Для хорошего кота и в феврале март

Первым, как ни странно, забрали лопоухого котенка — откликнулись по объявлению в ветклинике. Кошкин стоически держался, наблюдая за тем, как рыжий дрожащий комочек сажают в чрезмерно большую для него переноску. Его глаза-пуговки расширились от страха, крошечные лапки топорщились во все стороны и цеплялись за прутья. «Все правильно, — убеждал себя Корней, — так и должно быть. Им всем нужен свой дом и хозяева. Их давно уже следовало раздать». Логика была железной. Но почему тогда в горле стоял ком, а пальцы сами потянулись к клетке? Он старался рассуждать логически, но сердце все равно болезненно сжималось. А вдруг что-то пойдет не так? Вдруг не уследят, вдруг обидят? — Ему у нас понравится, — девушка улыбнулась, тронув переноску. Ее спутник продемонстрировал пакет из зоомагазина: — Купили корм, который вы сказали. Игрушки есть, домик… Кошкин стиснул зубы и молча кивнул. Вдруг котенок жалобно пискнул. Корней стремительно шагнул вперед: — Если что — звоните. В любое время. Голос сорвался, прозвучав грубее, чем хотелось. Мужчина отпрянул. — К-конечно… Мы же… Кошкин уже не слушал объяснений — пальцы сами собой потянулись к клетке, просунулись между тонкими прутьями. Крошечная лапка тут же вцепилась в них, цепко, отчаянно. — Ладно, хватит, — больше для себя, чем для молодой пары, сказал Корней, отдергивая руку словно обжегшись. — Вам пора. Дверь захлопнулась. И в этом хлопке, казалось, потонули прочие звуки, словно вся квартира разом оглохла. Кошкин прижал ладонь к дверному косяку, слушая, как затихают шаги на лестничной клетке. Где-то в комнате копошились остальные котята. Машка, которую он не стал запирать вместе с остальными («Пусть проводит», — думал он), молча уставилась на Корнея с банкетки, кончик ее хвоста нервно подрагивал. Впрочем это была ее единственная реакция на происходящее. — У тебя дитё забрали, а ты! — возмутился Кошкин. Он не мог подобрать слов, переживания захлестывали его. — Бессердечная! — выпалил он и рванул на кухню. Руки дрожали, когда он потянулся за чашкой, неприятной мелкой нервенной дрожью. «Одной проблемой меньше, — уговаривал он себя. — Осталось пять». Из гостиной донеслось шуршание, что-то упало — видимо, шустрый котенок снова залез куда не надо. Обычно Кошкин тут же шел снимать или вытаскивать проказника. Но сейчас вместо этого он просто сидел и думал о том, что теперь какой-то чужой человек гладит последыша по мягкой спинке, которую еще вчера чесал он. Если бы рядом был Собакин, то, возможно, это маленькое расставание не отозвалось бы в Корнее с такой силой. Был бы рядом Собакин, можно было хотя бы ворчанием выразить все эти трудные для переживания эмоции. Но Александра не было — проводы котенка не считались весомой причиной для отгула на работе. Машка вдруг прыгнула на стол, тяжело ткнулась лбом Корнею в руку. — Не надо, — буркнул Кошкин, но отмахиваться не стал. Ладонь сама потянулась к ее голове, пальцы зарылись в серую шерсть. Где-то в подъезде хлопнула дверь. Корней вздрогнул, невольно прислушиваясь — не вернулись ли? Не передумали? Но все быстро смолкло и стало тихо, как и прежде. Только часы на стене, слишком громкие, отсчитывали секунды новой, этой странно пустой реальности. Кошкин резко встал, расплескав холодный чай. Машка недовольно отскочила. — Ладно, — сказал он вслух. — Хватит. В конце концов, осталось еще четверо рыженьких наглецов. И Машка.

***

Следующим был задира, чьей целью после изгрызенной коробки стали чуть отклеившиеся в углу обои. Его, как и предсказывал Александр, забрал его коллега-бухгалтер. Невысокий полный мужчина в очках, которого привел Собакин, так и лучился добродушием и походил на Изольду Германовну, как огонь походит на воду. Рыжий бесенок в его крупных с короткими пальцами ладонях вертелся и возмущался. Но стоило только мужчине прижать того к груди, мигом затих, с каким-то удивлением взирая на своего нового хозяина. Впрочем Кошкин удивился не меньше, потому как ему утихомирить этого котенка не удавалось ни разу — ни в кошачьем облике, ни в человеческом. При виде кота он шипел и выгибал с бледными полосами спинку, а с человеком он всячески боролся, царапаясь и кусаясь. — Он грызет коробки и дерет обои, — предупреждающе выдал Корней, надеясь, хоть и стыдясь этой надежды, что мужчина передумает. — И постоянно дерется. Но в глазах бухгалтера даже на миг не мелькнуло отторжение или опаска, он лишь рассмеялся — тихо, мягко — и пощекотал котенка по рыжей груди. В подтверждение слов Кошкина, маленький хулиган вцепился всеми лапами в протянутый палец. — Ничего страшного, — отозвался мужчина, одаривая котенка ласковым взглядом, — у нас пару лет назад уже был котик. Тоже котенком брали — егоза с пропеллером. Не только обои, но и всю мебель драл по началу, такой шебутной был. Тринадцать лет у нас прожил. Думаю, он был бы рад, что мы подарим дом еще одному пушистику. А обои переклеить — не проблема. Глядя на нежную улыбку этого человека, обращенную на котенка, Кошкин почувствовал некоторое облегчение. Новое расставание выходило светлым и не таким острым как предыдущее. — Я буду Сашке фотографии присылать, — добавил бухгалтер, — могу и вам… — Я сам буду! — неожиданно резко выпалил Собакин и, осознав сказанное, тут же пристыженно замолк. — То есть… если Корней Сергеевич не против… Кошкин удивленно посмотрел на Александра, в чью речь так неожиданно вернулся официоз. Чуткое ухо тут же уловило ускоренное сердцебиение, а острый глаз отметил как легкий румянец окрасил чужие щеки. В ответ на это смущение Кошкин отчего-то смутился сам. — Заботьтесь о нем хорошенько, — старательно выговорил он, игнорируя жар поднимающийся по шее. — Обязательно, — отозвался бухгалтер, пряча котенка в матерчатую переноску, — и вот еще, — он порылся в карманах и извлек десятирублевую монетку. — Выкуп, — улыбнулся он, — чтобы прижился и здоровым рос. Губы Корнея тронула легкая улыбка. Помнят еще люди старые приметы — значит, все действительно будет хорошо. Бухгалтер левой рукой положил монетку на тумбочку, Кошкин забрал ее правой. Отчего-то захотелось сделать что-нибудь доброе и значимое в напутствие. «Давно я не говорил с животными на их языке», — хмыкнул Корней, склоняясь к переноске, где сквозь черную сетку на него воинственно глядел котенок. — Будь… послушным, — шепнул Кошкин, подбирая слова, и глаза котенка удивленно распахнулись. Он даже подошел ближе и ткнулся носом в разделяющую их с Корнеем ткань, словно силился понять, откуда этот человек может знать звериный язык. — Это хороший человек. Будь ему другом. Пожимая пухлую ладонь бухгалтера, Кошкин вдруг понял — сегодня он подарил этому котенку не просто дом. А семью. — В добрый путь.

***

Вечера стали тише. Единственная девочка из всего помета тоже не надолго задержалась. Ее забрали вместе с ее шустрым братом спустя пару дней, как предыдущий котенок обрел свой дом. Скорость, с которой разбирали машкиных детей, не давала Кошкину опомниться. Теперь в коробке оставался только один — тот самый, что по ночам забирался Кошкину под подбородок, утыкался холодным носом в шею и мурлыкал, пока Корней, делая вид, что спит, осторожно прижимал его ладонью к себе. Машка, до этого равнодушно наблюдавшая за исчезновением котят, вдруг осознала потерю. Теперь она не отходила от последнего детёныша ни на шаг: вылизывала его с непривычной нежностью (да так, что несчастный соня после ходил весь взъерошенный), шипела на любую тень, приближающуюся к коробке, и даже, к удивлению Кошкина, приносила ему, словно бы на откуп, свои игрушки — мячики да бумажные бантики. Как будто пыталась сказать: «Бери. Все бери, только его оставь». По всей видимости, в ней наконец-то проснулась мать, да только вот было уже поздно. Неровен час и за последним придут. Эта мысль вгоняла Кошкина в тоску. И даже присутствие Собакина, который стал наведываться к Корнею чуть ли не каждый вечер, не способно было подсластить горькую пилюлю неизбежного расставания. — Про него спрашивала девушка из менеджмента, — как-то раз сообщил Александр, аккуратно щекоча пальцем котенка, который устроился у него на ладони. — У неё… кажется, три хомяка. Ну, или морская свинка. В общем, опыт с мелкими животными есть. Кошкин вскинул голову: — С мелкими?! — Ну да. То есть… — Собакин замялся, увидев его выражение. — Это очень ответственная девушка! Корней молча отобрал у Александра котенка и прижал к груди — слишком резко, слишком крепко. Малыш пискнул. Машка тут же, вздыбив шерсть, вскочила на стол, вцепилась когтями в оклеенную шпоном столешницу, издавая при этом недобрые звуки. — Не ворчи на меня, — буркнул Кошкин, но тут же ослабил хватку. Котенок, простив обиду, доверчиво уткнулся в его рубашку. Александр молча наблюдал за этой сценой, и в его синих глазах мелькнуло что-то понимающее. Он вдруг протянул руку — не к котенку, а к Корнею, коснулся его запястья — легонько, словно боясь спугнуть. — Может… оставишь его? — в голосе Александра не было обычной настойчивости. Только вопрос. Повисла тишина. Даже Машка умерила свой пыл и замерла. Кошкин почувствовал, как под пальцами Собакина бьется его пульс — чрезмерно быстро, как у загнанного зверька. Мысль о том, чтобы оставить котенка больно резанула по сердцу. Глупость. Совершеннейшая глупость. Он прожил уже столько, что мог бы забыть, как выглядят календари. А этот… этот кот проживет лет двенадцать, может, пятнадцать. Котенок, не замечая чужих мрачных мыслей, зевнул и, убаюканный теплом человеческого тела, прикрыл глаза. Корней перевел взгляд на Собакина. Тот улыбался — не так, как обычно, широко и глупо, а как-то по-другому. Тихо. Как будто понимал. Как будто знал. Его полные глубокой синевы глаза смотрели так проникновенно, что Кошкина вдруг обуяла какая-то странная, почти болезненная нежность. «И ты тоже уйдешь, — печально подумал он, — все уходят. Вы… временные. Миг между прошлым и будущим. И я еще увижу, как дети ваших правнуков сами станут дедами». Корней, давно не задумывавшийся о своей сути, резко осознал свою старость. Даже не старость, а, скорее, древность. Внезапно вспомнился Леший — его корявые шершавые пальцы, похожие больше на сучья, опавшей листвой шуршащий голос. А ведь наверняка и он когда-то был человеком, но во что он превратился? Неужели и его, Кошкина, ждет такая же участь? Одинокое дряхление, огрубение, разчеловечивание? Однажды, устав от груза вечного бытия, он впустит в себя лес и тот, так долго ждавший, оплетет его по рукам и ногам и заберет теперь уже целиком. И он попросту станет ходячей корягой, какой стал его учитель. А может, он и вовсе в бездумном унынии ударится оземь, обратившись котом, и позволит зверю взять верх. В стекло ударили тяжелые капли, другие зазвенели по подоконнику. Плакало июльское небо. — Чай остынет, — наконец выдавил Корней, отстраняясь.

***

Смотреть на мытарства Машки, ищущей своих котят в одинокой квартире, стало наконец невыносимо. Отсыпавшаяся днем, по ночам она носилась по комнатам, царапала дверцы шкафа и жалобно мяукала на каждый угол. Особенно часто она возвращалась к той самой теперь уже опустевшей коробке. Изгрызенная, исцарапанная — от нее не было никакого проку, но выкинуть ее у Кошкина не поднималась рука. На дне все еще лежало старенькое одеяло, принесенное когда-то Собакиным. Оно впитало в себя все те запахи, по которым Корней в обличии кота различал котят — молоко, теплая шерсть, едва уловимый аромат детства. Еще неделя-другая и эти следы исчезнут навсегда. Как и память о пяти рыжих комочках, которые когда-то ютились здесь. Чтобы как-то умерить материнское горе, Кошкин принимал свой кошачий облик и ложился рядом, позволяя Машке прижаться к своему боку. Все же ему коту она доверяла больше, чем человеку, который забрал у нее всё. Но так продолжаться не могло. Пристроить взрослую кошку оказалось куда как сложнее, чем пять котят ей порожденных. Все, кто до сих пор откликался на объявление, спрашивали лишь о машкиных детях, но не о ней самой. Квартира номер 14 встретила запахом лекарственных трав и старого паркета. Несмотря на свежий ремонт, здесь пахло временем — тем самым, что оседает в складках занавесок и трещинах между плинтусами. Машка, к удивлению Кошкина, освоилась мгновенно. Выпущенная из переноски, она деловито обошла территорию, проверила кухню, громко заявила о своих правах — и устроилась под журнальным столиком, сверкая из темноты желтыми глазами. — Я принес ее вещи, — Кошкин поставил на пол пакет, — корм, игрушки, лоток… Одеяло он предусмотрительно оставил у себя, пусть новая машкина жизнь начнется с чистого листа — в ней не место печальным воспоминаниям. Корней на пробу катнул кошке мячик с бубенчиком. Тот задорно звеня покатился по полу, но Машка его проигнорировала. Демонстративно отвернувшись, она принялась вылизывать лапу. «Дуется, — решил Кошкин, — ну и ладно». — Будьте уверены, — обратился он к Алевтине Арсеньевне, что сквозь призму толстых очков разглядывала кошачье приданое, — она пообвыкнется и вы с ней еще намаетесь… В руках старушки оказался бантик на веревочке — простецкая игрушка, что Собакин скрутил в один из долгих вечеров. — Раньше и мы такие делали, — улыбнулась пенсионерка, — а сейчас чего только нет… Бантик дразняще подергивался в воздухе, и наперекор словам Корнея Машка навострила уши, прижалась к земле, не спуская глаз с игрушки, и, подчиняясь охотничьему инстинкту рванула к добыче. «Ах, вот значит как! — хмыкнул Кошкин, наблюдая, как Машка почти что с детской непосредственностью ловит бумажный бантик. — Ну и вредина же…» Кошка выписывала в воздухе грациозные и не очень пируэты, пытаясь поймать игрушку. Алевтина Арсеньевна мягко смеялась, уводя из-под кошкиного носа заветный бантик. И Корнею ее лицо показалось моложе, чем минутой ранее. Ее подслеповатыми глазами теперь глядела на мир давно оставленная ею позади молодая женщина с по-девичьи переливчатым смехом. И плечи, сгорбленные под тяжестью прожитых лет, казалось расправились. — Машка своенравная, — упомянул Корней, — может и шкодить. Старушка махнула рукой. — Пусть шкодит. В квартире-то тихо… порой даже слишком. — Устав играть с кошкой, она похлопала по дивану рядом. Машка, повинуясь, запрыгнула на предложенное место, потопталась для проформы и боднула сморщенную ладонь, требуя ласки. — У меня же правнук родился, Корней Сергеевич, — невпопад вырвалось у пенсионерки, — да внуки далеко живут, только по праздникам и вижу. А так… ну, телевизор да стены… Кошкин замер. «Стены. Одиночество. Ожидание, пока кто-то — хоть кто-то — войдет в твою жизнь.» Он слишком хорошо понимал это. — А теперь хоть какая-никакая, а живая душа рядом, — добавила Алевтина Арсеньевна. — Она… будет вам хорошей компанией, — наконец сказал Корней, и слова прозвучали неожиданно мягко. Старушка улыбнулась и потянулась погладить Машку, но та ловко увернулась, спрыгнула с дивана и бросилась терзать оставленный без присмотра бантик. — Ой, да ты девушка с характером! Кошкин невольно усмехнулся. — Мы друг друга стоим. Ты привыкнешь. И я привыкну, — пенсионерка вздохнула, но в глазах у нее светилось что-то теплое. Слова закончились. Каждый молчал о своем. Где-то в квартире тикали часы. В незашторенные окна бил жаркий июльский полдень. В приоткрытую форточку шумело лето. Машка, наигравшись, царственно растянулась в прямоугольнике солнечного света. А Кошкину вдруг стало легче дышать.

***

В квартире стало слишком пусто, слишком тихо. Там, где раньше доносился писк и суетливая возня, теперь царила тишина, так чтимая Кошкиным еще месяц назад. Теперь же это оглушающее безмолвие одиночеством давило на плечи. Корней не желал этого признавать, но он привязался — к котятам, что внесли сумбур в его привычное бытие, и к Машке, чьи пронзительные наглые вопли будили его по утрам. И теперь, лишенный их шумного общества, он как никогда прежде ощущал пустоту собственного существования. Прожитые годы — нет, века — казались теперь карикатурой на реальную жизнь. А жил ли он вообще? Корней видел, как состарилась его мать — поблекли веснушки, медь волос обернулась серебром. Его братья и сестры вступили во взрослую жизнь. Он пережил их. Пережил их внуков и правнуков. Рыжим котом он появлялся на пороге потомков, хранил их покой, стремясь хоть на чуть-чуть урвать забытого семейного тепла, искал в их лицах знакомые черты. Но с каждым новым поколением родные черты вымывались, становясь все более блеклыми и чужими. В конце концов Корней бросил эту глупую затею, оставив людей самих по себе. Они старели, они умирали, а он… Он оставался. Наверняка и сейчас по земле бродят его дальние родичи, да вот только к чему это все? О нем не знают, о нем не помнят. Заместо него его человеческую жизнь прожила деревянная чурка, да и та сгинула, вернулась в лес, едва минул порог совершеннолетия. Сотни лет по кирпичику строить одинокую цитадель своего существования, чтобы за месяц пять рыжих котят и одна полосатая кошка расшатали ее до основания. А может, у ней изначально не было прочного фундамента? Велиса, порождение леса и болот, ненавидела Корнея за его упрямую человечность. Он, давно уже переставший быть одним из людей, по-прежнему боролся за право зваться человеком. Всем собой стремился к ним, помогал по мере сил, но все же не мог за ними угнаться. Люди не простят ему его инаковость, как не прощает ее до мозга костей чуждая человеку болотница. Не человек, не зверь, не нежить. Чужой всем и всему. Столько лет существовавший в фальшивой гармонии с самим собой, сейчас все внутри него рушилось и крошилось. Такая мелочь — месяц сожительства с чем-то живым и теплым — и вся жизнь вдруг кажется неправильной, искореженной, извращенной. Чувствовал ли подобное Леший, когда привел его к себе? Ощущал ли он, как разваливается на части его привычное бытие? Погруженный в свои переживания, Кошкин не сразу понял, что Александр зовет его. Только прикосновение теплых пальцев к его ладони напомнило ему о том, что он в квартире не один. — Земля вызывает Корнея. Приём! — шутливая интонация Собакина, диссонируя с мрачностью размышлений Кошкина, отозвалась тупой болью. Корней поморщился. Собакин пододвинул к нему кружку с чаем. — Новый заварил. Кстати, бабушка моя, ну, Лизавета, завтра обещалась с дачи вернуться… На этих словах Кошкин встрепенулся. Если Собакина возвращается, то Александру не придется больше ездить к ней на квартиру, поливать цветы — последняя причина для того, чтобы Собакин появлялся у них на районе. Значит, не будет больше вечеров, подобных этому. Не будет полуночных чаепитий, плюшек на развес, вечно приносимых Александром. Исчезнут улыбки, исчезнет смех, глубокая синева чужого взгляда и та растворится среди бесконечной череды воспоминаний. Как и всё временное. Кошкин опустил взгляд, ловя свое едва различимое отражение в темной чайной глади. Отражение дрожало, не смея принять четкую форму — ни человек, ни зверь. Чужой. На ум пришла сущая глупость. — Ты до сих пор ищешь своего кота? — неожиданно спросил Корней. Собакин поперхнулся. — Я, конечно, надежды не теряю, — он широко улыбнулся, — но… — улыбка приобрела печальный оттенок, Собакин отвел глаза и принялся выковыривать из кекса изюм, — три месяца уже прошло. Я оставляю форточку приоткрытой, на всякий случай, но чуда пока не случилось. Может, и объявления пора уже снять. Все равно никто Рыжика не видел, — раскрошив несчастный кекс, Собакин словно опомнился, наигранно приободрился, раскрыл пакет с выпечкой пошире, — кекс попробуй, очень вкусный. Отстраненно Кошкин подумал, что объявления действительно стоит убрать. Фотография его кошачьей ипостаси раздражала неимоверно. И дело было не в перепачканной кефиром морде, а, скорее, в том, что эти выцветшие листы упорно напоминали Корнею о том, что Собакин по-прежнему его ждет. Но какой в этом смысл, если он перестанет приезжать. — …я попросил привезти смородиновый лист и мяты. С ними очень вкусный чай получается. Душистый, — продолжал говорить Александр, пытаясь избавиться от горького послевкусия предыдущей темы. — Бабушка его часто заваривает. Даже зимой. У нее на полке стоит банка с сушеными листьями. Но со свежими лучше выходит… — Он вернется, — хрипло сказал Корней, перебивая торопливую речь Собакина. — Ты так думаешь? Кошкин отхлебнул чаю и отвернулся к окну. Уже стемнело. Александру придется вызывать такси. — Мы засиделись. Метро скоро закроется. Александр улыбнулся — той самой улыбкой, от которой в груди Кошкина что-то сжалось. — Я у бабушки заночую, отсюда ближе к вокзалу… Легкий сквозняк колыхал занавески. Бледный лунный свет струился сквозь приоткрытую форточку, очерчивая силуэт рыжего кота в оконном проеме. Кошкин замер, прислушиваясь к ровному дыханию спящего Собакина. «Глупость. Совершеннейшая глупость», — мысленно корил он себя, но лапы сами несли его вперед. Прыжок на кресло. Мягкое приземление на ковер. Корней навострил уши — не спугнул ли его визит человеческий сон. Но нет, дыхание спящего было ровным, тихо тикали ходики. Александр спал, раскинувшись, как мальчишка. Простыня сползла, обнажив мерно вздымающуюся грудь. Еще не поздно было повернуть назад. Уйти тем же путем, что и пришел. Но тело предательски двигалось само. Корней запрыгнул на край постели, чувствуя, как диванные пружины слегка прогибаются под его весом. Собакин вздохнул во сне, повернулся на бок — его рука легла прямо перед кошачьими лапами. Кошкин ткнулся носом в чужую ладонь. Пальцы пахли мылом и чем-то еще… человеческим. Теплым. «Они всегда теплые», — подумал он с внезапной тоской. И в этот момент он вдруг во всей полноте осознал, что волнения прошедших дней были не из-за котят. А из-за этого — слишком человечного, слишком теплого, слишком… временного. Все же лучше уйти пока не поздно. Не тешиться надеждой и не дарить ее в ответ. Но вместо этого Кошкин лег. Аккуратно, стараясь не потревожить, устроился в ложбинке между рукой и грудью Собакина. «Пять минут. Только пять минут», — обещал он себе. Но сердце рядом с ним билось так ровно, так спокойно… Кошкин прижался ухом к груди, слушая этот ритм. Так звучит безопасность, так звучит доверие. Где-то за окном пролетела ночная птица. В квартире пахло пылью и фиалками. Собакин во сне прижал кота ближе. Кошкин закрыл глаза. Будь, что будет.