Кто такая Люси?

Дождь барабанил по крыше внедорожника, когда Люси Хартфилия выписали из больницы. Она сидела на заднем сиденье просторного чёрного автомобиля, пахнущего кожей и тем самым древесным ароматом, который уже стал для неё ассоциироваться с Лексусом. Её руки сжимали ремень сумки, которую Лексус собрал для неё — молча, деловито, но уложив всё с какой-то суровой аккуратностью. За стеклом город мелькал размытыми пятнами света — фонари, витрины, машины. Всё казалось чужим, как кадры из фильма, который она никогда не смотрела. Её тело всё ещё болело: рёбра ныли при каждом глубоком вдохе, а колено, стянутое эластичным бинтом, отзывалось тупой болью при малейшем движении. Но хуже всего была пустота в голове — как чёрная дыра, поглощающая всё, что могло бы дать ей ответы. Лексус сидел за рулём, его широкие плечи занимали всё водительское кресло. Он вёл машину уверенно, одной рукой, но Люси замечала, как его пальцы то сжимают руль, то расслабляются — единственный признак нервозности, который он себе позволял. В зеркале заднего вида она ловила его взгляд — он следил за ней, проверяя, в порядке ли она. — Куда мы едем? — спросила она, когда они выехали на широкий проспект. — Домой, — коротко ответил Лексус. — Ко мне? Пауза. Слишком длинная. — Ко мне, — поправил он. — Мы жили вместе. Люси почувствовала, как внутри всё сжалось. Жили вместе? Она посмотрела на свои руки, на кулон с сапфирами, который так и не сняла с шеи. Металл был холодным, тяжёлым. Чужим. — Я не хочу, — сказала она, и слова вырвались раньше, чем она успела подумать. Лексус бросил на неё быстрый взгляд. Его челюсть напряглась. — Что? — Я не хочу ехать к тебе. Я тебя не знаю. Я не знаю этот дом. Я не знаю ничего. Она сама не понимала, откуда взялся этот гнев — на него, на себя, на всю эту ситуацию. Но он кипел внутри, требуя выхода. Лексус молчал. Его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели. Люси подумала, что сейчас он взорвётся, накричит на неё — и это было бы даже легче, чем эта давящая тишина. Но он не взорвался. — Твоя квартира пустует два месяца, — сказал он ровно, слишком ровно. — Там пыль, холод и пустой холодильник. Если хочешь — я отвезу тебя туда. Но сначала давай заедем ко мне, ты заберёшь свои вещи. Документы. Деньги. Всё, что нужно. Люси замерла. Она ожидала всего, что угодно, но не этого спокойного принятия. — Ты... ты правда отвезёшь меня туда? — Если ты этого хочешь, — ответил Лексус, не глядя на неё. — Я сказал: выбор за тобой. Она смотрела на его профиль — жёсткую линию челюсти, стиснутые зубы, руки, вцепившиеся в руль. Он был зол. Очень зол. Но сдерживался. Ради неё. — Почему ты не кричишь? — спросила она вдруг. — Я бы на твоём месте кричала. Лексус усмехнулся — горько, без веселья. — Потому что ты не помнишь. А я помню. Я помню, как ты не выносила, когда на тебя кричали. Говорила, что от этого у тебя голова болит. — Он помолчал. — И я не хочу быть тем, кто сделает тебе больно. Даже словом. Люси отвернулась к окну, чувствуя, как к горлу подступает ком. Этот человек — огромный, сильный, привыкший командовать — сдерживал себя только потому, что "она так не любила". Она не помнила этого. Но почему-то от этих слов защипало глаза. — Ладно, — прошептала она. — Давай... давай заедем. Посмотрим. Он кивнул, и они поехали дальше в тишине. Внедорожник остановился у элитного жилого комплекса в центре города. Высокий дом из стекла и бетона, с охраной на входе и подземным паркингом. Лексус помог ей выбраться из машины, его рука — огромная, тёплая — осторожно поддержала её под локоть. Люси вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Это было странно — чувствовать себя такой маленькой рядом с ним. Её движения были медленными, осторожными, как у человека, который боится сделать неверный шаг. Дождь стучал по зонтику, а запах мокрого асфальта смешивался с ароматом его одеколона. Люси вдохнула этот запах, и на миг её сердце дрогнуло, но она тут же отогнала это чувство, словно оно было чужим. В лифте они стояли молча. Люси смотрела на свои отражения в зеркальных стенах — она, бледная, с тёмными кругами под глазами, и он, возвышающийся над ней, как скала. Между ними было расстояние. Она сама его создала. Они поднялись на лифте на двенадцатый этаж. Лексус открыл дверь и пропустил её внутрь. Квартира встретила её полумраком и тишиной. Но это была не холодная тишина больницы, а что-то иное — уютное, тяжёлое, наполненное жизнью. Лексус щёлкнул выключателем, и зажёгся мягкий свет. Люси замерла на пороге. Гостиная была огромной, с панорамными окнами, за которыми открывался вид на ночной город. Мебель — массивная, из тёмного дерева и кожи, под стать хозяину. Но среди этой брутальности повсюду были вкрапления чего-то нежного, явно принадлежавшего ей: пледы с цветочным узором на диване, подушки с вышивкой, стопка книг на журнальном столике, небольшой письменный стол у окна, заставленный статуэтками и свечами. — Это... — начала Люси и осеклась. — Твоё, — закончил за неё Лексус. — Здесь всё твоё. Я ничего не трогал. Он стоял в стороне, не приближаясь, давая ей пространство. Люси сделала шаг вперёд, потом другой. Её пальцы скользнули по корешкам книг — названия ничего не говорили ей. Она потрогала плед — мягкий, тёплый. Чужой. Она прошла дальше, в коридор, заглянула в одну дверь, в другую. Кабинет Лексуса — массивный стол, стеллажи с папками, награды на стенах. На углу стола — их фотография в рамке. Она улыбается, он смотрит на неё. — Кто же ты такая? — прошептала Люси, касаясь пальцем своего лица на снимке. Она не заметила, что Лексус подошёл и остановился вблизи, но почувствовала его присутствие. — Ты, — ответил он. — Это ты. — Нет. — Люси покачала головой, не оборачиваясь. — Это кто-то другая. Я не чувствую... я ничего не чувствую. Смотрю на эти фото и вижу чужую жизнь. Тишина. Тяжёлая, давящая. — Я знаю, — сказал Лексус. И в его голосе было столько боли, что Люси обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. В его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание — тоска, такая глубокая, что, казалось, он сейчас сломается. Но он не сломался. Он вообще не двигался. Только смотрел. — Ты не обязана ничего чувствовать, — сказал он. — Ты вообще не обязана здесь оставаться. Я отвезу тебя в твою квартиру, если хочешь. Прямо сейчас. Люси смотрела на него и не понимала. Он давал ей выбор. Снова и снова. Хотя, судя по фотографиям, имел полное право требовать, злиться, настаивать. Но он не требовал. — Почему ты такой? — спросила она. — Какой? — Спокойный. Терпеливый. Уголок его губ дрогнул — попытка улыбнуться, которая провалилась. — Я не всегда такой был. Ты меня таким сделала. Говорила, что в мире и так полно агрессии, а дома должен быть покой. — Он помолчал. — Я стараюсь. Люси отвернулась, не в силах больше смотреть на него. Его слова — такие простые, такие искренние — пробивали брешь в её стене. И ей это не нравилось. Легче было злиться. Легче было отталкивать. — Я хочу увидеть свою квартиру, — сказала она жёстко. — Свою настоящую. Лексус кивнул. — Хорошо. Завтра съездим. Переночуешь здесь, в спальне. Я не трону тебя. Люси опустила взгляд на столик и заметила блокнот, лежащий на столе. Такой же, как тот, что дала ей Леви, только исписанный. Она взяла его в руки. — Что это? — Твой дневник, — ответил Лексус. — Ты писала в нём почти каждый день. Я... я не читал. Но подумал, что, возможно, тебе стоит. Люси открыла дневник. Страницы были исписаны её почерком — аккуратным, с круглыми буквами. Она пробежала глазами по строкам, и её сердце забилось быстрее. «Сегодня Лексус снова уехал на какие-то дела. Сказал, что на пару дней, а пропал на неделю. Я злюсь. Но когда он вернулся и привёз мне те книги, которые я искала полгода, я поняла, что не могу злиться долго. Он такой... Он никогда не говорит лишнего, но его поступки кричат громче любых слов. Кажется, я люблю его. Люблю так сильно, что это пугает». «Мы поссорились. Он сказал, что я слишком много работаю и не отдыхаю. Я ответила, что он не имеет права командовать мной. Он ушёл, хлопнув дверью. А через час вернулся с моим любимым ванильным латте и молча поставил на стол. Мы не говорили о ссоре. Но я поняла: это его способ извиняться. Он не умеет просить прощения словами. Он делает это делами». «Сегодня Лексус сказал, что хочет, чтобы я переехала к нему. Окончательно. Я спросила, почему именно сейчас. Он ответил: "Потому что просыпаться без тебя по утрам — пытка. А я не люблю, когда меня пытают". Я рассмеялась и согласилась. Наверное, я тоже не хочу просыпаться без него». Люси захлопнула дневник, прижимая его к груди. — Я... я правда так сильно тебя любила? — спросила она, глядя на него. Лексус шагнул ближе. Медленно, осторожно, словно перед ним была дикая лань. Он протянул руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, едва ощутимо. — Любишь, — сказал он твёрдо. — Даже если не помнишь. Это не исчезает. Это в тебе. Я знаю. Люси смотрела в его глаза — серые, с золотыми искрами, суровые и в то же время бесконечно нежные. Она не чувствовала той любви, о которой писала в дневнике. — Иди умойся с дороги, — сказал он, возвращаясь к своему обычному тону. — Я пока приготовлю ужин. Потом поговорим. — Ты готовишь? — удивилась Люси. — Ты научила, — усмехнулся он. — Сказала, что мужик, который не умеет готовить, — не мужик. Пришлось учиться. Он направился к кухне, а Люси осталась стоять посреди гостиной, сжимая в руках дневник. Запах его одеколона всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматами дома. Она медленно двинулась дальше, рассматривая квартиру. Гостиная плавно перетекала в небольшой кабинет — точнее, его половину. Здесь всё было под стать Лексусу: массивный письменный стол из тёмного дерева, стеллажи с папками и какими-то техническими журналами, несколько наград и сертификатов в рамках на стенах. Но и тут нашлось место для неё — на углу стола стояла маленькая фоторамка с их совместным снимком, а рядом — засохший цветок, заботливо положенный в прозрачный пластиковый конверт. Люси провела пальцем по рамке и пошла дальше. За кабинетом оказалась небольшая комната, которая, судя по всему, была её личным пространством. Здесь царил полный порядок, но чувствовалось, что вещи ждали хозяйку. Письменный стол у окна, заставленный книгами и тетрадями. Полки с романами и блокнотами. На стене — пробковая доска, испещрённая заметками, цитатами, фотографиями. Люси подошла ближе. Фотографии были везде. Она с Нацу, Эрзой, Греем и Леви — смеющиеся, обнимающиеся, дурачащиеся. Она с Лексусом — на пикнике, в горах, дома. На одной из них они стояли на фоне закатного озера, и Лексус смотрел на неё с таким выражением, что у Люси перехватило дыхание. Она никогда не видела, чтобы кто-то смотрел на неё так. Даже сейчас, когда она не помнила. Рядом с доской стоял небольшой стеллаж с книгами. Люси провела пальцем по корешкам — многие названия были ей незнакомы, но рука сама потянулась к одному тому. Она вытащила книгу, и из неё выпал листок. Люси наклонилась и подняла его. Это была записка, написанная её почерком: «Лексус, если ты это читаешь — значит, я опять забыла что-то важное. Надеюсь, это просто список покупок. Но если нет... помни: я тебя люблю. Даже когда я об этом молчу». Люси перевернула листок. С другой стороны твёрдым, размашистым почерком было дописано: «Список покупок. Но я всё равно сохранил. На всякий случай». Она аккуратно вложила записку обратно в книгу. Люси вошла в спальню, её шаги замедлились, когда она увидела двухспальную кровать, аккуратно застеленную голубым покрывалом. Люси почувствовала, как её грудь сжимается. Она отвернулась, её взгляд упал на шкаф. Она открыла дверцу, и её встретил запах лаванды от саше, висящего внутри. Одежда — платья, свитера, джинсы — висела аккуратно, но казалась ей чужой. Она провела рукой по бордовому бархатному платью, которое Лексус назвал её любимым, но ткань под пальцами была просто тканью, без воспоминаний, без тепла. Она вернулась в гостиную, её ноги дрожали, и она опустилась на диван, подтянув колени к груди. Её глаза горели от слёз, которые она не хотела выпускать. Эта квартира была как музей её прошлой жизни, но она не могла найти в нём себя. Каждый предмет, каждый запах, каждый звук напоминал ей о том, кем она была, но больше не является. Она была чужой в этой коже, и это пугало её до дрожи. Она тихо встала и ушла в ванную, захлопнув дверь за собой. Внутри было холодно, плитка под ногами казалась ледяной, а зеркало отражало её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, чужое. Она включила воду, и её шум заглушил звук её собственного дыхания. Она оперлась на раковину, её пальцы дрожали, а слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули. Она не знала, почему плачет — из-за него, из-за себя или из-за того, что её жизнь была теперь чужой кожей, которую она не могла сбросить. Она слышала, как Лексус ходит по квартире — тяжёлые шаги, затем звук закрывающейся двери. Наверное, ушёл в спальню. Или в кабинет. Какая разница. Люси вернулась в спальню, она все также пустовала. Она услышала осторожные шаги позади себя, обернулась. — Твоя сторона — левая, — сказал Лексус, кивнув на ближнюю к окну половину. — Ты любила засыпать, глядя на звёзды. Люси подошла к кровати, провела рукой по подушке. Она пахла кондиционером для белья и... им. Тем самым древесным ароматом, который уже стал для неё почти родным. — А ты где спишь? — спросила она, обернувшись. Лексус помедлил. — Последние два месяца — на диване в гостиной. Не мог в этой комнате без тебя. А до аварии... здесь. Рядом. Он сказал это просто, без надрыва, но Люси почувствовала, как комок подступает к горлу. — Ты не обязан спать на диване, — тихо сказала она. — Это твоя комната. Твоя кровать. — Наша, — поправил он. — И я не буду спать здесь, пока ты не скажешь, что тебе это нужно. Я подожду. Он развернулся и вышел, оставив её одну. Ночь выдалась бессонной. Люси ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к звукам чужого дома. Где-то тикали часы. За окном шумел дождь. В груди ныло — то ли от старых травм, то ли от чего-то другого. Люси открыла дневник с ее записями. Там было много черновиков — начала рассказов, списки покупок, просто мысли. Она пролистывала их, пока не наткнулась на одно, озаглавленное просто: «Ему». «Лексус не умеет говорить красиво. Он никогда не скажет, что любит, просто так. Он скажет это, только когда я буду в истерике из-за дедлайна, и принесёт мне чай. Или когда мы поссоримся, и он уйдёт, а через час вернётся с моим любимым пирожным. Или когда я усну на диване, а проснусь в кровати, укрытая пледом. Я долго думала, почему он такой. А потом поняла: его любовь — не в словах. Она в делах. В том, что он помнит, какой кофе я пью. В том, что он терпит мои истерики из-за работы. В том, что он просто есть. И знаешь что? Я больше не хочу слов. Потому что, когда он смотрит на меня — особенно когда думает, что я не вижу, — в его глазах столько всего, что слова просто не нужны. Я люблю тебя, Лексус. Даже когда ты бесишь своим молчанием. Даже когда уходишь, хлопнув дверью. Даже когда кажешься таким далёким и холодным. Потому что я знаю: ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься». Люси перечитала текст три раза. Потом отложила дневник и долго смотрела в потолок. В коридоре послышались шаги — Лексус снова куда-то шёл. На кухню? В ванную? Она прислушалась. Шаги стихли. Наверное, сел в гостиной. Люси поднялась, накинула халат, который нашла в шкафу — свой? чужой? — и вышла в коридор. Лексус сидел на диване в гостиной, уставившись в тёмное окно. На столике перед ним стояла бутылка виски и пустой стакан. Он не пил — просто сидел и смотрел. — Ты не спишь, — сказала Люси, останавливаясь в дверях. Он обернулся. В полумраке его глаза казались чёрными. — Не сплю. — Почему? — Думаю. — О чём? Пауза. Лексус отвёл взгляд. — О том, что я мог тебя потерять. О том, что ты здесь, но не со мной. О том, что я ничего не могу с этим сделать. Его голос звучал ровно, но в нём было столько боли, что Люси стало физически трудно дышать. — Ты не виноват, — сказала она. — Я знаю. Это не помогает. Люси сделала шаг в комнату, потом другой. Она подошла к дивану и села на противоположный конец, поджав под себя ноги. — Расскажи мне о ней, — попросила она. — О той Люси, которую ты любил. Лексус долго молчал. Потом начал говорить — медленно, будто вытаскивал каждое слово из самой глубины. — Она была... яркая. Как солнце. Входила в комнату, и всё вокруг освещалось. Спорила со мной по каждому поводу, потому что не боялась. Никого не боялась. Даже меня. Он усмехнулся. — В первый раз, когда она пришла ко мне домой, я думал, она испугается. А она взяла и переставила все мои вещи. Сказала, что у меня безвкусица и надо срочно это исправлять. Я рвал и метал. А она просто смотрела на меня и смеялась. Сказала: "Ты слишком много орёшь. От этого у меня голова болит. Давай договоримся: ты не орёшь, я не трогаю твои железки". Люси слушала, и в груди разрасталось странное чувство. Не воспоминание — скорее, отголосок. Словно тело помнило то, что забыл разум. — И вы договорились? — Я пытался, — хмыкнул Лексус. — Не всегда получалось. Но она... она умела меня успокаивать. Просто клала руку на плечо и говорила: "Лексус, выдохни". И я выдыхал. Он замолчал. Люси смотрела на него и видела, как напряжены его плечи, как стиснуты челюсти. — А что я делала, когда ты злился на меня? — спросила она. — Уходила. Говорила, что не будешь разговаривать, пока я не остыну. И я остывал. Потому что не мог без тебя. Последние слова он произнёс едва слышно, но в них было столько, что у Люси перехватило дыхание. — Ты очень её любил, — сказала она. — Люблю, — поправил Лексус, и в его голосе впервые зазвенела сталь. — Настоящее время. Я люблю тебя, Люси. Даже если ты не помнишь. Даже если никогда не вспомнишь. Это не меняется. Люси опустила глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю от этой любви, которую она не могла вернуть. От его надежды, которой она не могла соответствовать. От всего этого. — Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я не знаю, как быть. Ты ждёшь от меня чего-то, а я... — Я ничего не жду, — ответил Лексус. — Я просто хочу, чтобы ты была. Живая. Здесь. Остальное... остальное неважно. Люси подняла на него глаза. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но глаза... глаза были живыми. Полными боли, надежды и любви — такой огромной, что она не помещалась в груди. Люси забралась с ногами на диван, уставилась в окно на огни ночного города. Лексус удивленно поднял брови, не спуская с нее взгляда. Они сидели в тишине. Долго. Так долго, что Люси начала засыпать, убаюканная мерным дыханием Лексуса рядом. — Лексус, — позвала она сквозь дрёму. — М? — Ты правда будешь ждать? — Правда. — А если я никогда не вспомню? Пауза. Такая длинная, что Люси уже решила, что он не ответит. — Тогда мы начнём сначала, — сказал Лексус. — Я покажу тебе, кто ты. Кем ты была. А ты решишь, хочешь ли ты быть этой Люси снова. Или захочешь стать другой. Люси открыла глаза и посмотрела на него. Он смотрел на неё — серьёзно, без улыбки, но в его глазах было что-то такое... такое, отчего у неё сжалось сердце. — Ты странный, — сказала она. — Знаю. — И страшный. — Тоже знаю. — Но... — она запнулась, подбирая слова. — Спасибо. За то, что не давишь. — Она встала и босыми ногами постучала по полу в спальню, оставляя Лексуса одного.

***

На следующий день Лексус сказал, что поездка в ее квартиру ненадолго откладывается, извинился и пообещал, что в ближайшие дни обязательно отвезет Люси в ее дом. Друзья приходили через день, их визиты были как попытка пробить стену, которую Люси возвела вокруг себя. Нацу, как всегда, был громким, его голос разносился по квартире, как эхо. — Люси, ты должна увидеть это! — сказал он однажды, показывая ей видео на телефоне. На экране они с ней бегали по парку, смеясь, пока Нацу не споткнулся и не упал в лужу. — Ты тогда смеялась до слёз! Люси посмотрела на видео, её лицо осталось неподвижным. Девушка на экране была полной жизни, но она не чувствовала с ней никакой связи. — Это не я, — сказала она, её голос был холодным, как лёд. Нацу замер, его улыбка угасла. — Но это же ты, — сказал он, его голос дрогнул. — Ты просто забыла. Эрза, сидевшая рядом, положила руку на стол. — Нацу, не дави, — сказала она, её тон был строгим, но в её глазах мелькала боль. — Ей нужно время. Грей, как всегда, держался в стороне, но его взгляд был тяжёлым. Леви принесла очередную книгу. — Ты все искала её по книжным магазинам, — сказала она тихо. — очень хотела почитать. Люси посмотрела на книгу, её тёмно-синяя обложка пахла старой бумагой. Она взяла её, но тут же положила на стол. — Спасибо, — сказала она, её голос был пустым. — Но я не знаю, люблю ли я читать. Леви сглотнула, её глаза заблестели, но она кивнула. — Хорошо, — прошептала она. — Но неужели ты не хочешь даже попытаться что-нибудь вспомнить? Ты всегда такая закрытая и неприступная. Люси не ответила. Она встала с дивана в гостиной и ушла в спальню, молчаливо игнорируя вопрос. Она чувствовала себя актрисой, играющей роль, которую не понимала. Ночь окутала квартиру плотным покрывалом тишины, нарушаемой лишь редкими звуками капель, падающих с карниза после недавнего дождя. Лунный свет пробивался сквозь тонкие занавески, отбрасывая серебристые полосы на деревянный пол спальни. Воздух был прохладным, с лёгким запахом лилий, которые Лексус принёс утром, их сладкий аромат смешивался с едва уловимым запахом старой бумаги от книг на полке. Люси сидела на кровати, поджав ноги под себя, её тело было напряжено, как струна. Тонкое одеяло, накинутое на плечи, не спасало от холода, который, казалось, шёл не от комнаты, а изнутри неё — из той пустоты, что поселилась в её груди с момента пробуждения в больнице. Часы показывали начало первого, но сон не шёл. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы: этот дом, эти вещи, этот человек... В дверь тихо постучали. — Люси, — голос Лексуса был приглушённым, осторожным. — Ты не спишь? Она хотела сказать «сплю», но почему-то ответила: — Нет. Дверь приоткрылась. Лексус стоял на пороге, держа в руке что-то маленькое. Он не вошёл, только протянул руку. — Вот. Твой телефон. Старый, разбитый в аварии, но его починили. Там все твои контакты, переписки, фотографии. Может... поможет. Люси посмотрела на телефон. Корпус был треснут в углу, экран в нескольких местах покрыт паутинкой мелких трещин. Но он работал — на дисплее светилась заставка. — Спасибо, — сказала она, принимая телефон. — Я попробую посмотреть. Лексус кивнул и уже собрался уйти, но остановился. — Если что-то понадобится — я рядом. Он закрыл дверь, и Люси осталась одна с телефоном в руках. Она провела пальцем по экрану. Тот послушно засветился, но тут же выскочило окно с просьбой ввести пароль. Люси замерла. Пароль? Она понятия не имела, какой пароль могла бы поставить. Она попробовала 1234 — не подошло. 0000 — тоже. Дату сегодняшнего дня — бесполезно. Сердце заколотилось быстрее от разочарования. Её собственный телефон, её личные данные — и она даже не может в него войти. Люси поднялась, подошла к двери, приоткрыла её и выглянула в коридор. Лексус сидел в гостиной на диване, уставившись в тёмное окно. — Лексус, — позвала она. Он обернулся мгновенно, будто только и ждал её голоса. — Что? — Я не знаю пароль, — сказала она. Он поднялся и подошёл к ней. Взял телефон из её рук, посмотрел на экран, а затем перевёл взгляд на неё. — Ты всегда использовала одну дату, — сказал он. — 12 апреля. — Почему именно эту? Лексус помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — День нашей первой встречи. Ты сказала, что этот день изменил твою жизнь, и поставила его на всё, что можно было защитить паролем. Он ввёл цифры и протянул ей телефон обратно. Люси смотрела на разблокированный экран и чувствовала, как внутри всё сжимается. 12 апреля. Она выбрала этот день. Значит, он действительно был важен. — Спасибо, — прошептала она. Люси ушла обратно в спальню и закрыла дверь, села на кровать и уставилась на экран. Галерея, сообщения, заметки — всё было здесь. Вся её прошлая жизнь в маленьком устройстве, которое умещалось на ладони. Она ввела 1204 и открыла галерею первой. Фотографии посыпались одна за другой. Вот она и Леви в кафе. Вот Нацу с куском пиццы в руках, явно хвастающийся. А вот фотографии с Лексусом. Их было много. Очень много. Вот они на пикнике — Лексус с недовольным лицом, потому что она заставила его позировать, а сама хохочет в кадре. Вот они в горах — она уставшая, но счастливая, а он поддерживает её за талию, будто боится, что она упадёт. Вот они дома — она спит у него на плече на диване, а он в тихую сделал селфи. Люси листала и листала, и с каждой новой фотографией внутри разрасталась странная боль. Её пальцы задрожали, и она быстро пролистала дальше, не желая видеть эту любовь, которую не могла понять. Следующий снимок — она с друзьями: Нацу, Эрза, Грей и Леви, все смеются. Она будто смотрела на чужую жизнь через замочную скважину. Её дыхание стало прерывистым, и она закрыла галерею, не в силах больше смотреть. Фотографии были как осколки зеркала, в которых отражалась другая Люси — та, которую все знали, кроме неё самой. Она бросила телефон на одеяло, но тут же взяла его снова, её пальцы дрожали, как будто они сами искали ответы. Она открыла мессенджер, её сердце заколотилось быстрее, когда она увидела список чатов: Лексус, Эрза, Леви, общий чат с общий чат с ребятами, ещё какие-то рабочие контакты. Люси помедлила и нажала на чат с Эрзой. Переписка была длинной, тянулась на годы. Эрза писала коротко, но твёрдо, её слова были полны заботы, но с оттенком строгости. Эрза: Люси, ты опять пропустила тренировку. Если хочешь быть сильной, нельзя лениться. Люси: Ой, Эрза, не будь такой строгой! 😅 Я просто устала, обещаю завтра прийти. Эрза: Хорошо. Но я проверю в системе твоё посещение. И не забудь поесть, ты вечно забываешь про обед. Люси: Да, мамочка 😜 Спасибо, что заботишься. Люси нахмурилась, её пальцы замерли над экраном. Эта переписка была лёгкой, почти игривой, но она не чувствовала ничего, кроме раздражения. Почему Эрза так заботилась о ней? Почему она называла её "мамочкой"? Это было чужое, как одежда, которая ей не по размеру. Она не помнила, чтобы Эрза была для неё чем-то важным. Она не помнила её строгого голоса, её заботы. Её пальцы дрожали, когда она положила телефон на колени, её взгляд упал на окно, где лунный свет отражался в лужах на улице. Она чувствовала себя ещё более потерянной, как будто каждое сообщение было ещё одним доказательством того, что она не та, кем должна быть. Чат с Леви был короче, но полон тепла. Люси открыла его, её глаза устали от света экрана, но она не могла остановиться. Сообщения Леви были мягкими, почти поэтичными. Леви: Люси, я нашла новую книгу, тебе понравится! Приходи в библиотеку, поболтаем? Люси: Как называется? Леви: "Звёзды над нами". Там про девушку, которая ищет себя. Напомнило тебя. Люси: Ты всегда знаешь, что мне нужно. 😊 Скоро буду. Люси закусила губу. Леви искала для неё книги. Леви думала о ней. А она — та Люси — радовалась этому. А сейчас... сейчас она ничего не чувствовала. Только пустоту и вину за эту пустоту. Она пролистала общий чат. Там было шумно, весело, хаотично. Нацу: Люси, скажи Грею, что он проиграет в армрестлинге! 💪 Грей: Ха, мечтай, огненный! Люси, ты на моей стороне, да? 😎 Люси: Ребята, вы как дети 😅 Я за мир, окей? Эрза: Хватит спорить, оба проиграете мне. 😤 Люси, не давай им спуску. Леви: Люси, спасай, они опять за своё! 😭 Люси: Спокойно, я всех вас уложу в споре за пиццу! 🍕 Кто за? Люси смотрела на экран, и в груди разрасталась тоска. Эти люди любили её. Они были её семьёй. А она сидела в чужой комнате, в чужой квартире, и не могла вспомнить ни одного их голоса, ни одной их шутки. Она долго не решалась открыть чат с Лексусом. Боялась. Сама не зная чего. Но потом пальцы сами нажали на нужный контакт. Переписка была длинной — годы сообщений. Люси начала листать снизу вверх, от самых старых к новым. Первые сообщения были короткими, официальными. Лексус: Привет. Это Лексус. Твой номер дал Нацу. Люси: Привет! Да, он предупреждал. Что-то случилось? Лексус: Нет. Просто... думал, может, выпьем кофе как-нибудь. Люси: 😳 Ты приглашаешь меня на свидание? Лексус: Если ты не против. И не свидание, а дружеский кофе. Люси: Ну, если дружеский кофе, то я не против 😊 Люси улыбнулась, сама не замечая этого. Он приглашал её на свидание. Так неуклюже, так по-своему. Она листала дальше. Переписка становилась теплее, длиннее. Люси: Сегодня был ужасный день. Работа бесит, дедлайн горит, и я случайно пролила кофе на клавиатуру. Лексус: Кофе был вкусный? Люси: 😂 Ты спрашиваешь про кофе?! Я тут страдаю! Лексус: Если кофе был вкусный, значит, день не совсем ужасный. Я заеду через час. Привезу новую клавиатуру. Люси: Ты серьёзно? Лексус: Я всегда серьёзен. Он привёз клавиатуру. Через час. Люси смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он всегда был серьёзен. Он всегда делал. Она листала дальше, и каждое сообщение было как кусочек мозаики, которую она пыталась собрать. Люси: Я скучаю. Ты когда вернёшься? Лексус: Через три дня. Постараюсь быстрее. Люси: Я буду ждать. Лексус: Я знаю. Люси: Мы поссорились сегодня. Ты был не прав. Лексус: Знаю. Люси: И? Лексус: Я приеду завтра. Привезу пирожные. Люси: Ты думаешь, пирожными всё решишь? Лексус: Нет. Люси: Я тебя люблю. Лексус: Я тебя тоже люблю. Люси читала и не замечала, как по щекам текут слёзы. Она не помнила этого. Ни одного сообщения, ни одной встречи, ни одного его обещания. Но почему-то от этих слов щемило сердце. Она дошла до последних сообщений, отправленных за день до аварии. Люси: Лексус, я боюсь, что у меня ничего не выйдет. С романом. Что я недостаточно хороша. Лексус: Если кто и справится — только ты. Я рядом. Люси: Спасибо... Я тебя люблю. Лексус: И я тебя. Больше жизни. «Больше жизни». Люси смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Она не помнила, как писала это сообщение. Не помнила, как чувствовала эту любовь. Но она видела, как сильно он любил её. И эта любовь, такая огромная, такая настоящая, давила на неё, требуя ответа, которого она не могла дать. Она отложила телефон и закрыла лицо руками. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Она плакала от бессилия, от страха, от того, что не могла быть той, кого он ждал. — Как я могла любить его так сильно и не чувствовать ничего? Но одна мысль, как острый осколок, врезалась в её сознание: за всё время в больнице, за эти недели после аварии, она не получила ни одного сообщения, ни одного звонка от родителей. Ни в больнице, ни в её телефоне не было их имён. Кто они? Где они? Почему их нет? Эта пустота была как ещё одна дыра в её и без того разбитом разуме. Она чувствовала себя потерянной, как ребёнок, брошенный в чужом городе, и это толкнуло её выйти из спальни, искать ответы у единственного человека, который, кажется, знал её лучше, чем она сама. Гостиная была погружена в полумрак, лишь слабый свет от уличного фонаря проникал через окно, освещая диван, где спал Лексус. Он лежал, свернувшись под тонким пледом, его светлые волосы падали на лоб, а грудь медленно поднималась и опускалась. Люси остановилась в дверном проёме, её босые ноги мёрзли на холодном полу. Она не хотела его будить, но ей нужно было знать. Её пальцы теребили край футболки. Люси сделала шаг вперёд, её шаги были почти неслышными, но половица скрипнула, и Лексус шевельнулся. Она замерла, её дыхание стало быстрее. — Лексус? — прошептала она, её голос был тихим, как шелест листьев. — Ты спишь? Он открыл глаза, его голубизна блеснула в полумраке, полные усталости, но тут же загорелись теплом, когда он увидел её. Он сел, потирая лицо рукой, и его голос был хриплым ото сна: — Нет, не сплю. — он улыбнулся, но улыбка была осторожной, как будто он боялся спугнуть её. — Ты в порядке? Что-то случилось? Она медленно подошла к дивану и села на противоположный конец, подтянув колени к груди. Её движения были осторожными, как будто она боялась нарушить хрупкое равновесие этого момента. — Я... — начала она, её голос дрожал, но она заставила себя продолжить. — Я смотрела телефон. Переписки, фотографии... Но там ничего нет от моих родителей. Они... они не приходили? Не звонили? Почему? Я поссорилась с ними? Лексус молчал так долго, что она уже решила — не ответит. Но потом он глубоко вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, что Люси невольно повернулась к нему. — Твой отец, Джуд, — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Он умер два года назад. Инфаркт. Внезапно. Люси почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Она не помнила отца, но от этих слов стало пусто и холодно. — А мама? — прошептала она, хотя уже знала ответ. Лексус повернулся к ней, и в его глазах было столько сочувствия, что у неё перехватило дыхание. — Лейла умерла, когда тебе было семь. Рак. Ты мало её помнишь, но... ты всегда говорила, что она была самым светлым человеком в твоей жизни. Её сердце сжалось, как будто кто-то сдавил его в кулаке. Она не помнила их, но мысль, что их нет, была как ещё один удар по её и без того разбитому миру. — О, — только и смогла вымолвить она, её голос был пустым, как эхо. Она опустила взгляд на свои руки, её пальцы дрожали. — Я не знала. Или... забыла. Лексус наклонился чуть ближе, но остановился, заметив, как она напряглась. — Всё нормально, — сказал он мягко, его голос был как тёплый ветер, пытающийся согреть её. — Ты не обязана всё помнить. Я могу рассказать, если хочешь. Всё, что ты захочешь узнать. Люси посмотрела на него, её глаза были полны смятения, но в них мелькнула искра любопытства. Она сглотнула, её горло пересохло, и она тихо спросила: — Откуда я? Кем я была? Где училась? Кем работала? О чём... мечтала? Лексус улыбнулся, его лицо осветилось теплом, несмотря на боль, которая всё ещё пряталась в его глазах. Он откинулся на спинку дивана, его движения были медленными, как будто он хотел дать ей время привыкнуть к его присутствию. — Ты родом из Магнолии, небольшого города недалеко отсюда. Выросла в большом доме, почти особняке, но ты всегда говорила, что он был слишком холодным. После смерти матери ты очень хотела переехать сюда, в столицу, чтобы начать всё заново. Отец сильно отстранился от тебя. Училась в университете на журналистику, писала для студенческой газеты. Ты была лучшей, знаешь? Твои статьи всегда цепляли, потому что ты умела видеть людей. — Он замолчал, его взгляд стал мягче. — Ты работала фрилансером, писала статьи для журналов, но мечтала написать роман. Что-то большое, про звёзды, про поиск себя. Ты говорила, что хочешь, чтобы твои слова оставили след в сердцах читателей. Люси слушала, её глаза были прикованы к его лицу, но она не чувствовала связи с этой историей. Её пальцы сжали ткань футболки, ткань была мягкой, но холодной под её ладонями. — Роман? — переспросила она, её голос был тихим, почти шёпотом. — Я не помню, чтобы писала что-то такое. Дреяр кивнул, его улыбка стала чуть грустнее. — У тебя есть черновик на ноутбуке. Ты назвала его "Звёзды". Ты часто сидела ночами, писала, а я приносил тебе кофе, чтобы ты не засыпала. — он усмехнулся, но в его голосе была тоска. — Ты всегда ворчала, что я добавляю слишком много сахара. Люси посмотрела на него, её брови расслабились. Его слова были тёплыми, но они не зажигали в ней ничего, кроме смутного чувства вины. Она сжала губы и спросила, её голос дрожал: — А как... как мы познакомились? Когда начали встречаться? Лексус откинулся на спинку дивана, его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел сквозь время. Тишина в гостиной стала почти осязаемой, лишь редкие капли дождя стучали по стеклу. — Нацу нас познакомил, — неожиданно сказал он. Люси удивилась: — Нацу? — Мы учились на одном курсе. Он вечно таскал меня на всякие студенческие сборища, хотя я их терпеть не мог. А в тот день был день открытых дверей, и он потащил меня помогать — сказал, что я своим видом буду отпугивать слишком навязчивых абитуриентов. Люси фыркнула, представив эту картину. — И как, отпугивал? — Видимо, не всех, — усмехнулся Лексус. — Ты опоздала. Прибежала запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, когда все уже расходились. Я остался в холле один, проверял списки. Ты влетела, увидела меня и выпалила: «Я ещё успела? Я из Магнолии, у меня поезд сломался, я три часа добиралась!» Люси слушала, затаив дыхание, пытаясь поймать хоть отголосок этого момента. — Я посмотрел в списки, нашёл твою фамилию. Сказал: «Успели. Но приёмная комиссия уже ушла». У тебя было такое лицо... — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тёплая усмешка. — А тут ещё Нацу откуда-то возник. Вручил тебе кучу буклетов и крикнул через весь холл: «Лексус, проводи девушку, а то она тут потеряется!» — И ты проводил? — Проводил. Всю дорогу молчал. А ты шла рядом и всё записывала в маленький блокнотик. Потом спросила: «Вы вообще разговариваете?» Люси улыбнулась — она представила себя, ту, прежнюю, такую живую и дерзкую. — А ты что ответил? — Сказал: «С теми, кто того стоит». Ты подняла на меня глаза и выдала: «Я стою. Проверьте». Лексус замолчал, и в тишине было слышно, как тикают часы на стене. — И я проверял, — добавил он тихо. — Потом семь лет. Люси смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства: тепло от его слов и холод от того, что она ничего этого не помнит. — А в конце экскурсии, — продолжил Лексус, — когда мы уже вышли из университета, ты вдруг спросила: «Вы всегда такой серьёзный или только при знакомстве?» Я сказал: «Всегда». А ты улыбнулась и сказала: «Жаль. А я думала, вы улыбнётесь, если я скажу, что вы мне понравились». Он повернулся к ней, и в полумраке его глаза блеснули. — И ты улыбнулся? — прошептала Люси. — Нет. — Я бы хотела это помнить, — тихо сказала она. Он покачал головой, его улыбка была мягкой, но в его глазах мелькнула боль. — Не грусти, — сказал он, его голос был тёплым, как летний вечер. — Мы можем начать заново. Я не тороплю тебя, Люси. Я просто... рад, что ты здесь. Что ты заговорила со мной. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто сидела, чувствуя, как его присутствие, его голос, его тепло медленно заполняют пустоту в комнате. Это не было её прошлым, не было любовью, но это было что-то настоящее — маленький шаг в темноте, который она решилась сделать. — Спасибо, — прошептала она наконец, её голос был едва слышен. Люси встала и тихо на носочках подошла поближе к блондину. Она робко присела рядом и, протянув руки, ледяные от осеннего холода, невесомо обняла его за шею, не прислоняясь слишком близко, — За то, что рассказываешь. Лексус улыбнулся, его глаза заблестели, он быстро, но также осторожно и легко положил свои ладони на её талию и спину, мягко поглаживая. — Всегда, — сказал он, его голос был тихим, но полным обещания. — Я всегда готов тебе помочь. Люси не чувствовала себя дома, но впервые за эти дни она почувствовала, что, возможно, сможет найти дорогу к себе — не к той Люси, которую знал Лексус, а к новой, которую она ещё не знала. — Мне стало интересно узнать, как я жила до аварии. Лексус медленно повернулся к ней. В его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Это уже больше, чем я смел надеяться, — ответил он. Они сидели в тишине, и это была не та тишина, от которой хочется сбежать. Это была тишина двух людей, которые только начинают разговор, который продлится долго.