чёрные перья блеснули при луне, тёмные глаза смотрели прямо на меня, слишком умные для птицы. Вспыхнула мысль, что это мать вернулась ко мне в его облике. С тех пор я начал его подкармливать. Он прилетал снова и снова, и со временем стал моим спутником. Единственным, кто был рядом всегда. Верным, как никто из людей.       И вот мне 27. Жил я как причетник, выполнял мелкую работу, с того момента моё поведение было тихим, проще говоря, святость была лишь притворством. Изредка беседовал с отцом Агапе, даже родной отец соизволял говорить со мной, правда чаще всего, когда был пьян и язык его заплетался. До сих пор не понимаю, что мать моя увидела в нём… Но ладно. Это останется с ней.       За эти годы я изучил каждое лицо во дворце и каждый уголок, как собственную ладонь. Смешно, но даже королева, что ненавидела меня всем нутром, со временем переменила гнев на страх, а затем и на странный интерес. Бывали дни, когда после вина её щёки наливались румянцем, глаза блестели, и она смотрела на меня так, словно видела в облике моём юность короля. Пьяный бред. В трезвости же она гнала меня прочь. К тому времени у них уже родился сын, мой брат… хотя братом его я никогда не считал. Просто фигура на шахматной доске, что убрала с меня тень престола. И, пожалуй, это даже спасло мне жизнь.       Так вот… я знал каждый уголок дворца. Каждую щель, каждый коридор, каждую тропинку в садах. Знал, куда идёт мой отец, в какое время слуги перестилают ему постель, проще говоря, жизнь во дворце текла для меня по минутам.       Дмитрий и Павел стали близкими людьми, даже после армии мы не потеряли связь. То и дело, стоило спуститься в город, мы сталкивались в трактирах, выпивали рюмку-другую и говорили так, будто никогда не расставались. С годами они узнали обо мне всё. Точнее, сначала лишь слухи, ведь скрывать моё происхождение становилось невозможно. Черты лица выдавали родство куда красноречивее слов. Сплетни из дворца расползались, как крысы по подвалам, и вскоре всякий, кому было любопытно, знал: в церкви подле дворца живёт «особенный служащий».       Честно, я до сих пор удивляюсь, что ты никогда не слышала обо мне. Ха… может, оно и к лучшему. Первое время я даже думал, что ты просто притворяешься, будто не узнала. Но, зная тебя, отшельницу, понимаю, вряд ли ты интересовалась чужими тайнами. Ой-ой, не смотри так мрачно, я же не всерьёз.       В общем, мои товарищи знали всё. Абсолютно. И в том была моя первая, главная ошибка — доверие. Мне казалось, что это не имеет значения. Я не собирался втягивать их в своё дело, оно было только моим.       Яд решил сделать особенный: такой, о котором никто и не догадается. В библиотеке дворца нашлась древняя книга, пыльная, покрытая пятнами времени. Она осталась от чародея, жившего в этих стенах задолго до моего рождения. Страницы её были исписаны формулами, символами, странными рисунками, и среди них я нашёл рецепт отравы, о которой никто ныне и не помнил. Приготовления достать, конечно, было непросто, зато было самое главное, ты уже знаешь, моя кровь.       Убивать его...было приятно. Да, именно так. Странно признавать, но в том не было муки совести. Говорят, убийство человека тяжким грузом ложится на душу, что совесть гложет и не даёт спать. Но меня нет. Может, потому что в армии я уже убивал. Первой моей жертвой стала сирена, тварь, что выла у прибрежных скал. С того дня смерть перестала быть для меня чудом и ужасом. По службе, а позже и самовольно, я по ночам выходил за пределы лагеря, искал заказы, искал тварей, истреблял их. Не из добродетели, а просто потому что умереть я не боялся. Считал: будь что будет.       Но убить отца… это было не то же самое. И всё же, когда настал час, я действовал без колебаний. Я подмешал яд в кубок с его любимым вином. Сел рядом. Слушал его очередной бред, как он рассказывал о дьяволах, что якобы прячутся в каждом углу дворца.       Поначалу он не заметил ничего. Сделал глоток, потом другой. Голос его становился всё тише, слова вязли, как в болотной гуще. И вот увидел я, как краснеют его глазные яблоки, как дыхание становится хриплым, прерывистым. Но этого было мало. Слишком мало. Я встал, подошёл ближе и наблюдал. Ему стало тяжело держать кубок, вино проливалось на мундир. Он хватался за горло, словно пытался вырвать руками невидимую петлю. Я смотрел и ждал, пока он наконец поднимет глаза. И да, в тот миг он увидел меня. Понял, что его убил тот, кого он и породил. Демон был ближе, чем он думал.       И знаешь что? Я не отвёл глаз. Я хотел, чтобы он уходил, зная правду. Чтобы понял: сын, которого он отвергал, сделал то, чего никто другой не осмелился. Он рухнул на пол. Король. Мой отец. Человек, чья кровь текла во мне.       Я сидел рядом и слушал, как стихает его дыхание. И с каждой секундой понимал: да, именно это я ждал всю жизнь. Я сжал его горло и контролировал дыхание и после взял нож и приставил в его рукам, делая надрез, словно он сам решил покончить с жизнью. Я хотел сделать всё тихо и уйти, исчезнуть с лица земли, однако нет, тут-то ничего и не получилось. Дмитрий и Павел, как я уже сказал, знали о моих планах, они не должны были быть там, не должны, но я не могу тебе сказать, как они узнали, как поняли, что случилось.       Но за спиной вдруг шаги… Я обернулся, а там Павел. Стоит, глаза на меня таращит, губы дрожат: « Ян… что ты делаешь?...» Я сказал ему: «Уходи. Не твоё это.» Но он не ушёл. Вместо этого рванулся, выбить нож хотел. Мы сцепились, покатились по полу, он кричал, что я сошёл с ума. Я… я не знаю, что случилось. Клинок вывернулся, и я почувствовал, как железо входит под рёбра. Жар, боль, будто огонь. А потом вбегает Дмитрий. И видит нас: король уже мёртвый, я с кровью на руках и на боку, Павел дрожит с ножом. Я видел, как в его глазах всё перемешалось: ужас, паника, неверие. И он закричал. Закричал так, что стены дрогнули:« Короля убили!»       И всё. В тот миг всё было решено. Не важно, хотел ли Павел помочь или просто испугался. Не важно, что я сделал и зачем. А уж что думал Дмитрий, тем более не скажу. Почему-то всё ещё хочется верить, что это ошибка, случайность, что они не собирались меня предавать. Но с того крика для всех я стал убийцей. А для них безумцем.        Я стал тем, кем они хотели меня видеть. Монстром. И вся моя месть, все годы ненависти, подготовки, все раны матери обернулись фарсом. Виноват оказался я, и только я. В тот момент умер не только он. Умерло всё. И доверие. И дружба. И та единственная искра семьи, что мне подарила армия. Это был настоящий спектакль, и в я нем мим, над которым посмеялись. Утрировано, конечно, но так и оказалось.       Я уже думал, что и умру там, как забитая шавка, однако ворон, да тот самый, он вдруг ворвался в комнату и клювом вонзился в глазницу Павла. Клянусь, я не помню его лицо в тот миг. Слишком быстро, слишком кроваво. Я неверующий, несмотря на то, что провел почти всю жизни в церкви, но тогда я подумал, что кто-то решил спасти мне жизнь. Я нашел в себе силы встать и сбежать, так как коридоры я знал хорошо. Не знаю, что случилось с Павлом, но Дмитрий меня останавливать не стал. Ворон помогал мне, вел, когда сознание мутнело.       Но лучше бы остановил. Потому что дальше… дальше я помню только лицо отца Агапе. Человека, что учил меня грамоте, любви к миру и прощению, тот кто однажды сказал: «Родителей не выбирают.» Он закричал мне вслед. Не словами молитвы, не утешения. А плевком в душу: «Грязный бастард, порождение сатаны от союза с грязной…»       Я не могу даже повторить это вслух.       Не помню, как оказался в лесу. В том уголке, где ветви сходились, будто руки, что хотят сомкнуться надо мной. Сил уже не было, я рухнул… и вдруг вижу твоё лицо. Прекрасное, светлое, такое, что сердце остановилось. Ты выглядела, как ангел. Прости мне эту глупую лесть.       Смешно — того, кто спас мне жизнь, моего ворона, ты назвала дурным знаком. Я тогда и поверить не мог. Всё ждал: сейчас выдашь меня, побежишь к тем, кто ищет мою голову. Но нет. Ты осталась. Ты решила спасти. И чем ближе был к тебе день за днем...не мог остановиться. Понял, что уходить не хочу. Я снова оказался ребенком, который хотел внимания, твоего внимания, заботы и ласки. Ко мне никогда так не прикасались, это такая простая потребность в любви вспыхнула во мне страстным желанием. Я снова хотел оказаться в твоих руках, чтобы ты огладила мои шрамы, будто все те побои во дворце, шрам, что мне оставили на щеке, издевательства — просто кошмар, который закончится в этой избушке. И ты приняла меня, узнала что я убийца и не оттолкнула, я был в ужасе, честно сказать, решил, что ты сумасшедшая или чего похуже, а потом твои глаза. Я увидел в них такое же желание, что похоже на моё. Я захотел попробовать стать к тебе поближе.       Я потянулся к тебе, как к чуду. Решил: может, как тот самый охотник из матушкиной сказки, я наконец найду счастье. Ведь я тебе так и не сказал, чем кончилась его история. Охотник был на краю смерти… но его спасла девушка. Они прожили вместе долгую и счастливую жизнь. До сих пор помню:

Спит охотник, в лесу одинокий, Слышит зверя в ночной тишине. Но любовь его сердце хранит, Ведёт к рассвету во сне.

Где туманы, там путь его дальний, Где клыки — там острее клинок. Но любовь всегда будет с ним рядом, И сведёт его в дом.

Встанет охотник, рассвет его встретит, В доме своём он живёт не один. Там, где пламя в очаге согревает, Там любовь победит.

      Лэйн… моё сердце теперь твоё. Не оставляй меня, умоляю. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Давай в этой истории, мы останемся вместе.