Аминь

      Он проснулся с одеревеневшей спиной и пересохшим ртом, будто проспал несколько часов в неестественной позе — подбородок уткнув в ключицу, а мысли спутав в тугой узел. Сероватый свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, заливал комнату, но не давал ни тепла, ни уюта.              Потолок казался ниже обычного. Воздух застоялся, пропитанный вчерашними запахами — потом, сыростью, пылью и чем-то сладковатым, едва уловимым, что он не сразу смог опознать. С трудом поднялся, спустил ноги с кровати. На нём всё ещё были брюки, рубашка с длинными рукавами прилипла к спине, а один носок сполз до щиколотки, болтаясь, как ненужный лоскут.              Он огляделся. Стол был завален хламом, пиджак брошен на стул, кружка с кофе — наполовину полная. Знакомая картина. Всё осталось точно таким же, как вчера, и всё же казалось слегка... перекошенным.              На тумбе завибрировал телефон. Короткий, но решительный толчок.              Чжи Ын.              Экран вспыхнул на тёмной деревянной поверхности. Он смотрел, как аппарат дрожал, будто ожидая, когда вибрация прекратится. Затем медленно поднял трубку.              — Алло?              — О, ты наконец проснулся.              Голос Чжи Ын звучал мягко, но устало. Слишком бодро для естественности, слишком нейтрально для нежности.              — Как вчера прошло? Даже не написал.              — Прости, вернулся поздно и сразу отрубился. — Чон У провёл рукой по лицу, ощущая шершавость пальцев на коже. — Было... странно. Место мрачное. А священник ещё мрачнее.              — Что значит «странно»? Типа... неприятно? Это же церковь, конечно, там мрачно.              — Нет, нет. Не неприятно. Просто... — он запнулся, подбирая слова, — священник смотрел на меня как-то странно. И он слишком молод и...              Он снова замолчал. Проговаривая это вслух, он делал ситуацию реальной, а он не был уверен, что хотел этого.              — Как именно он смотрел, Чон У? — Её покорный тон напоминал голос матерей на парковых скамейках, вынужденных терпеливо выслушивать нелепые детские фантазии.              — Не знаю. Будто изучал. Но не задавая вопросов. Просто... наблюдал. А потом... в том, как он говорил, было что-то ненастоящее. Как будто он играл роль.              На другом конце провода Чжи Ын помолчала несколько секунд. Затем ответила с фальшивым сочувствием:              — Послушай, ты пришёл туда говорить о себе, а не анализировать священника. Ты не психолог, Чон У, хватит читать свои криминальные книжки.              Он на мгновение закрыл глаза. Усталость никуда не делась — она превратилась в белый шум, сопровождавший все их с девушкой разговоры, одинаковые и одинаково скучные.              — Я не анализирую, просто...              — Тебя смутило, что он смотрел на тебя слишком пристально? Или то, что он там именно для того, чтобы слушать? Может, ты просто стесняешься говорить.              Её голос звучал спокойно, но прямо.              — В любом случае, ты пришёл не заводить дружбу со священником. Суть в другом. Суть в том, чтобы понять свои ошибки. Признать их. И постараться не повторять.              Чон У открыл окно свободной рукой. Утренний воздух был холодным и разреженным, отдавал пылью и выхлопными газами. Он облокотился на подоконник, глядя на пустой тротуар. Ни звука, только отдалённый гул машин.              — Может, мне не стоит возвращаться, — тихо сказал он.              Чжи Ын рассмеялась. Коротко, пусто.              — Конечно, ты должен вернуться. Чжэ Хо же сказал. Десять встреч. Минимум. Нельзя сдаваться после первой только потому, что священник показался тебе странным.              — Дело не только в этом, — пробормотал он.              Но Чжи Ын не ответила сразу. В трубке послышались шаги, чужие голоса. Потом её голос вернулся, более торопливый:              — Слушай, мне надо идти. Ждут. Позвоню позже, когда ты освободишься. Но серьёзно, Чон У... не зацикливайся. Договорились?              — Да.              — И постарайся не пить, и не усложняй себе жизнь, хоть на этой неделе. Пока.              Резкий щелчок оборвал связь.              Чон У сидел на кровати, уставившись в потухший экран телефона. Звук разъединения резко вернул его в реальность, будто порыв холодного воздуха после душной комнаты.              Он встал, умылся, не глядя в зеркало — в последнее время он избегал зеркал без всякой причины, — и быстро собрался, натянув первую попавшуюся одежду, выбранную по единственному критерию: чтобы хоть как-то соответствовать окружающему миру.              Но едва он ступил на улицу, его охватило странное чувство.              Оно вернулось. Это был ещё не страх — пока нет. Что-то более тонкое, внутреннее напряжение, которое сложно назвать, давление между лопаток, будто кто-то слишком долго смотрел туда, не касаясь, но и не отпуская.              Никого не было видно, и всё же он чувствовал это — беззвучное, бесформенное, но ощутимое. Будто что-то чужое двигалось вместе с ним, цепляясь за его шаги, как тень, не принадлежащая его телу. Каждый раз, оборачиваясь, он думал, что сходит с ума; но ощущение не исчезало, прилипшее к коже, как холодный пот: тихая уверенность, что за каждым отражением, за каждым слепым пятном, скрывается слишком неподвижный, слишком пристальный взгляд.              Он шёл по тротуару скованно, слыша собственные шаги громче обычного, будто весь город внезапно замолчал, насторожился. Каждый раз, замедляясь на светофоре или поворачивая по привычке, он замечал нечто неуместное — фигуру на противоположной стороне улицы, человека, отворачивающегося прежде, чем их взгляды встречались, или просто пустоту, заряженную присутствием, которое растворялось, стоило ему попытаться его ухватить.              Наверное, это просто ломка, — безучастно подумал Чон У.              В офис он пришёл на десять минут раньше — не из-за ответственности, а от нервозности. Вошёл, ни с кем не поздоровавшись, пересек зал с опущенной головой, в наушниках, но без музыки — он больше не мог её выносить. Его встретил запах электронной пыли и искусственного тепла, мерцающий свет ламп и та тишина верхних этажей, которая приглушает каждый шаг.              Пару часов он пытался работать, печатая бессмысленные слова, читая письма, которые забывал сразу после закрытия, раз за разом проверяя телефон, потом дверь, потом снова выглядывая в окно, игнорируя вопросы коллег.              К одиннадцати тревога стала невыносимой. Он решил выйти подышать. Не на улицу, где курили сотрудники, а на крышу здания, куда не поднимался месяцами.              Воздух оказался резче, чем ожидалось. Он медленно подошёл к краю, ухватившись за ржавый поручень, и окинул взглядом город. Дома, антенны, балконы с забытым бельём — и дальше, где жилые кварталы терялись в дымке.              И тут он увидел его.              Фигура стояла внизу, в десяти-пятнадцати этажах, возможно, на противоположном тротуаре. Не двигалась. Не пряталась. Просто была, будто ждала.              Чон У прищурился, слегка наклонившись вперёд. Попытался разглядеть, но силуэт казался размытым, будто воздух вокруг него был плотнее. Тёмное пальто, руки по швам, и, возможно, лицо, смотрящее вверх.              Лица он не разглядел.              Отблеск в окне заставил его моргнуть. Когда он снова посмотрел вниз, фигура исчезла.              Он замер, затаив дыхание, всё ещё вглядываясь в то место. Он и правда сходил с ума.       

***

             Остаток дня прошёл в приглушённой невесомости, будто каждый звук, каждый голос, каждый импульс доходил до него сквозь невидимый слой пластика. Чон У просидел за столом до самого вечера, автоматически отвечая на письма, листая документы, которые не оставляли в памяти ни следа.              Когда он вышел из здания, город уже купался в сером, молочном свете — том времени, когда лица людей начинают размываться, а всё движущееся кажется дальше, почти нереальным. Чон У шёл к станции, словно следуя заранее заданной траектории, избегая витрин, отражений и особенно взглядов прохожих.              Спустился в метро, на несколько секунд задержавшись на платформе, будто ожидая не поезда, а чего-то другого. Только почувствовав ветер от туннеля, он очнулся, шагнул к жёлтой линии и вошёл в вагон.              Поезд был полон, но тих, заполнен лишь гулом двигателя и объявлениями остановок. Чон У стоял у стены, одна рука в кармане, другая сжимая холодный поручень. Он пытался сосредоточиться на схеме маршрута, но каждый раз при толчке невольно оборачивался, будто чувствуя нечто, чего не мог определить.              На третьей остановке он снова почувствовал это. Не знакомое лицо. Не узнаваемую деталь. Только чёткое, тревожное ощущение, что кто-то в вагоне смотрит ему в затылок — медленно, жестоко, будто ждёт, когда он повернётся.              Он закрыл глаза, медленно дыша. Он устал. Он в стрессе. Он один. И всё же — он чувствовал это.              Медленно, словно боясь резких движений, он поднял взгляд, скользнув по пассажирам: одни уткнулись в телефоны, другие спали, третьи просто не обращали на него внимания. Ничего. Никто не смотрел.              А минуту назад он был уверен в обратном.              Поезд тронулся, и на секунду всё вернулось в норму. Но когда двери открылись на следующей станции, что-то заставило его резко обернуться.              Фигура на противоположной платформе, неподвижная, застывшая между вагонами встречного состава. Чон У увидел её лишь на мгновение: длинное тёмное пальто, бледное лицо. Потом состав закрыл обзор.              Поезд набрал скорость, и фигура исчезла в туннеле.              Чон У замер, дыхание перехватило, пальцы вцепились в поручень. Одна секунда. Две. Три.              Потом он опустил взгляд и прошептал себе под нос:              — Хватит.              Но знал, что этого не будет.              Это не была мимолётная паранойя или самовнушение.              Он пытался рационализировать. Может, это ломка. Его тело ждало ежедневной дозы алкоголя, чтобы притупить нервы и заглушить всё вокруг. Без этого фильтра ощущения обострились: скрежет тормозов, искусственный свет, шёпоты, даже запах металла и пластмассы. Всё стало навязчивее. Даже он сам. А его разум — тот самый, который он месяцами глушил дешёвым спиртом, — снова пульсировал, как неисправный механизм, запустившийся сам по себе.              Во всём был виноват священник. Он в этом не сомневался. Встреча недельной давности сработала как искра: фраза, слишком прямой взгляд, затянувшаяся пауза не вовремя. Больше ничего не потребовалось, чтобы запустить цепную реакцию. Та часть его, что выдумывала истории, цеплялась к незначительным деталям, пока не превращала их в мрачные сюжеты, пробудилась. И теперь всё казалось частью чего-то большего, тёмного: взгляд незнакомца в метро, фигура на тротуаре, неоднозначное отражение в витрине. Всё могло быть знаком. Всё — подсказкой. Но к чему, он не знал.              «Ты просто устал. И трезв. И у тебя слишком много воображения», — сказал он себе, прижав лоб к холодному стеклу. Но этой мысли не хватило, чтобы заглушить ощущение — или уверенность, — что кто-то, где-то, продолжает наблюдать за ним, а он не знает, откуда.       

***

             Когда он вернулся домой, дверь захлопнулась с глухим стуком, за которым последовала привычная тишина, будто само пространство затаило дыхание. Квартирка на две комнаты, с тонкими стенами и облезающей штукатуркой. Пол скрипел даже без повода, а кухня представляла собой угол в коридоре, где по соседству с древней плиткой ютились микроволновка и гора немытой посуды.              Он снял обувь и пальто на автомате, как человек, повторяющий одни и те же действия месяцами. Включил душ, дожидаясь, пока вода станет тёплой, а зеркало уже запотело. Вода текла слабой струйкой, но её хватало, чтобы смыть с себя день. Он провёл рукой по волосам, позволяя пару расслабить напряжение в плечах и под лопатками. На мгновение — только на мгновение — закрыл глаза, стараясь не думать. Ни о священнике, ни о том взгляде в метро, ни о фигуре с крыши. Ни о чём.              Но тишина была слишком идеальной. А покой — слишком хрупким.              Он вышел из душа с мокрыми волосами и полотенцем на бёдрах.              Прошёл через гостиную в спальню, рассеянно вытирая грудь. И на пороге замер.              Ноутбук.              Он был открыт.              Чон У точно помнил, что закрыл его перед уходом. Делал это всегда, не задумываясь: опускал экран, отключал зарядку, оставлял на краю стола, чтобы наутро всё было как прежде. Но теперь экран был поднят, тусклый свет монитора едва освещал клавиатуру, а курсор мигал на пустой странице, будто ждал ввода. Будто кто-то писал, а потом стёр. Или будто он остался там, один, подключённый к чему-то, что Чон У уже не контролировал.              Он стоял неподвижно, капли воды скатывались с подбородка. Полотенце промокло, но он не замечал. Взгляд был прикован к ноутбуку, дыхание замедлилось, а по спине пробежали тревожные сигналы.              Но Чон У устал. Слишком устал, чтобы слушать инстинкты. Ради себя самого — или того, что от него осталось, — он проигнорировал это.              Он решил спать.              Сделал шаг назад, затем ещё один. Развернулся, оставив ноутбук позади, как комнату, в которой не хочешь видеть пожар. Даже не переоделся. Бросил мокрое полотенце у кровати и лёг под одеяло, с мокрыми волосами на подушке и холодной кожей на простыне.              Ничего не произошло.              Это ничего.              Не думай об этом.              Он повторял это как мантру, пока не уснул.              А потом настал четверг.              Снова.              Чон У просыпался каждое утро на этой неделе с комом в животе и сведённой челюстью, будто всю ночь скрипел зубами, сражаясь с невидимым врагом. О настоящем сне не было и речи.              В офисе всё было размыто. Как будто он находился в комнате со звуконепроницаемыми стенами, но вместо изоляции — тишина, подозрения, взгляды, которые, возможно, были направлены на него, а возможно, и нет.              А ещё был Чжэ Хо.              Он столкнулся с ним у копировального аппарата, словно это была неизбежность. У того был вид усталого, но довольного человека — того, кто преуспел и теперь имеет право судить остальных. Он раздавал советы, как монеты нищим.              — Ну что? Сходил на встречу? — спросил он.              Чон У кивнул, даже не пытаясь скрыть раздражение.              — Да.              — Как прошло?              — Обычно.              Чжэ Хо вздохнул, пожал плечами.              — Эх, нужно время. Привыкнешь.              Он говорил, как человек, перечитавший мотивационных цитат с обложек ежедневников. Чон У смотрел на него, и внутри поднималось глухое, тёмное отвращение. Он точно знал почему. Чжэ Хо вызывал у него омерзение. С этим видом старшего брата, живым примером для подражания. Но он не был примером. Он был тем, кто глушил бутылки в школьных туалетах с пятнадцати лет, приходил домой с перегаром и разбитыми костяшками. А теперь стоял здесь и указывал, что делать, будто их истории похожи. Будто у них было что-то общее.              — Пил на этой неделе? — спросил он тихо, с видом заботливого друга.              Чон У подавил первый порыв — послать его к чёрту — и ограничился сухим «нет».              Чжэ Хо кивнул, будто понял всё без слов. Чон У отвел взгляд, сжав кулаки в карманах. Этот человек вызывал в нём желание вонзить ногти в ладони, швырнуть кружку в стену, лишь бы он замолчал. Но он ничего не сделал. Как всегда.              И неделя тянулась так. Медленно. Ползла. Один день за другим, одинаковые. Каждый раз, выходя на улицу, он чувствовал, что за ним следят. В отражениях витрин, в запотевших окнах метро, в случайной тени между домами. Что-то — кто-то? — наблюдал. Или, может, это снова был он сам, а его разум, не справляясь с трезвостью, превращал тревогу в галлюцинации.              Однажды, сидя в почти пустом вагоне, он почувствовал его за спиной. Дыхание. Присутствие. Резко обернулся — но никого не было. Только парень в наушниках и две женщины, перешёптывающиеся в углу. И всё же... ощущение осталось, упрямое, как лёгкая температура, которая не проходит до конца.       

***

             Небо над Согё-доном нависало низко, слишком низко. Сплошной серый потолок без просветов давил на плечи. Чон У остановился на углу за несколько минут до начала. Не потому, что пришёл рано — просто шёл слишком быстро, и теперь ему некуда было деваться.              Он проделал этот путь, как принимают горькое лекарство: сначала медленно, потом быстрее, чтобы поскорее покончить с этим.              Странно.              На прошлой неделе он ненавидел каждую секунду, проведённую там. Но сегодня... сегодня было иначе. Это больше не казалось обязанностью. Может, потому что это был единственный раз за последние дни, когда он не чувствовал, как под кожей скребутся руки, жаждущие выпить.              Это не было комфортом, нет. Скорее... как сорванный пластырь. Раз в неделю. Быстрый, но терпимый укол. Боль, которая ощущалась как конец, а не бесконечное повторение.              Он свернул за угол и увидел её.              Церковь. Кирпичный фасад. Мадонну, всё так же бесстрастную в своём пустом взоре. Но на этот раз Чон У остановило не это.              Фигура, стоящая спиной, прислонилась к низкой стене у бокового входа. Высокая, худая, вырезанная из теней. Дым от сигареты поднимался ровно, как ладан в пустом храме.              Чон У замедлил шаг. Он узнал этот силуэт — длинную шею, слишком правильную осанку, бледные пальцы, сжимающие фильтр.              Отец Со.              На мгновение ему захотелось пройти мимо. Войти, сесть в белой комнате с мерцающими лампами, молча слушать и уйти живым, как в прошлый раз. Но что-то внутри — может, злость, может, жажда ответов — заставило его остановиться.              Он сделал несколько шагов.              — Не знал, что священникам можно курить.              Отец Со не сразу обернулся. Выпустил дым медленно, будто лепя его в воздухе, затем слегка повернулся, лицо в тени, одна бровь приподнята — почти с усмешкой.              — Ты когда-нибудь видел, чтобы Бог тушил чью-то сигарету?              Чон У подошёл к стене, не слишком близко, руки в карманах, взгляд на мокрой плитке тротуара.              Он коротко, сухо рассмеялся.              — Не знаю... Думал, это один из тех малых грехов. Искушения плоти, или как вы это называете.              — Иногда плоть — это всё, что остаётся, — ответил Мун Чжо, наконец поворачиваясь, сигарета между тонкими пальцами. Лицо спокойное, взгляд нечитаемый. — И её тоже нужно сжечь, рано или поздно. Бог никогда не любил тех, кто сдерживается. Он предпочитает тех, кто постоянно падает. Кто голоден. Кто уже перестал просить прощения... и начал искать, во что бы вцепиться.              У Чон У загорелись уши.              — Звучит как очень удобная теология.              — Это теология, которая истекает кровью, — сказал Мун Чжо. — Но зато она правдива.              Чон У опустил глаза, не понимая, шутит ли он. Но тон не был ироничным. Он был... тихим. Будто он говорил что-то гораздо более личное, чем казалось.              Мун Чжо кивнул в сторону двора.              — Хочешь?              — Нет, спасибо. Я... бросаю.              — Бросать — это насилие, — Мун Чжо снова поднёс сигарету к губам. — Оно заставляет тебя оторваться от того, что ты любишь. Как насильственное расставание. Развод без подписи.              — Да, — пробормотал Чон У. — Но моей девушке это не нравится.              И в тот же момент он понял, что что-то изменилось.              Мун Чжо замер. Не слишком заметно, но достаточно. Улыбка, бывшая на его губах секунду назад, растаяла — или, может, спряталась глубже. А его глаза, до этого мягкие, почти жидкие, потемнели. Стали суше. Будто он только что услышал то, что не хотел слышать.              — Твоей девушке, — медленно повторил он. Не с удивлением. Не с презрением. Но с какой-то странной нотой сдержанного интереса, будто решал, стоит ли это игнорировать... или тщательно изучить.              — Ммм. Она не любит, когда я курю, — Чон У пожал плечами. — Говорит, это делает меня нервным. Что это вредно.              Мун Чжо усмехнулся, но улыбка была тусклой. Острой.              — Как мило с её стороны заботиться о твоём здоровье. Должно быть, ты ей... очень дорог.              Чон У кивнул, не глядя на него.              — Мы вместе уже давно.              Тишина.              Не неловкая, но с новым весом. Это больше не была та плотная пустота, что была раньше. Она стала холоднее. Напряжённее.              Потом Мун Чжо снова медленно повернулся, пальто едва колыхнулось на его длинных ногах. Лицо снова было нейтральным, собранным, будто ничего не произошло. Но его глаза... они блестели. Слегка. Едва уловимо. Почти с удовлетворением.              — Как прошла неделя? — спросил он, тоном легче, но не менее заряженным. — Удержался? Или сорвался на первом же стакане?              Чон У пожал плечами.              — Ни то, ни другое. Я просто... старался не думать об этом.              — Отвлечение, — тихо сказал Мун Чжо. — Любимый трюк живых. Заполнять пустоту чем попало, лишь бы не смотреть на неё слишком долго.              Он сделал несколько шагов по тротуару, медленно, будто следуя за мыслью.              — И что ты выбираешь, когда не хочешь думать?              — Музыку. Прогулки. Сон, если получается.              Мун Чжо остановился. Слегка повернулся.              — Секс?              Чон У остолбенел.              — При чём тут это?              Мун Чжо улыбнулся шире. Но не иронично. Это было что-то более беспощадное. Более любопытное.              — Когда ты не пьёшь. Когда пытаешься не думать. Ты используешь тело или голову?              Он сделал паузу.              — Ты изливаешься в ком-то? Или притворяешься, что спишь, пока это не пройдёт?              Чон У не ответил сразу. Отвернулся, будто избегая этого взгляда — не допрашивающего, но тревожаще прямого. Слишком сосредоточенного.              Мун Чжо усмехнулся, больше колко, чем весело.              — Это не сложный вопрос, Чон У. Или сложный?              — Зависит от многих факторов, — жёстко ответил он. — Всё не так однозначно.              — Я не сказал, что должно. Но люди с определёнными привычками... с определённой пустотой внутри... часто ищут что-то, чтобы занять себя. Неважно, сладкое это или жестокое. Лишь бы голова оставалась спокойной.              Он сделал шаг. Всего один. Не нарушая границ, но чётко.              — Я вижу, кто притворяется. Вижу сразу. Ты не пьёшь в компании не потому, что не хочешь. Ты боишься, что кто-то увидит, что происходит, когда ты перестаёшь сдерживаться.              Его голос был тихим, почти ровным. Будто он говорил сам с собой. Но каждое слово было взвешено. Каждая пауза значила что-то.              — Так что ты продолжаешь держать в себе всё, что чувствуешь. Закупориваешь. А потом удивляешься, почему просыпаешься с одышкой или почему тебе хочется что-нибудь разбить, когда на тебя слишком долго смотрят. Или почему в твоей жизни всегда чего-то не хватает.              Чон У дёрнулся, но не ответил. Он не был уверен, говорил ли Мун Чжо о сексе, гневе или о нём.              Возможно, обо всём сразу.              Мун Чжо бросил сигарету, раздавив её носком ботинка. Его взгляд не отрывался.              — Секс не всегда про желание. Иногда это просто более вежливый способ выпустить пар и напомнить себе, что тебя всё ещё можно трогать, не разваливаясь на части.              Чон У резко обернулся.              — Зачем ты мне это говоришь?              — Потому что больше никто не говорит, — ответил Мун Чжо, тон не изменился. — И потому что мне интересно посмотреть, что будет, если кто-то перестанет говорить ртом и начнёт говорить тем, что под кожей.              — Я не такой, — резко сказал Чон У.              Мун Чжо медленно кивнул.              — Нет. Пока нет.              Затем слегка опустил взгляд.              — Но ты бы не смотрел на меня так, если бы не задавался вопросом, что случится с твоей головой... если ты перестанешь бояться последствий.              Он начал открывать дверь, спокойно. И перед тем, как войти, бросил последнюю фразу, будто прощальное напутствие:              — Когда будешь готов исследовать каждую часть себя, ты знаешь, где меня найти, Чон У.              Он вошёл внутрь, оставив Чон У стоять во дворе, с сердцем, бьющимся не на своём месте, и внезапным желанием — не выпить. Сбежать. Или вернуться внутрь прямо сейчас.              Он не знал, что хуже.