Амнезия

Рокет наблюдает за спиной Сворда. Красный свитер сидит на нём так... уютно? Забавно? Неловко? Даже язык не поворачивается подобрать слово. Сворд у плиты что-то колдует над сковородой, а Рокет сидит на кухонном стульчике, сжимая в руках кружку. Кухня маленькая, до смешного тесная, но в этом есть своё тепло. Словно весь мир поместился в этих четырёх стенах, и больше ничего не нужно. - А мы сегодня одни будем? Ненароком спрашивает Рокет, водя пальцем по краю керамики. - Ну, не то чтобы я был против, когда кто-то есть, но... Его перебивает Сворд коротким смешком. - Ты в последнее время такой нервный. Даже смешно. Он не видит, как Рокет за его спиной слегка нахмурился. - Да что ты вообще знаешь! - шипит Рокет, складывая руки на груди и отворачиваясь к окну. Но в голосе нет злости - только смущение и та лёгкая досада, которая появляется, когда тебя видят насквозь. *** Траффик расслабленно растянулся на белом уютном диване, лениво наблюдая за предпраздничной суетой. На фоне металась Госдири - то поправляла гирлянду, то проверяла стол. Наконец она успокоилась, взяла поднос с закусками и подошла к дивану, аккуратно расставив тарелки на низкий столик. Траффик заметил её движение, приподнялся и сел как следует, мягко улыбаясь. - Уже всё готово? - спросил он, поправляя свитер. - Почти, - улыбнулась Госдири, садясь рядом. - Осталось только дождаться боя курантов. И открыть шампанское, конечно. За окном уже сгущались зимние сумерки, а в комнате пахло мандаринами и корицей. Они сидели в тишине. Госдири что-то рассказывала про свой день, и Траффик кивал, слушая тёплый тембр её голоса. Но где-то на краю сознания шевелилась тихая, навязчивая мысль. А что я ей даю? Он смотрел на неё - на то, как она поправляет плед, как её голос смягчается, когда она показывает различные совместные их фотки. Она была такой... цельной. Тёплой. Солнечной, даже когда за окном была зима. А он? Он был ржавым корытом, вечно куда-то плывущим, вечно несущим на себе следы старых штормов. Его мир был запахом бензина, треском рации и долгими одинокими дорогами. Я приношу в её жизнь только пыль с дорог и невысказанные истории. Разве этого достаточно для нее? Его пальцы сжались на коленях. Заслуживаю ли я эту заботу? Этот смех? Этот дом, который пахнет не бензином, а её духами. Госдири заметила его задумчивость и коснулась его руки. - Всё хорошо? Траффик встретил её взгляд и почувствовал, как что-то сжимается в груди. Тёплое и колючее одновременно. - Да, - сказал он, и его голос прозвучал чуть тише, чем обычно. - Всё хорошо Наверное, любовь - это не когда ты чувствуешь себя достойным. А когда ты просто благодарен, что тебе позволили остаться таким каким ты есть. Он взял её руку в свою и просто крепко сжал. Бой курантов был ещё далеко, но в комнате уже было по-новогоднему тепло. *** Брокер смотрит на спину Зуки. Взгляд его - оценивающий, спокойный, с лёгкой примесью того тёплого одобрения, которое возникает при виде хорошо сделанной вещи. - Знаешь, - говорит он, голос звучит чуть глубже обычного, - как бы ты ни изменился внутри... твоё тело всё ещё превосходн На его губах играет едва уловимая улыбка. Он не ждёт ответа и не дополняет фразу, просто закрывает глаза, погружаясь в собственные мысли. В тишине комнаты его слова повисают не комплиментом, а скорее... констатацией факта. Констатацией, в которой сквозит что-то между ностальгией и холодным расчётом. Брокер тихо хмыкает - звук, похожий на отзвук давней усмешки, потерявшей всю свою прежнюю лёгкость. Он делает шаг вперёд, закрывая расстояние, и его руки обнимают Зуку сзади, мягко, но уверенно. Губы чуть касаются кожи на шее - прикосновение, которое не просит разрешения, потому что здесь, в этой тишине, всё уже давно разрешено. - Прости, - его шёпот горячий против холодного окна, - что мы теперь не такие, как раньше. Зука не отстраняется. Он замирает, становясь частью этого мгновения - твёрдым, молчаливым якорем для чужой ностальгии. В отражении на стекле он видит, как его собственный пустой рукав примялся под чужой ладонью. Он не отвечает сразу. Сначала он позволяет этому прикосновению просто быть - так же, как он позволяет существовать фантомной боли в той руке, которой у него больше нет. Потом его ладонь медленно ложится поверх руки Брокера на своей груди, нежно, почти без давления. Он слегка поворачивает голову, и теперь его взгляд встречается с отражением Брокера в стекле. Не с самим человеком - а с его тенью в этом общем, раздвоенном мире между ночью за окном и светом комнаты. - Не извиняйся. Мы просто стали другими. Это не плохо. И снова замолкает, но теперь его молчание не кажется пустым - оно наполнено грузом принятия. Принятия своих шрамов, чужой тоски, этой странной близости, которая родилась не из прежней страсти, а из общей усталости и памяти о том, что когда-то горело ярче. За окном вспыхивает новый салют, и на мгновение их отражения в стекле окрашиваются в алый. Брокер не отрывается, Зука не отпускает его руку. Они просто стоят. Два силуэта на фоне огней, два инферала, переживших слишком много, чтобы быть прежними, но всё ещё находящих точки соприкосновения - даже если это всего лишь тепло дыхания на шее и тихое согласие с тем, что ничто не вечно. *** Сковорода шипит на плите, как маленький, рассерженный зверёк. Сворд помешивает что-то в ней, не оборачиваясь. - Одни, - подтверждает он просто, будто это самый очевидный факт в мире. - Иначе какой смысл в моих кулинарных подвигах? Был бы здесь Зука, готовил бы он... Рокет хмыкает, но его взгляд всё ещё прикован к спине в красном свитере. Этот цвет кажется таким... подходящим для Сворда. Позже. На часах 23:55. Стол заставлен не шедеврами, но чем-то тёплым, съедобным и сделанным явно с попыткой. Рокет уже не так напряжён. Возможно, виновата пара глотков вина, которое Сворд налил "для атмосферы". - Я, наверное, раньше это ненавидел, - вдруг говорит Рокет, разглядывая салат в тарелке. - Что именно? Мою готовку? - Сворд поднимает бровь, наливая себе ещё. - Всё это, - Рокет делает неопределённый жест рукой, включающей в себя гирлянду, натянутую на шкаф, два бокала и их двоих за столом. - Тихо. Спокойно. - А теперь? Рокет пожимает плечами,его протез тихо щёлкает. - Не знаю. Странно. Но не... плохо. 23:59. Они стоят у окна. Бокалы - с тем самым вином - в руках. За стеклом - тихая зимняя ночь и редкие вспышки далёких фейерверков. В телевизоре, приглушённо бубнящем в углу, начинается обратный отсчёт. - Десять! - кричат с экрана тысячи инфералов Сворд молчит,глядя в окно. - Девять... Рокет чувствует,как бокал в его механической руке дрогнул. Он боится сжать сильнее и раздавить стекло. - Восемь... семь... - Знаешь, - тихо говорит Сворд, не поворачиваясь. - Я не хочу загадывать желание. - Шесть... пять... - Почему? - выдыхает Рокет. - Потому что всё, чего я хотел, уже здесь, - Сворд наконец смотрит на него. В его глазах нет ни намёка на шутку. Только усталая, оголённая правда. - Четыре... три... Рокет замирает.Голоса дикторов, крики, музыка - всё это уходит в белый шум. Он видит только это лицо. И чувствует, как что-то в его груди, глубоко и туго завязанное, начинает медленно, мучительно разжиматься. - Два... один... "С Новым годом" радостно сказали знакомые голоса, кажется, это те два паренька... Брата? Вроде. Всегда ведут всякие шоу. Но это сейчас не важно. Они не чокаются. Сворд просто поднимает бокал, глядя на него. Рокет машинально повторяет жест. - С Новым годом, Рокет, - говорит Сворд, и его голос звучит так, будто эти слова значат что-то гораздо большее, чем просто формальность. - И тебя, - срывается с губ Рокета. Он отпивает. Вино кислое и тёплое. Как раз такое, какое должно быть в эту секунду. - с новым годом... Где-то за окном грохают салюты, заливая комнату разноцветными всполохами. Свет играет на лице Сворда, на красном свитере, на бокале в его руке. Рокет смотрит. И впервые за всё это время пустота внутри него не кажется такой уж всепоглощающей. Она просто... есть. А вокруг - тепло, свет гирлянды, тихий звук дыхания другого инферала и новый год, который начался вот так: в тесной кухне, в тишине между двумя инфералами, которые пока ещё не знают, кто они друг для друга. Он не помнит прошлых новогодних ночей. И, возможно, это к лучшему. Потому что этот - первый. И он принадлежит только им.