Кто такая Люси?

Люси проснулась оттого, что солнечный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложился тёплыми полосами на голубое покрывало. Несколько мгновений она лежала неподвижно, глядя в незнакомый потолок, пытаясь понять, где находится. Затем память вернулась — точнее, не память, а осознание: она в квартире Лексуса, в их общей спальне, на той стороне кровати, которая, как он сказал, принадлежала ей. Тело всё ещё ныло после больницы, но сегодня боль была какой-то другой — не острой, а тупой, фоновой, почти привычной. Люси села на кровати, проведя рукой по спутанным волосам, и прислушалась. В квартире было тихо, но откуда-то из-за двери доносился слабый запах, от которого желудок тут же отозвался урчанием. Она встала, накинула халат, который с вечера висел на спинке стула — Лексус сказал, что это её любимый, мягкий, цвета лаванды, — и вышла в коридор. Из соседней комнаты донёсся запах жареного лука и чеснока. Люси заглянула на кухню. Лексус стоял у плиты, сосредоточенно помешивая что-то в сковороде. На нём была простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи, и шорты. Он выглядел... обычно. Домашне. И это было так неожиданно для человека, который казался высеченным из камня, что Люси замерла в дверях. — Подглядывать нехорошо, — не оборачиваясь, сказал Лексус. Люси вздрогнула. — Я не подглядываю. Я... смотрю. — И как тебе зрелище? — Странное, — честно ответила она. — Ты не похож на человека, который стоит у плиты. Лексус обернулся, и в его глазах мелькнула усмешка. — А на кого я похож? — На того, кто командует, а не готовит. Он хмыкнул и снова повернулся к плите. — Бывает. Но с тобой... с тобой по-другому. Ты сказала, что хочешь, чтобы я был ближе к людям. Начал с готовки. — Сработало? — Не знаю. Людей ближе не стало. А ты теперь кажешься дальше, чем когда-либо. Люси не нашлась, что ответить. Она прошла к столу и села, наблюдая, как он ловко управляется со сковородой и кастрюлей. — Что ты готовишь? — Омлет с овощами. Твоё любимое блюдо на завтрак. Вернее... — он поправился, — твоё любимое из того, что я умею готовить по утрам. — А что ещё ты умеешь? — Яичницу. Бутерброды. Заваривать чай. — Лексус бросил на неё быстрый взгляд. — Ты не особо верила в мои кулинарные таланты, поэтому учила меня только тому, что любила сама. Остальное заказывали в ресторанах. Люси улыбнулась. Эта картина — огромный, суровый Лексус, который учился готовить только ради неё — почему-то не укладывалась в её понимании. — Я не знаю, люблю ли я это, — сказала она, её голос был тихим. — Перестань говорить, что я любила. Лексус на мгновение замер, но потом продолжил мешать. Он наложил полную тарелку и поставил перед ней. Сам сел напротив, пододвинув к себе кружку с чаем — есть он, видимо, не собирался. Люси посмотрела на тарелку, её белая керамика была тёплой под пальцами, когда она коснулась её. Аромат был манящим, но он не вызывал в ней ничего. Она убрала руку и подняла глаза на мужчину. — Ешь. Ты в больнице ничего не ела нормального, — его брови двинулись к переносице, и, казалось, что от недавнего непринуждённого разговора не осталось и следа после её слов. Но Лексус обладал крепким терпением — возможно, этому Люси тоже его научила, потому что он не выглядел как самый терпеливый мужчина. Люси взяла вилку, отломила кусочек омлета и отправила в рот. Вкус был... знакомым. Не воспоминание, нет — просто ощущение, что это правильная еда. Она жевала молча, чувствуя на себе его взгляд. Он не отводил глаз, словно боялся, что она исчезнет, стоит ему отвернуться. — Лексус, — позвала она, не поднимая головы. — М? — Почему ты ждал? Два месяца. Я была в коме. Врачи не знали, очнусь ли я. А ты сидел там каждый день. Он молчал так долго, что Люси подняла глаза. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плескалась буря. — Потому что ты — всё, что у меня есть, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, но каждое слово падало, как камень в воду. — Родные... у меня с ними сложно. Друзья — да, Нацу, Эрза, остальные — они рядом. Но ты... ты единственная, кто заставил меня почувствовать, что я могу быть не только сильным, но и... живым. Что я могу быть слабым. И что это нормально. Он отвернулся, и Люси заметила, как напряглись его скулы. — Я не умею говорить красиво, Люси. Никогда не умел. Но я умею ждать. И я ждал. В комнате повисла тишина. Люси смотрела на него — на этого огромного, сильного мужчину, который только что признался в самом сокровенном, и чувствовала, как в груди разрастается тепло. — Ты не обязан быть сильным со мной, — тихо сказала она. — Я не помню... но я вижу. После завтрака Лексус убрал со стола, а Люси пошла умываться. Когда она вернулась в гостиную, он уже стоял у окна с ключами в руках. — Помнишь, я обещал свозить тебя в твою квартиру? — спросил он, не оборачиваясь. — Сегодня хороший день. Солнечно. Если хочешь, можем поехать прямо сейчас. Люси замерла. Её квартира. Та, где она жила до того, как переехала к нему. Место, которое хранило её прошлое, ту Люси, которую она не помнила. — Да, — ответила она тихо. — Хочу. Лексус кивнул и направился к двери. — Одевайся теплее. На улице прохладно. Через час они уже сидели в машине. Лексус молча вёл внедорожник, Люси смотрела в окно на мелькающие улицы. Город просыпался, люди спешили по делам, и всё это казалось ей параллельной реальностью. — Она далеко? — спросила Люси. — Минут двадцать. Район поспокойнее, чем мой. Ты говорила, что любишь тишину. — А ты? Ты любишь тишину? Лексус усмехнулся. — Я люблю, когда ты рядом. Остальное неважно. Люси отвернулась к окну, пряча смущение. Его прямые слова каждый раз заставали её врасплох. Машина остановилась у старой пятиэтажки из красного кирпича. Дом выглядел обжитым, уютным — во дворе играли дети, на лавочках сидели старушки. Никакой охраны, никакого пафоса. Обычный спальный район. — Приехали, — сказал Лексус, глуша мотор. — Третий этаж, квартира 47. Люси вышла из машины и посмотрела наверх. Её окна — она почему-то знала, что именно её — были закрыты плотными шторами. Квартира ждала. — Ты жила здесь, пока не переехала ко мне, — сказал Лексус, открывая подъездную дверь. — Квартира до сих пор твоя. Я оплачивал счета, чтобы ничего не случилось. — Ты оплачивал? — удивилась Люси, поднимаясь за ним по лестнице. — А кто бы ещё? — он пожал плечами. — Там твои вещи. Документы. Фотографии. Я не имел права это потерять. Подъезд пах краской и кошками. Лексус шёл впереди, его массивная фигура едва помещалась на лестничных пролётах. Люси поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом сердце бьётся всё быстрее. Они остановились у обитой дерматином двери. Лексус достал ключи и протянул ей. — Открывай сама. Это твой дом. Люси взяла ключи, и на мгновение ей показалось, что пальцы помнят эту тяжесть, эту форму. Она вставила ключ в замок, повернула — и дверь со скрипом открылась. Внутри пахло пылью и затхлостью — два месяца без хозяина давали о себе знать. Люси шагнула через порог и оказалась в маленькой прихожей, заставленной обувью. На вешалке висело несколько курток — лёгких, цветных, совсем не таких, как у Лексуса. Она провела рукой по одной — ткань была мягкой, с вышивкой. Её? На вешалке висело её пальто — лёгкое, бежевое, с цветочным узором. Она провела по нему рукой, и ткань показалась смутно знакомой. — Я подожду здесь, — сказал Лексус, останавливаясь у входа. — Иди, посмотри сама. Люси кивнула и прошла дальше. Квартира оказалась небольшой, но уютной. Из прихожей вели две двери. Люси открыла первую — гостиная. Гостиная совмещала в себе и спальню — у стены стоял диван, аккуратно заправленный пледом, напротив — телевизор и стеллаж с книгами. Книг было много, очень много. Они заполняли все полки, лежали стопками на журнальном столике, даже на подоконнике. — Я много читала? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты жила книгами, — ответил Лексус из прихожей. Люси подошла к стеллажу, провела пальцем по корешкам. Классика, современные романы, поэзия, несколько блокнотов для записей. Она вытащила один наугад, открыла — и увидела свой почерк. «Сегодня был странный день. Лексус снова молчал, и я не знала, что у него в голове. Но когда я уже легла спать, он прислал сообщение: "Ты сегодня красивая была". Всего одно предложение. И я не могла уснуть до утра.» Она вернулась к окну. Вид открывался на обычный двор — качели, песочница, тополя. Ничего особенного. Но почему-то в груди защемило. — Лексус, — позвала она. Он вошёл, наконец переступив порог. — Что? — Я... я не знаю, что чувствовать. Здесь всё моё, но я не чувствую связи. Как будто я смотрю на чужую жизнь. Лексус подошёл ближе, но не коснулся. — Это нормально. Ты не была здесь два месяца. И до этого жила у меня. Эта квартира — твоё прошлое. Настоящее — там. Он говорил спокойно, без давления. Люси обернулась и посмотрела на него. Он стоял посреди её гостиной — огромный, неуклюжий в этом маленьком пространстве, но такой... родной? Нет, не родной. Но уже не чужой. — Забери что-нибудь отсюда, — предложил Лексус. — Вещь, которая кажется важной. Может, дома, в спокойной обстановке, она поможет. Она прошла дальше, к письменному столу у окна. На нём стоял ноутбук, рядом — стопка бумаг, ручки, несколько засушенных цветов в прозрачном конверте. Люси взяла конверт, повертела в руках. Цветы были похожи на ромашки, только синие. Она не знала, что это. В углу комнаты стоял старый стул с резной спинкой — явно антикварный, не вписывающийся в общую обстановку. Люси подошла ближе и замерла. На стуле стояла фотография в рамке. Маленькая девочка лет пяти сидела на этом самом стуле, смеясь в объектив. У неё были такие же светлые волосы, как у Люси, и такие же тёмные глаза. А за стулом, положив руки на спинку, стояли мужчина и женщина. Мужчина — статный, с волевым подбородком и сединой на висках, смотрел серьёзно, но в уголках его глаз пряталась улыбка. Женщина — хрупкая, с длинными светлыми волосами и мягкой улыбкой — наклонилась к девочке, словно хотела её обнять. Люси взяла фотографию дрожащими руками. Она всматривалась в черты лица женщины — Лейлы, как сказал Лексус. Такая же улыбка, такой же разрез глаз. А в мужчине — Джуде — чувствовалась сила, но и отстранённость, о которой говорил Лексус. — Я не помню вас, — прошептала Люси, и слёзы потекли по щекам. — Простите. Я не помню. Она долго стояла так, держа фотографию в руках, пока не услышала шаги за спиной. — Всё в порядке? — тихо спросил Лексус. Люси обернулась, вытирая слёзы. — Это они? Мои родители? Лексус подошёл ближе, посмотрел на фотографию. — Да. Твой отец — Джуд Хартфилий. Мать — Лейла. Ты очень похожа на неё. Люси осторожно взяла рамку. Стекло было прохладным под пальцами. Она всмотрелась в лицо женщины — такое знакомое и такое чужое одновременно. Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то похожее на тоску, но оно тут же исчезло, не успев оформиться. — Я возьму это, — сказала она. — Хорошо. Люси ещё раз обвела взглядом комнату. Маленькая, тесная, но такая живая. Здесь каждая вещь дышала её прошлым. Но брать ничего больше не хотелось. Только эту фотографию. — Поехали домой, — сказала она тихо. Они вышли из квартиры. Люси заперла дверь, положила ключи в карман и ещё раз оглянулась на обитую дерматином дверь. Её прошлое осталось там, за ней, и она не знала, захочет ли когда-нибудь вернуться. В машине она молчала, прижимая к груди фоторамку. Лексус не мешал, вёл машину спокойно, изредка поглядывая на неё в зеркало заднего вида. — Лексус, — сказала Люси, когда они уже подъезжали к его дому. — М? — Расскажи мне о ней. О моей маме. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Ты мало о ней рассказывала. Помнишь только, что она пахла яблоками и всегда читала тебе сказки на ночь. У неё был тихий голос, и ты говорила, что когда она пела, ты засыпала за минуту. Она умерла, когда тебе было семь. Ты долго не могла спать без света. Люси слушала, и перед глазами вставали картинки — смутные, как акварель, размытая водой. Яблочный запах. Тёплые руки. Колыбельная. — Спасибо, — прошептала она. Внедорожник въехал в подземный паркинг. Лексус заглушил мотор, и они вышли. В лифте Люси вдруг спросила: — Почему ты не настаиваешь, чтобы я осталась в своей квартире? Ты же говорил, что выбор за мной. Но я там ничего не почувствовала. Здесь — тоже. Но здесь есть ты. Лексус посмотрел на неё долгим взглядом. — Потому что я эгоист. Хочу, чтобы ты была рядом. Но если ты скажешь уйти — уйду. — Не уходи, — вырвалось у Люси раньше, чем она успела подумать. Она сама удивилась своим словам. Лексус не ответил, только чуть заметно улыбнулся. Они вошли в квартиру. Люси поставила фоторамку на столик в гостиной, рядом с подсолнухами, которые уже начали увядать. Мамино лицо смотрело на неё из-за стекла. — Я, кажется, начинаю понимать, — тихо сказала Люси, — почему та Люси тебя полюбила. — Почему? — спросил Лексус, останавливаясь за её спиной. — Потому что с тобой не нужно притворяться. Ты принимаешь любую. Даже пустую. Она повернулась к нему. Лексус стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела. — Ты не пустая, Люси, — сказал он. — Ты просто пока не знаешь, какая ты теперь. Но мы узнаем. В его глазах было столько уверенности, что Люси вдруг поверила — возможно, это действительно так. Вечером того же дня Люси поставила фотографию на прикроватную тумбочку в спальне. Долго смотрела на неё, пытаясь поймать хоть тень воспоминания. Но память молчала. — Я узнаю тебя, — шепнула она своему отражению в стекле. — Обязательно узнаю.

***

Люси проснулась оттого, что в комнате было слишком тихо. Ни шагов за стеной, ни звона посуды на кухне. Она села на кровати, прислушиваясь к себе. Странно, но сегодня пустота внутри не казалась такой уж давящей. Может, потому что рядом на тумбочке стояла фотография матери — та самая, что она привезла из своей квартиры. Женщина на снимке улыбалась, и Люси поймала себя на том, что рассматривает её уже несколько минут. Она вышла в коридор. Квартира встретила её тишиной, но на кухонном столе обнаружилась записка, прижатая кружкой с ещё тёплым чаем. «Уехал по делам. Ближе к вечеру заедут ребята — сказали, соскучились. Чай пей. В холодильнике завтрак. Не вздумай голодать. Л.» Она позавтракала в одиночестве, глядя в окно. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, а она сидела здесь, в чужой квартире, и пыталась понять, кто она теперь. Вернувшись в спальню, Люси заметила на столике ноутбук — тот самый, с которым возился Лексус в первый вечер. Экран был открыт, на нём мигала иконка текстового редактора. Она села и пробежала глазами по строчкам. «Звёзды. Лили всегда знала, что звёзды — это не просто свет в ночном небе. Это чьи-то судьбы, чьи-то мечты, чьи-то несбывшиеся надежды. Она смотрела на них каждую ночь и ждала, когда её звезда заговорит с ней...» Люси читала, и строчки отзывались где-то глубоко. Не воспоминаниями — просто ощущением, что это правильно. Что эти слова могла написать только она. Она пролистала дальше — текст обрывался на середине главы, но было видно, как много труда вложено в каждую фразу. Она закрыла ноутбук и долго сидела, глядя на стену. Роман. Она писала роман. Мечтала, чтобы её слова оставили след. А теперь не помнит ни строчки.

***

К вечеру в дверь позвонили. Люси вздрогнула, но вспомнила записку Лексуса. Ребята. Нацу влетел первым, с огромным пакетом снеков и газировки. За ним вошла Эрза с коробкой, в которой оказался целый торт. Грей нёс пиццу, а Леви — старый фотоальбом, потрёпанный, с выцветшими страницами. — Мы решили устроить вечер воспоминаний! — объявил Нацу, врываясь в квартиру. — Без давления, просто посидим, как раньше. Лексус сказал, ты не против. Люси хотела сказать, что она против, но почему-то промолчала. Может, потому что в их глазах было столько надежды, что отказывать стало просто невозможно. — Проходите, — тихо сказала она. — Мы подумали, что это может помочь, — сказала Леви, осторожно протягивая альбом Люси. — Здесь наши совместные фотографии. С самого начала. Люси взяла альбом, провела рукой по обложке. Они расположились в гостиной. Нацу тут же открыл газировку и развалился на диване, Грей сел рядом с ним, Эрза — на кресло, а Леви пристроилась на пуфике рядом с Люси. — Открывай, — мягко сказала Леви. — Первая страница — это наше знакомство. Люси открыла альбом. На первой фотографии были она и Нацу, оба молодые, смеющиеся, с растрёпанными волосами. Она держала в руках студенческий билет, а Нацу показывал на него пальцем, разинув рот в крике. — Это первый день в университете! — засмеялся Нацу. — В тот день мы обменялись номерами и стали друзьями. Люси всматривалась в своё лицо на фото. Она улыбалась — широко, открыто, счастливо. — Ты была такая растерянная, — добавил Нацу, и его голос стал мягче. — Но уже тогда было видно, что ты боец. Она перевернула страницу. Здесь были фотографии с Эрзой — они вдвоём в спортзале, обе в форме, с покрасневшими от тренировки лицами. — Я заставила тебя ходить на тренировки, — сказала Эрза с улыбкой. — Ты сопротивлялась, говорила, что ты «книжный червь, а не качок». Но потом втянулась. — Ты меня заставляла? — удивилась Люси. — Ради твоего же блага, — твёрдо ответила Эрза. — И ты никогда об этом не жалела. Тем более, кто откажется от бесплатной тренировки с тренером года в лучшей качалке города? Точно не подружка. Грей на следующей фотографии стоял с ней рядом на фоне озера, оба мокрые, счастливые. — Это мы упали в воду, — пояснил он с лёгкой улыбкой. — Ты поскользнулась, я попытался тебя поймать и полетел следом. Все смеялись до упаду. Люси смотрела на его лицо — молодое, беззаботное, и в груди кольнуло. Не воспоминание, но что-то похожее на тоску по этому моменту. Альбом оживал под её пальцами. Вот они все вместе на пикнике, вот на чьём-то дне рождения, вот на выпускном. Вот она с Леви в библиотеке, склонившиеся над одной книгой. Вот она с Лексусом — на фоне гор, на фоне моря, просто дома на диване. Люси листала страницы, и с каждым снимком внутри неё разрасталось странное чувство. Люси слушала и не чувствовала связи с этими историями. Но впервые это не вызывало раздражения. Просто было… интересно. Узнавать себя — ту, другую — со стороны. Когда Лексус вернулся, они уже допивали чай. Он остановился в дверях, глядя на эту картину: Люси сидит в кресле, поджав ноги, и слушает Нацу, который что-то увлечённо рассказывает. На его лице мелькнуло что-то похожее на надежду. — Лексус! — заорал Нацу. — Иди к нам! Мы тут вспоминаем, как ты на первом курсе чуть не спалил лабораторию! Лексус поморщился, но сел рядом с Люси на подлокотник кресла. Не слишком близко, но так, чтобы она чувствовала его присутствие. — Я не спалил лабораторию, — спокойно сказал он. — Я просто перегрел оборудование. — Ага, и оно задымилось на весь корпус! — Нацу захохотал. Люси посмотрела на Лексуса. Тот едва заметно покачал головой. — Не слушай его, — сказал он. — Он приукрашивает. — Ни капли! — А это что было? — спросила Люси, показывая на фотографию, где она и Лексус стояли на фоне заката, обнявшись. — Это наше первое совместное фото, — тихо сказал Лексус. — Через месяц после начала отношений. Нацу тогда заставил нас сфотографироваться. Ты стеснялась, а я злился. Но получилось хорошо. — Ты не злишься, — заметила Люси, вглядываясь в его лицо на снимке. — Ты смотришь на меня. В комнате повисла тишина. Нацу кашлянул и поспешно открыл следующую газировку. — Ладно, — сказал он слишком громко. — Давайте есть! Я умираю с голоду! Они просидели до позднего вечера. Когда друзья ушли, Люси чувствовала странную усталость — не физическую, а эмоциональную. Слишком много информации, слишком много лиц, слишком много историй. Когда все разошлись, Люси осталась в гостиной одна. Лексус убирал со стола, не говоря ни слова. Она смотрела на него и думала о том, как много этот человек значил для той, другой Люси. И как мало — для неё. — Лексус, — позвала она, когда он прошёл мимо с нее. Он остановился. — М? — Посиди со мной. Он поставил поднос, сел на диван, но на расстоянии, оставляя ей пространство. Люси подтянула колени к груди и уставилась в окно, где мерцали огни ночного города. — Я смотрела фотографии, — начала она. — Слушала их истории. И знаешь... я завидую той Люси. Лексус повернул голову. — Чему? — Всему. У неё были друзья, которые её любят. Был ты. Была жизнь, полная моментов. А у меня — ничего. Только пустота. Он молчал, давая ей выговориться. — Я не знаю, кто я, — продолжала Люси, и голос её дрогнул. — Я смотрю на тебя и не чувствую того, что должна чувствовать. Я знаю, что ты ждал, что ты любишь, но я... я не могу ответить. И мне от этого так больно, Лексус. Так больно, что я иногда жалею, что очнулась. Последние слова вырвались против воли, и Люси замерла, испугавшись собственной жестокости. Но Лексус не отшатнулся. Он медленно, очень медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я понимаю. — Как ты можешь понимать? — выдохнула она. — Я тебе только что сказала, что жалею, что жива. — Потому что я тоже жалел, — ответил он, и в его голосе было столько боли, что Люси перестала дышать. — Когда ты была в коме, я сидел рядом и думал: зачем? Зачем ты здесь, если не просыпаешься? Если не открываешь глаза, не смеёшься, не злишься на меня? Я жалел, что ты вообще попала в ту машину. Я жалел, что не был рядом. Я жалел, что не умер вместо тебя. Люси смотрела на него, широко раскрыв глаза. — Лексус... — Но ты очнулась, — перебил он. — Ты здесь. Ты дышишь, говоришь, смотришь на меня. Да, ты не помнишь. Да, тебе больно. Но ты жива. И пока ты жива — есть надежда. Надежда, что однажды ты посмотришь на меня и вспомнишь, как сильно меня любила. Или не вспомнишь, но полюбишь заново. Я согласен на любой вариант. Он сжал её руку и отпустил, поднимаясь. — Отдыхай. Завтра новый день. Люси смотрела, как он уходит в свою комнату — на диван в гостиной, потому что не хотел её тревожить. И внутри неё что-то дрогнуло. Она поднялась и пошла в спальню. Фотография родителей стояла на тумбочке, и лунный свет падал на неё, делая изображение почти живым. Люси взяла рамку в руки, всматриваясь в лица. — Я не знаю, кто я, — прошептала она. — Но я хочу узнать. Я хочу стать той, кем была. Или кем-то новой. Но я хочу. Она поставила фотографию на место, легла в кровать и закрыла глаза. Сон пришёл не сразу, но когда пришёл, он был глубоким и спокойным. А потом случилось это. Люси стояла посреди бескрайнего поля. Вокруг колосилась высокая трава, пахло мёдом и солнцем, а в небе плыли редкие облака. Она не знала, как здесь оказалась, но чувствовала себя... легко. Свободно. — Люси! Голос донёсся откуда-то слева. Она обернулась и увидела Лексуса. Он стоял в нескольких метрах, такой же огромный и суровый, но в его руках был букет полевых цветов — ромашек, васильков, клевера. Он смотрел на неё и улыбался. По-настоящему улыбался, открыто и тепло. — Ты чего там застыла? — спросил он, подходя ближе. — Иди сюда. Она шагнула к нему, и в этот момент всё изменилось. Картинка дрогнула, и Люси увидела себя со стороны. Ту, другую Люси. Она сидела на пикнике с друзьями, смеялась над шуткой Нацу, кормила Лексуса клубникой с его же ладони. Потом они вдвоём отошли к озеру, и он обнял её сзади, уткнувшись носом в макушку. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она, поворачиваясь и целуя его. Картинка снова дрогнула. Теперь Люси видела их ссору. Лексус хлопнул дверью, она осталась одна, разбитая, с красными от слёз глазами. А через час он вернулся с её любимым латте и просто поставил на стол. Она смотрела на него, и злость уходила, потому что она знала — это его способ просить прощения. Ещё картинка. Они на крыше, ночью, смотрят на звёзды. — Знаешь, — говорит она, — я хочу написать роман. — Напишешь, — отвечает он уверенно. — А если не получится? — Получится. Ты у меня умница. — А если... Он поворачивается к ней, берёт её лицо в ладони. — Я согласен на любой вариант твоих "если", если ты переедешь ко мне. Люси в своей реальности вздрогнула и открыла глаза. Она лежала в кровати, тяжело дыша, и по щекам текли слёзы. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове эхом звучали его слова — те самые, что он сказал ей сегодня вечером. «Я согласен на любой вариант». Он говорил это тогда. И говорит сейчас. Он всегда был рядом. Всегда ждал. Всегда верил. Люси села на кровати, прижимая руку к груди. Внутри неё что-то изменилось. Она вскочила и выбежала в гостиную. Лексус спал на диване, свернувшись под тонким пледом. В лунном свете его лицо казалось спокойным, но между бровей залегла морщинка — даже во сне он не мог расслабиться полностью. Люси подошла и опустилась на колени рядом с диваном. Протянула руку и осторожно коснулась его щеки. Он открыл глаза мгновенно — всегда начеку, всегда готов защитить. Но увидев её, замер. — Люси? Что случилось? Она смотрела на него и не могла говорить. Слёзы душили. — Я... — начала она и осеклась. А потом сделала то, чего не делала с момента аварии. Она подалась вперёд и обняла его. Крепко, прижимаясь всем телом, пряча лицо у него на груди. Лексус замер на секунду, а потом его руки сомкнулись вокруг неё, прижимая к себе. Он ничего не спрашивал, не требовал объяснений. Просто держал её, гладя по волосам, давая ей выплакаться. — Я не помню, — прошептала Люси сквозь слёзы. — Я всё ещё ничего не помню. Но я чувствую. Я чувствую тебя, Лексус. И это... это не пустота. Он вздрогнул, и его руки сжались сильнее. — Люси... — Я не знаю, вернутся ли воспоминания, — продолжала она, поднимая на него заплаканные глаза. — Но я хочу попробовать. Я хочу узнать тебя. Не по фотографиям и рассказам, а сама. Позволишь? Лексус смотрел на неё, и в его глазах блестели слёзы, которые он даже не пытался скрыть. — Люси, — сказал он хрипло. — если ты хочешь узнать меня... я весь твой. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она видела во сне, открытой и тёплой. И Люси улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри неё разгорается маленький огонёк. Это не было возвращением памяти. Но это было начало. Начало чего-то нового, но не менее важного. За окном занимался рассвет, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, освещая их двоих.