Кто такая Люси?

Тёплый вечер мягко обволакивал окрестности, когда Люси Хартфилия ехала домой по знакомой дороге. Она только что провела день с друзьями — Нацу, Эрзой, Греем и Леви — и её сердце было полно лёгкости и радости. Машина, старенький седан, который Люси ласково называла "Старушкой," уверенно гудела под её управлением. Радио тихо играло мелодию, и Люси напевала под неё, слегка покачивая головой в такт. Дорога была пустынной, окружённая полями и редкими деревьями, а закатное солнце отбрасывало длинные тени на асфальт. Внезапно её спокойствие нарушил странный звук — резкий, металлический скрежет, доносящийся из-под капота. Это был не просто шум двигателя, а что-то более зловещее, как будто внутри что-то разорвалось. Люси нахмурилась, её пальцы крепче сжали руль. Она взглянула на приборную панель — никаких предупреждений, никаких мигающих лампочек. Но звук усилился, переходя в громкий стук, и в тот же момент машина дёрнулась, словно кто-то резко потянул её назад. — Что за чёрт? — пробормотала Люси, её голос дрожал от неожиданности. Она инстинктивно нажала на педаль тормоза, но та провалилась под ногой, не встречая привычного сопротивления. Сердце Люси заколотилось быстрее. Она надавила снова, сильнее, но машина продолжала двигаться вперёд, набирая скорость на небольшом уклоне дороги. Руль, который она попыталась повернуть, стал тяжёлым, как будто его заклинило. Люси почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Скорее всего, это был отказ тормозной системы — возможно, лопнул шланг гидравлики или вышел из строя главный тормозной цилиндр. Без давления в системе тормоза просто не работали. А рулевое управление, вероятно, пострадало из-за обрыва ремня насоса гидроусилителя или поломки в самом механизме. Люси, конечно, не была автомехаником, но она знала достаточно, чтобы понять: её машина вышла из-под контроля. Она бросила взгляд в боковое зеркало, надеясь, что сзади никого нет, и попыталась переключить передачу на нейтраль, чтобы замедлить ход. Рычаг коробки передач сопротивлялся, застревая в положении. Машина начала вибрировать, и Люси услышала новый звук — низкий гул, исходящий от передней оси. Возможно, колесо или подвеска тоже пострадали. Дорога впереди резко изгибалась вправо, и Люси поняла, что не сможет вписаться в поворот на такой скорости. — Нет, нет, нет! — выкрикнула она, вцепившись в руль обеими руками. Она резко повернула его вправо, надеясь хотя бы свернуть на обочину и избежать столкновения с деревьями на противоположной стороне. Но машина не послушалась полностью — руль повернулся лишь слегка, и вместо мягкой обочины автомобиль вылетел в глубокий кювет. Всё произошло за считанные секунды. Передние колёса ударились о край кювета, и машину подбросило. Люси почувствовала, как её тело вдавило в сиденье, а затем швырнуло вперёд — ремень безопасности впился в грудь, выбивая дыхание. Автомобиль накренился и начал переворачиваться, скатываясь вниз по склону. Первый кувырок был оглушительным: крыша вмялась с треском, стекло водительской двери разлетелось вдребезги, осыпав Люси осколками. Второй кувырок швырнул её голову о боковую стойку, и резкая боль пронзила висок. Третий переворот — и лобовое стекло треснуло, пропуская внутрь пыль и траву. Мир закружился в хаотичном вихре. Люси видела только мелькающие пятна света и тьмы, её руки бессильно соскользнули с руля. Последнее, что она ощутила, — это тёплая струйка крови, стекающая по её лицу, и глухой удар, когда машина наконец остановилась, лёжа на боку в кювете. Её сознание погасло, как выключенный свет, оставив лишь тишину.

***

Люси открыла глаза, и первое, что она почувствовала, — это пустота. Не боль, не страх, а странное, гнетущее ощущение, будто её вырвали из реальности и бросили в белую бездну. Она лежала на спине, глядя в потолок, который казался слишком чистым и слишком белым. Её тело было тяжёлым, словно налитым свинцом, а голова пульсировала тупой болью, которая то нарастала, то отступала, как морские волны. Она попыталась повернуть голову, но резкий укол в шее заставил её замереть и тихо застонать. Комната была тихой, нарушаемой лишь слабым писком какого-то устройства слева. Люси медленно скосила глаза и увидела монитор с мигающими цифрами и линиями — пульс, давление, что-то ещё. Тонкая трубка тянулась от её руки к капельнице, висящей рядом с кроватью. Её грудь стягивала повязка, а левая нога была зафиксирована в шине. Она не понимала, где находится и почему всё вокруг кажется таким чужим. Два месяца прошло с той аварии, хотя Люси этого не знала. Два месяца она провела в коме, балансируя на грани жизни и смерти, пока её тело боролось с последствиями множественных травм: переломами рёбер, вывихом колена, разрывом связок и, самое главное, тяжёлой черепно-мозговой травмой. Её нашли случайные проезжие, вызвали скорую, и с тех пор она была под наблюдением врачей. Но сейчас, очнувшись, она не помнила ничего — ни аварии, ни своей жизни до неё. Дверь палаты скрипнула, и вошла женщина в белом халате. Её розовые волосы были аккуратно собраны в пучок, а на лице читалась смесь усталости и облегчения. Она держала планшет и ручку, её шаги были мягкими, но уверенными. — Как хорошо, ты пришла в себя, — сказала женщина, её голос был тёплым, но профессионально сдержанным. Она подошла к кровати и посмотрела на Люси с лёгкой улыбкой. — Я доктор Полюшка. Как ты себя чувствуешь? Люси моргнула, пытаясь собрать мысли. Её горло пересохло, и голос прозвучал хрипло: — Я... не знаю. Голова болит. Где я? Полюшка кивнула, словно ожидала такого ответа, и поставила планшет на тумбочку. Она взяла маленький фонарик и посветила в глаза Люси, проверяя реакцию зрачков. — Ты в больнице. Два месяца назад ты попала в серьёзную аварию. Ты была в коме, и мы не были уверены, очнёшься ли ты. Но ты справилась. — Два месяца? — Люси попыталась осмыслить это, но её разум был пуст, как чистый лист. — Авария? Я не помню... ничего. Полюшка мягко сжала её руку, её прикосновение было успокаивающим. — Это нормально. Ты получила сильный удар по голове, и твоя память могла пострадать. Давай я проверю тебя, хорошо? Она начала осмотр: попросила Люси следить глазами за её пальцем, сжать её руку, пошевелить пальцами ног. Люси выполняла указания медленно, с трудом, но всё работало. Полюшка записала что-то в планшете, затем посмотрела на неё с сочувствием. — Тебя уже заждались. Я позову кое-кого, кто будет рад тебя видеть. — Кто? — спросила Люси, но Полюшка уже направилась к двери. Она вышла, оставив Люси в одиночестве, и через минуту дверь снова открылась. Дверь открылась не сразу. Сначала повисла пауза — слишком долгая, слишком тяжёлая, словно человек по ту сторону собирался с силами. А затем в палату вошёл Лексус. Его мощная фигура заполнила собой дверной проём, золотистые волосы были слегка растрёпаны, будто он провёл рукой по ним не один раз, а на лице застыло выражение суровой решимости, смешанной с чем-то, что он отчаянно пытался скрыть — страхом. В руках он сжимал букет крупных, ярко-жёлтых подсолнухов — дерзких, сильных, как и он сам. Он шагнул к кровати, и его лицо озарила улыбка, но она быстро угасла, когда он заметил её пустой взгляд. Он шагнул к кровати, и его тяжёлые шаги эхом разнеслись по палате. Лексус остановился в изножье кровати, его пронзительные глаза впились в Люси. Он молчал, словно собирался с мыслями, его челюсть была напряжена. Затем он положил подсолнухи на тумбочку, рядом с монитором, и сел на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Он подался вперёд, опираясь локтями на колени, и его взгляд смягчился, протянул руку, чтобы взять её ладонь, провел пальцем по тыльной стороне, пальчикам. — Люси, — произнёс он, и его низкий, чуть хрипловатый голос прозвучал как раскат грома в тишине палаты. — Очнулась. Хорошо-то как. Люси смотрела на него широко раскрытыми глазами. Этот человек внушал одновременно страх и странное чувство защищённости. Его присутствие заполняло собой всё пространство, делая воздух тяжёлым. Она не знала его, но что-то в его лице, в том, как он смотрел на неё... Она инстинктивно отодвинулась, насколько позволяла больничная кровать. — Кто… вы? — её собственный голос показался ей незнакомым, хриплым. Она выдернула руку, и его лицо на миг исказилось болью. Лексус нахмурился. Он ожидал чего угодно: слёз, радости, вопросов о самочувствии. Но не этого пустого, невидящего взгляда. Он убрал от нее свои руки, его кулаки сжались на коленях, мышцы на руках напряглись. — Кто вы? — повторно спросила она тихо. — Кто такая Люси? — Лексус, — ответил он коротко, рублено. — Лексус Дреяр. Твой... — он запнулся, подбирая слово. — Тот, кто ждал тебя два месяца. Он снова открыл рот, но слова застряли в горле, и вместо них из груди вырвался тихий, сдавленный вздох. Он не сказал «парень» или «возлюбленный». Это было не в его стиле — выворачивать душу наизнанку. Но его взгляд, полный боли, которую он не мог скрыть, говорил громче любых слов. Перед ним была незнакомка в теле той, кого он любил больше жизни. Она покачала головой, и это движение было таким медленным, таким потерянным, что у Лексуса защемило в груди. Её взгляд скользнул по его лицу, словно она пыталась найти хоть что-то знакомое, но затем опустился на свои руки. Её пальцы нервно теребили край одеяла, выдавая бурю внутри — страх, смятение, чувство вины за то, что она не может дать ему то, чего он так ждёт. — Я тебя не помню, — сказала Люси, и её голос дрогнул. Она чувствовала себя виноватой перед этим огромным человеком, который смотрел на неё с такой надеждой. Лексус медленно выдохнул, словно сбрасывая с себя удар. — Это ничего, — сказал он, хотя каждое слово резало его, как нож. — доктор сказала, такое возможно, — проговорил он, его голос звучал ровно. — Забыла — значит, вспомнишь. Я не из тех, кто так легко отступает. Он полез во внутренний карман своей куртки и вытащил небольшой кожаный мешочек. Развязав тесёмки, он вытряхнул на ладонь изящный кулон — обычный четырехлистник, отлитый из золота с сапфирами, обрамляющими его листики. — Это твоё, — сказал он, протягивая его ей. — Нашёл в твоих вещах. Ты никогда его не снимала. Люси взяла кулон дрожащими пальцами. Металл был тёплым от его рук. Она повертела его, и на мгновение ей показалось, что сердце пропустило удар. Но это было лишь эхо, которое тут же исчезло. — Я... не помню, — прошептала она, сжимая кулон в кулаке. — Запомнишь, — твёрдо сказал Лексус. Он поднялся, его рост заставил её почувствовать себя ещё более крошечной. — Я приду завтра. И послезавтра. Буду приходить, пока ты не вспомнишь. Или пока не поймёшь, что хочешь узнать меня заново. Теперь ты тоже принимаешь активное участие в этой борьбе. Люси не ответила. Она отвернулась к окну, её взгляд застыл на сером небе за стеклом. Её грудь сжималась от тоски, от ужаса перед этой пустотой внутри. Она чувствовала его боль, видела, как он ломается перед ней, но не могла протянуть руку, не могла утешить. Она была словно призрак, запертый в теле, которое больше ей не принадлежало. Он направился к двери, но остановился на пороге и обернулся. Его глаза, обычно суровые, сейчас были полны такой тоски, что у Люси перехватило дыхание. — Ты сильная, Люси, — сказал он. — Помни это. Даже если ты сама это забыла. Дверь закрылась за ним, оставив после себя только запах его одеколона — древесный, терпкий, с нотками кожи и дождя — и тяжёлую тишину, полную невысказанных слов. Полюшка вернулась позже в тот же день, чтобы провести более тщательное обследование. Она принесла с собой папку с результатами анализов и МРТ, которые сделали, пока Люси была в коме. — Давай поговорим о твоём состоянии, — сказала она, садясь рядом. — У тебя ретроградная амнезия. Это значит, что ты потеряла воспоминания о своей жизни до аварии. Это связано с травмой головы — у тебя был сильный ушиб мозга и небольшое кровоизлияние в височной доле. Люси нахмурилась, пытаясь понять. — Это навсегда? — Не обязательно, — ответила Полюшка. — У некоторых людей память возвращается частично или полностью со временем. Но это зависит от множества факторов: степени повреждения, твоего эмоционального состояния, реабилитации. Мы будем работать над этим. Она объяснила, что Люси предстоит пройти курс лечения. Физиотерапия поможет восстановить подвижность после переломов и вывиха, а психотерапия — справиться с амнезией и стрессом. Также ей назначили медикаменты: ноотропы для поддержки мозга и лёгкие седативные, чтобы снизить тревожность. — Завтра мы начнём тесты, — добавила Полюшка. — Проверим твои когнитивные функции: внимание, речь, способность запоминать новое. Это даст нам больше информации. Люси кивнула, но её мысли были далеко. Она боялась, что останется такой — пустой оболочкой, лишённой прошлого.

***

Палата Люси Хартфилии была пропитана холодной стерильностью, от которой веяло одиночеством. Белые стены отражали тусклый свет ламп, создавая ощущение, что время здесь застыло. Запах антисептика смешивался с ярким, солнечным ароматом подсолнухов, которые Лексус оставил на тумбочке. Монитор у кровати издавал ритмичный писк, словно пульс самой комнаты, а за окном серое небо нависало тяжёлым покрывалом, обещающим дождь. Люси сидела на кровати, её пальцы мяли край тонкого больничного одеяла, а взгляд был прикован к подсолнухам — они казались вызовом этой серости, таким же, как человек, который их принёс. После ухода Лексуса, чья боль чувствовалась в каждом его скупом жесте, Люси чувствовала себя ещё более потерянной. Его слова — короткие, рубленые — эхом звучали в её голове: «Ты сильная, Люси. Помни это». Почему он так смотрел на неё? Почему его голос, обычно властный, дрогнул, когда он говорил о том, что будет ждать? Она не понимала, и это пугало её. Дверь палаты скрипнула, и в комнату вошли четверо. Люси напряглась, инстинктивно сжав в руке кулон. Нацу, с его растрёпанными розовыми волосами, нёс пакет с фруктами. Эрза, с её алыми волосами, заплетёнными в тугую косу, держала небольшой свёрток. Грей, стоявший чуть позади, смотрел в пол, его тёмные волосы падали на глаза. Леви, маленькая и хрупкая, сжимала книгу, её пальцы нервно теребили уголок страницы. — Люси! — голос Нацу разрезал тишину, как нож, и Люси вздрогнула, её пальцы сильнее сжали одеяло. Он шагнул вперёд, его глаза горели энтузиазмом, но в них мелькала тревога. — Мы так ждали, когда ты очнёшься! Вот, это тебе! — Он протянул пакет, его руки слегка дрожали, выдавая его волнение. Он подбежал к кровати, и Люси невольно отшатнулась, что не ускользнуло от внимания Эрзы. Люси посмотрела на фрукты, их яркие цвета казались слишком живыми для этой мёртвой комнаты. Она не протянула руку, её взгляд скользнул по руке, затем по лицу Нацу. Его улыбка была такой широкой, такой искренней, что ей стало не по себе. Кто он? Почему он так смотрит на неё, будто она должна обрадоваться? — Спасибо, — пробормотала она, её голос был сухим, как осенние листья. Она не взяла пакет, и Нацу, замявшись, положил его на тумбочку рядом с подсолнухами Лексуса. Его улыбка дрогнула, но он быстро восстановил её, словно не хотел показывать разочарование. Эрза шагнула вперёд, её шаги были уверенными, но в её глазах читалась осторожность, как у человека, который боится спугнуть раненое животное. Она развернула свёрток, и Люси увидела вязаный плед — тёмно-зелёный, с аккуратными стежками, пахнущий шерстью и чем-то тёплым, домашним. — Нацу, тише, — осадила его Эрза, положив руку ему на плечо. Она подошла ближе к кровати спокойно, — Я сделала это для тебя, — сказала Эрза, её голос был твёрдым, но в нём сквозила мягкость, которую она старалась скрыть. — Ты всегда мёрзла в больницах. Надеюсь, он тебе пригодится. Люси посмотрела на плед, её пальцы замерли на одеяле. Она не знала, как реагировать. Ей хотелось сказать что-то вежливое, но слова застревали в горле. Вместо этого она лишь кивнула, её взгляд скользнул в сторону, к окну, где серые облака сгущались всё сильнее. Она посмотрела на Нацу, который всё ещё улыбался, на Эрзу, которая наблюдала за ней, как генерал за солдатом, на Грея, который молчал, и на Леви, которая протянула ей книгу с мягкой улыбкой. — Это твоя любимая, — сказала Леви. — Я подумала, она поможет. Люси взяла книгу, но её руки дрожали. Она не знала, кто эти люди, не знала, кто она сама. — Я не знаю, кто вы, — наконец сказала она, её голос был тихим, но резким, как осколок стекла. — Вы говорите, что знаете меня, но я... я вас не помню. Нацу замер, его руки сжались в кулаки. Его лицо покраснело, и он шагнул ближе, словно хотел силой заставить её вспомнить. — Нацу, хватит! — голос Эрзы стал стальным. — Она не помнит. Давлением мы ничего не добьёмся. — Но Лексус... — начал Нацу, но осекся. — Лексус был здесь? — спросил Грей, подавая голос. — Быстро он. — Он приходил, — тихо сказала Люси. — Оставил цветы. И... это. Она разжала ладонь, показывая кулон. Леви тихо ахнула. — Ты всегда его носила, — прошептала она. — Лексус подарил его тебе на вторую годовщину. Сказал, что четырёхлистник — к удаче, а сапфиры — потому что они такого же цвета, как небо в день вашей первой встречи. Ты мне сама рассказывала. Люси посмотрела на него, её глаза были пустыми, как выцветшее небо за окном. Она не чувствовала ничего — ни тепла, ни связи, ни даже слабого намёка на воспоминание. Какая годовщина? Его слова были как чужая история, рассказанная на незнакомом языке. Она отвернулась, её пальцы снова сжали одеяло. — Я не помню, — сказала она, её голос был почти шёпотом, но в нём чувствовалась стена, которую она возводила вокруг себя. — Простите, но я не знаю, о чём вы говорите. Эрза и Грей переглянулись. В их взглядах читалась одна и та же мысль: это будет тяжело для Лексуса. Он, не привыкший показывать чувства, последние два месяца практически жил в больнице, отказываясь уходить, пока врачи не выставили его вон. Он, который всегда полагался только на силу, был бессилен перед тишиной её комы. — Он будет ждать, — сказала Эрза. — Лексус не из тех, кто сдаётся. Нацу открыл рот, чтобы возразить, но Эрза положила руку ему на плечо, её пальцы сжались с силой, которая заставила его замолчать. — Нацу, хватит, — сказала она, её тон был строгим, но в нём чувствовалась боль. Она посмотрела на Люси, её глаза были полны сочувствия, в них мелькала тень разочарования. — Мы не ждём, что ты сразу всё вспомнишь. Просто дай нам быть рядом. Люси не ответила. Её взгляд был прикован к окну, где первые капли дождя начали стучать по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Она чувствовала, как её грудь сжимается от давления — их ожидания, их забота, их любовь были как цепи, которые она не могла сбросить. Она не хотела их обидеть, но их присутствие только усиливало её чувство потерянности. Кто эти люди? Почему они так переживают за неё? Она не понимала, и это пугало её до дрожи. Грей, который до этого молчал, прислонившись к стене, наконец заговорил. Его голос был низким, почти грубым, но в нём чувствовалась сдержанная нежность. — Ты не обязана ничего чувствовать, — сказал он, глядя в пол. — Мы не уйдём, даже если ты нас не знаешь. Просто... держись. Люси посмотрела на него, её брови слегка нахмурились. Его слова были простыми, но в них не было того напора, который она чувствовала от Нацу. Она хотела что-то сказать, но вместо этого лишь кивнула, её губы сжались в тонкую линию. Почему они все так стараются? Почему они ждут от неё чего-то, чего она не может дать? — Я не знаю, что сказать, — сказала она, её голос был холодным, почти враждебным. — Я не знаю, кто я. Как я могу дать вам что-то, если у меня ничего нет? Леви замерла, её глаза расширились от боли, но она быстро опустила взгляд, пряча свои чувства. — Хорошо, — прошептала она. — Мы можем просто посидеть. Не обязательно говорить. Нацу не выдержал. Он шагнул вперёд, его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. — Люси, ты не можешь просто так сдаться! — Его голос сорвался, и в нём послышались слёзы. — Ты всегда была бойцом! Ты не можешь просто сидеть и... и притворяться, что нас нет! Люси вздрогнула, её глаза наполнились страхом. Она отшатнулась, её спина упёрлась в спинку кровати, а пальцы сжали одеяло так сильно, что ногти впились в ладони. — Я не притворяюсь, — сказала она, её голос дрожал, но в нём была твёрдость, рождённая отчаянием. — Я вас не знаю! Вы приходите, говорите, что вы мои друзья, но я не чувствую ничего! Ничего! Оставьте меня в покое! Её слова повисли в воздухе, как удар хлыста. Нацу замер, его лицо побледнело, а глаза заблестели от слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Эрза сжала губы, её рука всё ещё лежала на плече Нацу, но теперь её пальцы дрожали. Грей отвернулся, его челюсть напряглась, а Леви закрыла рот рукой, сдерживая громкий вздох, её движения были медленными, почти механическими. — Прости, — сказала Эрза наконец, её голос был тихим. — Мы не хотели на тебя давить. Мы уйдём. Но мы вернёмся завтра. И послезавтра. Пока ты не будешь готова. Люси не ответила. Она отвернулась к окну, её глаза следили за каплями дождя, которые стекали по стеклу, как слёзы, которых она не могла пролить. Её сердце билось быстро, внутри неё была пустота — холодная, бездонная, пугающая, но теперь к этому начала подступать злость и раздражение. Она не знала этих людей, не знала, почему они так за неё цепляются, и это делало её ещё более одинокой в своих и без этих незнакомцев непонятных мыслях. С каждым днём Люси всё глубже погружалась в свои чувства. Её окружали люди, которые любили её, но она не могла ответить им тем же. Её друзья приходили почти каждый день: Нацу с его шумной энергией, Эрза с твёрдой уверенностью, Грей с молчаливой поддержкой, Леви с её мягкой добротой. Они приносили цветы, книги, рассказывали истории, но Люси чувствовала себя чужой среди них. Но самым тяжёлым были визиты Лексуса. Он приходил каждый день, всегда в одно и то же время, после заката. Садился на стул в углу и просто молчал, наблюдая за ней. Иногда он рассказывал о своей работе, о тренировках, о странных удачных и неудачных днях, но никогда не давил, не требовал, чтобы она вспомнила. Его присутствие было как скала — надёжное, незыблемое, но давящее своей мощью. Ночью, когда палата погружалась в тишину, Люси лежала и смотрела в потолок. Её мысли кружились вокруг одного вопроса: кто она? Без воспоминаний она не знала, что любит, чего боится, о чём мечтает. Её жизнь была как разбитое зеркало, и она не знала, сможет ли собрать осколки. Друзья Люси не сдавались. Леви однажды принесла ей блокнот и ручку. — Ты всегда любила писать, — сказала она. — Может, это поможет тебе. Люси взяла блокнот и провела пальцами по гладкой обложке. Ей было приятно держать его в руках, но она не знала, что писать. — Спасибо, — сказала она тихо. — но я не знаю что писать. Грей часто просто сидел рядом, не говоря ни слова. Его присутствие было спокойным, ненавязчивым, и Люси начинала ценить это. Нацу приносил ей сладости, утверждая, что они "точно поднимут ей настроение," но она либо откусывала маленький кусочек без особого энтузиазма, либо убирала все в прикроватную тумбочку, говоря, что съест позже. Так они и занимали целый ящик. После ухода друзей палата погружалась в тишину, нарушаемую лишь стуком дождя и писком монитора. Люси лежала, уставившись в потолок. Она не знала, сколько времени, дней прошло, когда дверь снова скрипнула. Она напряглась, ожидая увидеть Лексуса, но вместо него вошёл другой человек. В руках он держал небольшой букет подсолнухов, их лепестки были чуть смяты, но всё ещё свежими. — Привет, Люси, — сказал он, его голос был низким, почти хриплым. — Я Фрид. Лексус просил заглянуть. Он... он не смог прийти сегодня, но хотел, чтобы ты знала, что он думает о тебе. Люси посмотрела на него, её взгляд был холодным и настороженным. — Зачем? — спросила она, её голос был резким, как лезвие. — Почему он всё время это делает? Цветы, визиты... я его не знаю. Фрид вздохнул, его плечи поникли. Он положил букет на тумбочку, рядом с другими, и сел на стул, держась на расстоянии. — Лексус упрямый, — сказал он, его губы дрогнули в слабой улыбке. — Он любит тебя. И он не сдастся, даже если ты... даже если всё сложно. — Я не просила его об этом, — сказала она, её голос дрожал от смеси гнева и страха. — Я не знаю, кто он. Почему он не может просто оставить меня в покое? Фрид посмотрел на неё, его глаза были полны сочувствия, но в них мелькала тень боли. — Потому что ты для него — всё, — сказал он тихо. — Он ждал два месяца, пока ты была в коме. Сидел здесь каждый день, говорил с тобой, даже когда ты не слышала. Он не уйдёт, Люси. Не потому, что хочет тебя заставить, а потому, что не может иначе. Люси отвернулась, её взгляд снова упал на окно. Дождь усилился, и капли били по стеклу с такой силой, что казалось, оно вот-вот треснет. Она чувствовала, как её грудь сжимается от давления — не от слов Фрида, а от того, что она не могла ответить на эту любовь, эту преданность. Она была пустой, как эта палата, и это пугало её больше всего. — Передай ему, чтобы он перестал, — сказала она наконец, её голос был холодным, но в нём дрожала нотка отчаяния. — Я не та, кого он ждёт. Я не знаю, кто она. Фрид кивнул, его лицо было непроницаемым, но его пальцы нервно теребили край куртки. — Я передам, — сказал он. — Но он всё равно придёт. Он поднялся и вышел, оставив Люси в одиночестве. Она закрыла глаза, чувствуя, как холод палаты проникает в её кости. Запах цветов, звук дождя, писк монитора — всё это было реальным, но не её. Она была чужой в этом мире, и их забота, их любовь только подчёркивали это. Люси решила, что ей нужно пространство. Она попросила друзей навещать её реже, объяснив, что хочет сосредоточиться на восстановлении. Полюшка поддержала её, сказав, что это может помочь снизить стресс. В тот же вечер Люси открыла блокнот, который дала ей Леви, и начала писать. Сначала это были хаотичные мысли: "Я не знаю, кто я. Я боюсь. Что, если я никогда не вспомню?" Но постепенно слова стали складываться в предложения, а предложения — в историю. Она писала о девушке, потерявшей себя, и о том, как та ищет свой путь. Это было терапевтично, словно она выплёскивала свою боль на бумагу. Каждую ночь она смотрела в окно палаты, на звёзды, которые казались такими далёкими и такими близкими одновременно. Она не знала, что ждёт её впереди.