Для хорошего кота и в феврале март

Когда высохли носки и отгремела гроза, сменившись нудным дождем, Собакин ушел. Но перед этим он одолжил у Корнея зонт и выцыганил-таки номер телефона. Он объяснил это тем, что будет сообщать о своем визите к котятам заранее, да и надо же как-то переадресовывать потенциальных котородителей. На прощание Александр улыбнулся. На вкус Кошкина чрезмерно добро и даже как-то ласково. Так что пришлось отвести в смущении глаза. Пришел июнь и потянулись серые дождливые будни. Подвал снова подтопило — Корней считал, что тут не обошлось без пакостей Велисы — поэтому официальную сдачу ремонта снова пришлось отложить на неопределенный срок. Котята отъедались на смеси и прибавили не только в весе, но и размере. Вместе со сменой габаритов пришла и повышенная самостоятельность и активность. Коробка с набитым в дно одеялом и пеленками уже казалась им тесной. Рыжее машкино потомство во всю желало познавать окружающий мир и с переменным успехом перебиралось через картонные стены на разведку. Корней, в который раз обнаружив дурнопахнущие следы побега, сдался. Раз человеческую речь они понимать отказывались, пришлось перейти на их язык. В один чрезмерно промозглый вечер он обернулся котом. Машка, признав в нем своего апрельского спасителя, тут же принялась расточать все свое кошачье обаяние, отираясь мордой о его бока. Кошкина от такой чрезмерной любвеобильности перекосило. Сразу вспомнилась Изольда Германовна и ее бесконечные неудачные попытки во флирт. Поэтому Корней героически проигнорировал машкины поползновения и ловко запрыгнул в коробку к котятам. Те, хоть и проявляли до этого недюжинную храбрость, вдруг замерли, испуганно тараща на рыжего незнакомца голубые как у матери глаза. Кошкин обнюхал каждого из них, животной памятью запоминая различающиеся запахи. Кто-то резко пах страхом, кто-то любопытством, а кто-то банально материнским молоком. Сжавшиеся в испуге, котята не рисковали даже рта раскрыть. Кроме одного. Девочки. Она единственная, кто выбралась из единой глазастой шерстяной массы и принялась тыкаться носом в ответ. «Я тебя не боюсь», — читалось в ее широко раскрытых глазах и воинственном изломе маленьких бровей. Кошкин фыркнул, пряча кривую усмешку. Боевая девка растет. Своенравная. Намучаются с ней хозяева как пить дать. Корней, недолго думая, прихватил девчонку за загривок и та безвольным комочком повисла в его пасти. Машка, глядя на это самоуправство, даже ухом не повела — воспитание потомства не входило в ее планы. А вот остальная мелкая поросль, едва кот нагло выпрыгнул наружу с их сестрицей в зубах, тут же встрепенулась, заголосила. Особо шустрые даже попытались вылезти следом. Но Кошкину до этого не было дела — общаться он будет с каждым по отдельности. Он доволок котенка до лотка, где и сгрузил на груду наполнителя. Оказавшись на свободе, мелкая не спешила куда-либо деваться. Она замерла под пристальным взглядом Корнея, не совсем понимая, что от нее требуется. Он демонстративно поскреб лапой наполнитель и издал тихое урчание. Оно должно было прозвучать мягко, но тон все равно вышел начальствующий. «Здесь делай свои дела», — мысленно проинструктировал Кошкин и подтолкнул малышку мордой. Та, от подобного тычка, не устояла на лапах и плюхнулась на бок, принимаясь сгребать вокруг себя рассыпающийся в труху наполнитель. Хрупкие деревянные цилиндрики заинтересовали девчушку куда больше, чем урок от старшего поколения. Кошкин потер лапой морду. Это будет сложнее, чем он думал. Второй котенок оказался куда сообразительнее. Как минимум потому, что, оказавшись у лотка, он тут же обмочился. Пусть и от страха. Пусть все еще находясь в зубах у Корнея. Радовал тот факт, что хотя бы струя попала куда надо. Третий ученик вообще уснул, не реагируя ни на запахи, ни на пристальный взгляд Кошкина. Пришлось вернуть соню на место. К четвертому Корней подошел уже с опаской — этот котенок, с намечающимся на спине полосками, был куда шустрее и наглее своих собратьев. Едва оказавшись в лотке, он выгнул спину и зашипел, как крошечный паровозик. Кошкин от неожиданности дернулся и даже замахнулся лапой, чтобы в воспитательных целях легонько стукнуть малолетнего нахала по голове. Но тут явилась ОНА. Машка, с явным развлечением наблюдавшая за наставлениями рыжего кота подрастающему поколению, наконец-то соизволила слезть с дивана. С тихим мурлыканьем она грациозно переступила через бортик и, уставившись прямо на Корнея, продемонстрировала котятам мастер-класс. И — о чудо! — даже самый упрямый малыш заинтересовался происходящим. «Ради приличия хоть отвернулась бы!» — нахмурился Кошкин. Со вздохом он отполз в сторону и плюхнулся на пол. Он чувствовал себя так, словно только что провел собрание жильцов — те же пустые взгляды, то же непонимание элементарных вещей. А ведь скоро опять идти в подвал, разбираться с этим бесконечным ремонтом! Корней бросил последний взгляд на своих подопечных. Трое мирно спали в лотке. Четвертый упорно закапывал несуществующую кучку. Пятый… Пятый снова справлял нужду на ковер. Кошкин закрыл глаза. Видимо ковер придется выкинуть, а урок — повторить. А пока — несколько минут тишины. Хотя бы пять… Машка нагло улеглась рядом, прижимаясь жарким полосатым боком, и затарахтела.

***

Звонок застал Кошкина за составлением квартального отчета. Какими бы ни были его разногласия с Велисой Ателоповной, но работу свою Корней всегда выполнял прилежно, добросовестно подходя к своим обязанностям управдома. Телефон завибрировал, заскользил по полированной поверхности стола, на экране высветилось «Собакин А.». Большим соблазном было проигнорировать звонок, но, памятуя о приличиях, Кошкин со вздохом принял вызов. Еще ничего не успев сказать, он услышал тот самый жизнерадостный голос, который невольно успел въесться ему в подкорку: — Корней Сергеевич! Это я, Саша! — как будто в телефонной книжке у Корнея сплошь и рядом одни Собакины, — я сегодня вечером забегу, принесу котятам вкусняшек! Если что еще нужно — корм там, наполнитель, то вы говорите, все куплю! Кошкин закатил глаза. — Вы только по этому звоните? И не нужно было быть экстрасенсом чтобы понять, что на другом конце линии Собакин смутился. Корней явно мог представить, как напоровшись на стену корнеевской серьезности, краснеет этот увалень. Но Александр его удивил. — А вот и нет, — самодовольно ответил Собакин, — мой коллега из бухгалтерии готов взять одного малыша. Кошкин почувствовал, как у него непроизвольно дернулся глаз. Пальцы сами собой сжали трубку. — Какого именно? — спросил он сквозь зубы, мысленно представляя рыжих проказников. Девочку, что оказалась прилежнее своих собратьев и первой научилась ходить в лоток. Полосатого задиру, который повадился грызть коробку. Другого шустрого котенка, вечно теряющегося в самых неожиданных местах. Соню, что по ночам теперь спал исключительно на груди у Кошкина. И самого маленького, последыша, что пах материнским молоком. У него еще забавно торчали уши, слишком большие для его головы. — Он еще не определился, хочет всех посмотреть, — весело продолжил Собакин, и Корней отчетливо представил, как какой-то незнакомый человек придет в его дом, будет тыкать пальцем в его… то есть в этих котят, выбирая словно товар на рынке. За окном каркнула ворона — нарочито громко, едва ли не издевательски. Кошкин на секунду отвлекся, ловя взглядом темный силуэт и тут же представляя, как ловит эту наглую птицу и… Нет, он не светил своей рыжей шкурой на людях уже месяц как. Не дай боже кто-то опознает в нем «Рыжика», чья кефирная морда до сих пор смотрела со всех досок объявлений. Мысль о том, чтобы вновь быть пойманным неприятно отозвалась в душе. — А по объявлению пока никто не звонил? — спросил он, стараясь говорить ровно, но в голосе все равно прозвучала какая-то странная нота. Не то надежда, не то разочарование. — Нет еще, — беззаботно отозвался Александр, и Корней почему-то почувствовал облегчение, которое тут же вызвало у него приступ раздражения на самого себя. — Но не волнуйтесь, все обязательно устроится! «Устроится… как же!» — Кошкин бросил взгляд на настенный календарь, где красным была обведена дата неделю назад — день когда, по уверениям Собакина, котят должны были уже разобрать. Он мысленно послал к черту все оптимистичные прогнозы. — Ладно, — устало пробормотал он, — только не поздно. — Конечно! Я сразу после работы заскочу, где-то после семи! — даже через телефон было слышно, как Собакин улыбается, — а насчет коллеги можете не беспокоиться, я ему видео запишу, чтобы… Корней сбросил звонок, не дожидаясь окончания фразы. Он медленно опустил телефон на стол, уже предчувствуя тяготы сегодняшнего вечера. Собакина, вечно улыбающегося в бороду, с его привычкой прикасаться к Кошкину по поводу и без. Котят, которые наверняка устроят цирковое представление. Мифического, но, слава богу, отсутствующего коллегу Александра… Откуда он там сказал? Из бухгалтерии? Кошкин понадеялся, что это не некто, похожий на Изольду Германовну. При мысли о которой Корней тут же содрогнулся. Кошкин опустил взгляд на свой многострадальный отчет — рабочее настроение пропало и он, в надежде вернуть утраченное, достал папку с жалобами жильцов. Он открыл ее наугад: «Уважаемый Корней Сергеевич! На третьем этаже вновь появился странный запах…» Из комнаты донесся грохот — похоже кто-то из котят опять полез куда не стоит. Кошкин вздохнул и потянулся за валерьянкой, которую теперь держал в ящике стола. Восьмой час будет еще не скоро, но следовало хоть как-то подготовиться к чужому визиту. Но, как показывала практика, подготовиться к Собакину было невозможно. Особенно когда в твоей жизни пять рыжих комочков хаоса и одна вредная кошка, которая смотрит на тебя так, будто знает все твои секреты. А Машка, будь она неладна, действительно знала слишком много. Длинные рыжие лучи, лениво разрезая сумрак, расползались по кухонным стенам, облизывали занавески, гарнитур и хмурого Кошкина, чьи медные волосы теперь казались едва ли не всполохами огня. Что, впрочем, было весьма близко к действительности. Корней барабанил по столу, поглядывая то на часы, то на чайник. Чайник закипал уже третий раз — вместе с ним закипал и Кошкин. Александр обещался быть в восьмом часу. Но стрелка давно перешагнула восьмичасовой рубеж и неумолимо двигалась дальше. Кошкин убеждал себя, что все им испытываемое — это именно раздражение и никак иначе. Что его не волнует судьба Собакина и причины сподвигнувшие его к опозданию. Скорее, главной его заботой являются чужие вопиющая безалаберность и непунктуальность. От частого заглядывания в экран телефона ситуация, к сожалению, никак не менялась — время все так же шло, а Александр все так же не появлялся. И Кошкин раздражался еще больше. Его раздражали закатные лучи, окрасившие кухню в теплые тона, раздражал вновь остывший чайник, раздражало отсутствие хотя бы весточки от Собакина, да и собственная реакция на происходящее не добавляла ни грана спокойствия. Машка, словно желая утешить, ластилась, бодая лобастой головой человеческие ноги. Может, и вправду чувствовала чужое настроение, а может, просто подошло время добавить корма в полупустую миску. Корней поднял кошку на руки, принимаясь расхаживать с ней по небольшой кухне. — Если бы планы изменились, то Александр бы наверняка позвонил, — размышлял он вслух, наглаживая полосатую спину, — или хотя бы прислал сообщение. Скосив глазами на телефон, Корней в который раз убедился в черном безмолвии его экрана. Вероятно, следовало переступить через гордость и самому набрать заветный номер. Но Кошкин не смел. Его тревожила мысль о том, что тем самым он самолично распишется в симпатиях, в которых он не был готов признаться себе сам. Машка толкнулась макушкой ему в подбородок, привлекая внимание. В ее всезнающих глазах явно читалось, что Корней слишком много думает, и что если тебе что-то очень надо, то надо попросту взять и сделать. Поэтому извернувшись, Машка спрыгнула с рук и с требовательным видом уселась у миски. Волнения волнениями, а кормежка по расписанию. Но едва Кошкин полез за пакетом с кормом, как его чуткое ухо уловило на лестничной клетке движение. Синхронно с Машкой они обернулись на звук шагов. Мгновение спустя раздалась резкая трель дверного звонка. Встревоженное сердце совершило кульбит и неистово зашлось в груди. Кошкин сделал два неловких шага по направлению к прихожей. Что-то похожее на томительную радость распирало его изнутри и грозилось ничем несдерживаемое вырваться наружу. «Пришел! Он пришел!» — четкое и восторженное звучало в сумбуре мельтешащих мыслей и не хотелось ничего другого, кроме как броситься стремглав к входной двери и наконец увидеть того, по ком сейчас так волновалась душа. Взгляд Корнея случайно зацепился за электронный циферблат на микроволновке. Зеленые огоньки, нисколько не лукавя, складывались в числа, знаменующие собой половину девятого. Несмотря на владевшее Кошкиным неуместное волнение, среди роящихся в его голове восторгов затесалась мысль холодная и рациональная: Собакин, конечно, пришел, но не в назначенный час. Он попросту опоздал и радости тут совершенно не было места. Опоздал фактически на два часа и не удосужился даже предупредить, а это уже форменное неуважение и полное пренебрежение чужим временем. Зацепившись за эту мысль, Кошкин стал ее развивать, всячески игнорируя пузырьки восторга, лопающиеся где-то в животе и вновь возникающие там же при любой мысли о том, кто стоит за дверью. Отчего, собственно, он должен радоваться приходу Собакина, чье появление в жизни Корнея внесло в нее только лишь сумбур? Отчего он должен ждать, скучая и тревожась? Кошкин громко фыркнул. Ничего и никому он не должен. Трель звонка повторилась, теперь уже более настойчиво. Искусственно раздутое возмущение переросло в весьма осязаемое раздражение. И рациональность в Корнее тут же встала на дыбы, в противовес всему животному и чувственному. — Вы опоздали, — отворив дверь, резюмировал Кошкин и скрестил руки на груди. Растрепанный, чуть запыхавшийся Собакин не успел даже рта раскрыть в свое оправдание, как Корней продолжил атаковать его упреками. — Вам не приходила в голову мысль, что у меня могли быть другие планы на вечер? Вы даже не удосужились предупредить, что задерживаетесь. Вы где-то там бродите, а я сиди вас под дверью дожидайся? Но вместо того, чтобы по обыкновению сконфузиться, Собакин вдруг расплылся в ребяческой глупенькой улыбочке. В Кошкине, наблюдавшем выражение чужого лица, как будто бы сильнее взыграло раздражение. «Стоит как ни в чем не бывало! — сам себя подзуживал Корней, — и ни грамма раскаяния в лице! Бессовестный, безалаберный, наглый…» Он даже было чуть не задохнулся от обуявшего его возмущения. А Собакин по-прежнему улыбался какой-то счастливой, несколько робкой, но доселе кошкиным невиданной, улыбкой. И было в этой улыбке что-то такое, отчего Корней тот час же смутился и вспыхнул до ушей как маков цвет. — Ну, и чего вы встали на пороге? — пробормотал он, потупив глаза. От своих чередующихся то радости, то раздражения ему вдруг сделалось до того неловко, что захотелось и вовсе избавить Собакина от своего общества. Будь он в своем кошачьем обличии непременно бы забрался под диван. А так оставался только вариант запереться в кабинете, оставив Александра на растерзание котятам. — Представляете, такая история, — улыбка — теплая чуть виноватая — не сходила с лица Александра, пока он рассказывал, как случайно встретил в магазине Любовь Ефремовну, как помог ей донести домой пакеты… — Ну а дальше сами знаете, как бывает: чай, плюшки. Я говорю ей, мол, дела. Ждут меня. Опаздываю уже. А она словно не слышит. Сказал как есть, что к вам иду. Так она мне с собой ватрушек с повидлом завернула, дескать, угостите Корней Сергеевича. Собственно, вот, принёс, — Собакин продемонстрировал чуть запотевший пакет со слипшимися местами ватрушками. Внутренний кот навязчиво шептал Корнею, что злиться на человека, который принес еду, нельзя. Хтоническая его часть, плохо воспринимающая концепт времени как такового, предлагала рассматривать эти ватрушки как подношение и в целом закрыть вопрос. Корней-человек, напротив, собирался ребячески дуться до последнего, не желая покорно сносить нанесенной ему обиды. На лице Кошкина, по всей видимости, в красках отразились все его внутренние противоречия, потому что улыбка Собакина вдруг стала в разы ярче и как-будто восторженней. — Чай остыл, — резко бросил Кошкин, отворачиваясь. — Я новый заварю! — с недюжинным энтузиазмом отозвался Александр. И если бы у него был хвост, подумал Корней, он наверняка бы им сейчас завилял. Усевшись на полу, Собакин щедро раздавал котятам куриный паштет из тюбика. Рыжие шкурки, толкаясь и пихаясь, наперебой лезли к еде. Самые смелые даже влезли к Собакину на колени, но при первой же попытке погладить — тут же сбегали. Машка вертелась рядом. С противным резким мяуканьем она попрошайничала, тыкалась мордой и пыталась подлезть Александру под руку, чтобы получить свою порцию паштета. — В очередь! Все в очередь! — Собакин старался быть честным и кормить всех одинаково. Когда настала очередь ушастого последыша, его полосатый брат, отмеченный Кошкиным как самый задиристый из помета, нагло уперся лапой в чужую морду, намереваясь пролезть вперед. — Ишь-ты, какой бандит! — по доброму усмехнулся Александр и мягко ткнул наглеца пальцем в нос. «Как есть бандит, — подумал Корней, — всю коробку уже погрыз». Но котенок нисколько не растерялся и сначала облизал перепачканный паштетом палец, а после тут же прихватил его зубами, пытаясь по всей видимости утащить. Собакин рассмеялся. Его мягкий низкий смех заполнил пространство комнаты, спугнул соню и шустрика и отозвался в груди Кошкина непрошенной нежностью. Он тут же укорил себя за это чувство. Он должен быть обижен на Александра, и вот уж никак не умиляться на него. Но в синих как июньское небо глазах Александра горел восторг, когда он протянул Кошкину свой телефон: — Сними это! Скорее! — и вновь смех, от которого внутри у Корнея поднимались те самые пузырьки, которые он так отчаянно старался игнорировать. Словно завороженный он включил запись, снимая, как Собакин дурачится с котенком. — Характер у него боевой, — улыбался Александр, увлекшись мнимым противостоянием, — коллеге он точно понравится! — Твой коллега, видимо, мазохист, — пробурчал Корней, без прежней язвительности. — Да ладно тебе, не ворчи! — адресованная не объективу камеры, а Корнею улыбка застала его врасплох. Как и это небрежное, но такое сердечное «ты», осознанное им только спустя долгие мгновения. Стоило бы рассердиться на подобную фамильярность, но возмущение, которое он так старательно культивировал весь вечер, никак не возвращалось. — Ты… — на пробу начал Корней, но Машка, видимо уяснив, что от Александра ничего не добьешься, всем своим теперь уже слегка упитанным тельцем врезалась Кошкину в колени, отвлекая от очень важной мысли. Полосатая вредина пыталась напомнить о том, что в квартире не пять голодных ртов, а шесть. Собакин тем временем уже возился с соней, пытаясь того растормошить. Но он, налопавшись паштета, лишь влез Александру на ладонь и в беззвучном писке разевал перепачканную пасть. — Смотри-ка, совсем ручной! — Собакин умильно склонился над рыжим комочком. — Подержи его, а я сниму! Кошкин хотел отказаться. Хотел буркнуть что-то вроде «Я не горю желанием участвовать в этом цирке», но почему-то протянул руки. Котенок, учуяв ставший родным запах, бесстрашно перебрался к Корнею и, уверенный в своей безопасности, моментально уснул. — Идеальный кадр! — Собакин засмеялся, снимая. — Ты ему нравишься, это же очевидно! И снова это «ты». Простое, естественное, будто так и должно быть. — Ерунда, — сконфуженно пробормотал Корней, но пальцы сами собой начали гладить мягкую рыжую шерстку. После Собакин взялся за шустрого котенка. Тот, потеряв интерес к кормежке, быстро нашел новый, а именно — фольгу от предыдущей упаковки паштета, и теперь изображал большую охоту, всячески нападая на нее и отбиваясь. Внимание Александра тут же переключилось на кошачьи игрища, и Корней вдруг почувствовал себя обделенным. — Глянь, какой вояка! — умилялся Собакин, наводя на котенка камеру. Шустрик, словно понимая, что речь идет о нем, тут же засуетился, завертелся. На глаза ему попался обделенный паштетом ушастый последыш, который старательно подражая матери, умывался лапой. А точнее, внимание котенка привлек чужой хвост. Большим неуклюжим прыжком рыжий безобразник бросился на предполагаемую добычу. Ушастый всполошился, но будучи слабее своего брата, он заведомо был проигравшим. «Не того котенка я задирой окрестил», — подумал Кошкин разнимая драку. Хотя какая по сути это была драка — скорее форменная травля. Последыш, обнаружив спасение в чужих руках, долго, впрочем, там не засиделся. Как и прочие его мелкие родственнички, он был непоседлив и любопытен, поэтому мгновение спустя уже карабкался по рубашке Корнея, пока не добрался, опять же не без чужой помощи, до плеча, где и уселся. Собакин ликовал, с восторгом документалиста анималиста, он запечатлевал редкие кадры. Кошкин же был смущен. Минутой ранее ревнующий внимание Собакина и теперь будучи под прицелом его синих глаз, он оробел. Уши его предательски заалели. — Сними его, — пробормотал он, отводя взгляд, — с меня. Щекотно. Впрочем, Корней не лукавил — встопорщенный рыжий хвостик и вправду щекотал ему ухо. Пошевелиться он не смел, опасаясь, что хилый котенок не удержится у него на плече. Александра не надо было просить дважды. Поднявшись с пола, он, на полголовы высящийся над Кошкным, осторожно прихватил дернувшегося было прочь шерстяного скалолаза. Его пальцы невольно задели шею Корнея. Прохладное мимолетное прикосновение заставило Кошкина вздрогнуть, но не отпрянуть, как следовало сделать, а наоборот, потянуться следом, как потянулся бы за лаской кот. Кошкин затаил дыхание и замер, испуганно ловя чужой взгляд, тут же в смущении пряча свой. Александр, казалось, не заметил этой секундной заминки, но легче Корнею от этого не становилось. Противоречивые эмоции, весь вечер одолевавшие его, поднялись десятиметровой волной и грозились потопить утлое суденышко с остатками разумности и самоконтроля. Машка, наблюдавшая всю эту мизансцену с дивана, нисколько не стеснялась выражать все, что она думает по этому поводу. На ее морде читалось однозначное «ну, и кто тут из нас двоих дурак?»