социология стрёма

Пятиэтажное жилое здание в центре сирийского города Хомс разрушается и собирается вновь. Он разваливается по мелким кусочкам, падает вниз в едком черном дыму, а затем так же складывается в паззл, застывает целый и невредимый. Ролик прокручивается вновь — вперед-назад.        Мария Брукс, двадцать четыре года. Полгода назад уехала в Сирию: принять новый дом, новую семью, новую веру. Она познакомилась с двадцатипятилетним Авраамом в Tinder. По словам нового возлюбленного, он работал в туристическом центре Дамаска, занимался составлением экскурсий и маршрутов для гостей бизнес-класса. Авраам сам переехал из Америки несколько лет назад и в эмиграции получал заработок в три раза выше, чем в его родной стране. В Сирии жила его бабушка по маминой линии, и Авраам пригласил Марию к себе через три месяца плотного общения в Сети со словами: «Расстояние — не преграда для любви». Марии оплатили расходы на получение визы и перелет, после чего она пропала без вести на две недели. Вскоре ее тело нашли во взорванном пятиэтажном жилом доме в Хомсе — на ней была самодельная взрывчатка.        Уилл приезжает в реабилитационный центр на юге Вашингтона, где находится двадцативосьмилетняя Джеки Роджерс. На фотографиях годовой давности у Джеки вьются каштановые волосы, ярко блестят зеленые глаза. Сейчас на голове девушки едва ли треть от прежней густоты, а глаза сливаются с больничной рубашкой, застиранной бесчувственным персоналом. У Джеки Роджерс и Марии Брук схожие истории: различие лишь в том, что Роджерс выжила.        Два года назад Джеки Роджерс подалась в волонтерство. Начала с классики — приюты для животных. Раз в неделю девушка приезжала на точку, чистила клетки, мыла полы и помогала грумерам-любителям чистить собачью шерсть от налипших комков грязи. Спустя полгода Роджерс сместила фокус на фем-активизм и стала сотрудничать с «Сестрами» — вашингтонским центром для женщин, переживших домашнее насилие. Первое время Джеки курировала онлайн-сессии и обрабатывала анкеты участниц, после чего полноценно устроилась офис-менеджером к «Сестрам». Несмотря на четкий график, работа в центре отнимала у Джеки время на личную жизнь, и порой девушка засиживалась с коллегами до полуночи. Ей нравилось, но не хватало внимания. Она хотела разнообразить свою жизнь, но боялась осуждения — «сестры» воспримут ее как трусиху. Произошло чудо — Джеки предложили заграничную «стажировку» в Турции.        Семь месяцев назад лучшая подруга Скарлет, а также пара коллег Джеки провожали ее на самолет. Джеки полтора месяца готовилась к перелету: копила деньги и оформляла документы. На трудном пути ее сопровождал менеджер Эми, представитель турецкого центра «Звезды». Эми всегда была готова рассказать о деятельности центра в переписке и на созвонах в Zoom, она знакомила Джеки с директором, отправляла фотографии с корпоративных мероприятий. Джеки смущало только одно — отсутствие информации о деятельности турецкого центра в Сети. У «Звезд» даже не было сайта. Эми объясняла так: он находится в разработке, а соцсети они не ведут, так как держат конфиденциальность постояльцев.        Недавно Джеки удалось вернуться в США. Ее возвращением занимался лично Седат Онал*. Джеки Роджерс вызволили из сексуального рабства, длившегося больше полугода.        Уилл сидит напротив хрупкой, разбитой Джеки в расстоянии двух метров. Девушка вжимает ладони в потускневший розовый диван, хотя ее лицо совсем не выражает эмоций. Очевидно, что она боится Грэма, и факт связи с Бюро здесь виновато в гораздо меньшей степени. Главная причина в том, что он мужчина.        Сотрудница центра приносит Джеки обед из глазуньи и двух подгоревших сосисок, а также стакан молока. Может, Роджерс и чувствует голод, но осилит ли хоть кусок поданной порции — вряд ли. Уилл чувствует настойчивую тошноту, бурлящую внутри девушки. Он дышит вровень с ней.        — Моя жена почти ваша ровесница, — глухо роняет Грэм. — Она старше вас на пару лет.        Он решает, что нет ничего лучше, чем показать Джеки фотографию Джин, хотя и делает это с щемящим сердцем. Роджерс на мгновение отрывает глаза от пола и смотрит на мерцающий экран протянутого телефона. Лицо ее едва светлеет.        Некоторые старые привычки Грэма, заученные еще в трудном юношестве, перешли в разряд профессиональных. Когда Уиллу было одиннадцать, отец часто перебирал с алкоголем после работы, а его поведение становилось абсолютно непредсказуемым. В моменте Уилл пытался уловить, что чувствует отец: как он дышит, как движутся его руки, в какой позе он находится. Он пытался сымитировать каждое телодвижение, чтобы войти в доверие опьяненного отца. В университете Грэм узнает, что это психологический трюк присоединения. Теперь каждый раз, используя его, он чувствовал стыд — например, когда ссорился с женой.        Грэм не может себе позволить сесть в той же оборонительной позе, как Джеки Роджерс, и вдавить вспотевшие ладони в диван. Уилл изучает язык ее тела и сжимает ноги в коленях, закрывая самую уязвимую часть тела. Он направляет взгляд в пол, в тканевые носочки ее башмачков. Перед тем, как войти в гостевую комнату, Уилл попросил сотрудниц центра больше никого не впускать, но и не оставлять их с Роджерс наедине. Две женщины находились в другой части гостевой, за спиной Джеки, так, чтобы она не могла их видеть, но и не чувствовала себя в одиночестве.        Уилл терпеливо ждет, пока тело девушки даст слабину, чтобы изменить положение собственных ног — и наблюдать, как медленно Джеки повторяет за ним. Грэм обводит взглядом помещение, он ощущает течение времени своими пальцами. Рыбная вонь, доносящаяся из столовой, доносится и до их гостиной, и Уилл чуть морщится. Его веки содрогаются — нагрянуло одно из тех далеких детских воспоминаний с рыбьим жиром и липкой чешуей, размазанной по лицу.        Внезапно его отвлекает звук — голос:        — Мистер Грэм… Вы хотели о чем-то поговорить.        Джеки Роджерс держит руки в коленях, переплетая пальцы в узел. Уилл чуть вскидывает бровь — его руки находятся примерно в том же положении.        — Все верно, мисс Роджерс, — говорит он. — Спасибо, что напомнили.        В сумке Уилла находится папка с материалами дела: маршрут поездки Джеки Роджерс из Вашингтона до Стамбула, распечатки переписок девушки с так называемой Эми, результаты судмедэкспертизы о всех перенесенных травмах и заболеваниях и еще куча другого дерьма, вызывающего дрожь по телу даже у незнакомого человека. Грэм сразу отказался от идеи демонстрировать ее наличие Джеки — ей явно «не хватало» лишнего подтверждения того, что он знает о ней то, чего она сама не хочет знать.        — Дело в том, что, — Уилл громко прокашливается, и на него оборачивается одна из сотрудниц. — Прошу прощения. На данный момент я консультирую поведенческий отдел ФБР, и в последнее время мы занимаемся киберпреступлениями. Я не стану допрашивать вас о том, как, когда и где все происходило, это есть в…        Уилл замялся. Он перевел поспешный взгляд на сумку и заметил, что Джеки наблюдает за ним.        — Мне нужно, чтобы вы максимально подробно рассказали о том, как вы себя чувствовали до поездки в Турцию, — голос мужчины чуть твердеет. — Напомните, центр «Звезды» связался с вами сам или вы им написали?        Джеки смущается от его вопроса: она скручивает локти, напряженно тянет плечи.        — Я сама, — девушка вздрагивает. — Мне, кажется… порекомендовал кто-то. Я делилась с «Сестрами» тем, что хотела бы поехать куда-нибудь за границу… И кто-то из девочек мне предложил стажировку.        — Конкретно в центре?        — Нет, — Джеки поспешно повела головой. — Сара, моя коллега, ездила на стажировку в Монголию, она работала с многодетными семьями, оказавшимися в трудном положении, а я… Сара мне скинула сайт со стажировками. Там был этот центр. И я написала… им.        Уилл концентрируется на переносице Джеки, там, чаще всего появляются морщинки от растерянности и жутких воспоминаний. Роджерс натирает бедра вспотевшими ладонями, и Уилл чувствует, как цепляются катышки за кожу меж пальцев. У девушки появляется все больше смелости в голосе. У него в ушах застывает чей-то крик, а вокруг — тьма, поглотившая подвальные помещения турецких дешевых борделей.        Джеки Роджерс мысленно перебирает фотоснимки из памяти своей прошлой жизни. Здесь — ее накатывающая приливами депрессивная фаза, ее хроническая усталость, ее бесперспективное будущее в «Сестрах». Джеки потеряна в своем существовании. Она готова прыгнуть в любой из вагонов, лишь бы тот увез ее от самой себя. Таким оказываются турецкие «Звезды».        — Вы, наверное, считаете меня глупой, мистер Грэм, — вяло усмехается девушка. — Как можно было повестись на эту провокацию, скажите вы. Как можно было поехать в центр, о котором нет никакой информации…        — Я не считаю вас глупой, мисс Роджерс. Пожалуйста, продолжайте.        Он вспоминает копну кудрей девушки на фотографии, сделанной в один из корпоративов «Сестер». На другом портретном снимке по лицу Джеки Роджерс разбросаны веснушки. На другой общей фотографии молодая офис-менеджер центра в красном кашемировом свитере, а ее тонкая шея повязана шелковым платком.        Уилл чувствует, как теряет связь, как что-то внезапно разбивается, как хрустальный бокал — с дребезгом, на мелкие блестящие осколки. Хрустальные искры разбрызгиваются, отражаются в отражении его глаз и колют, будто бы они попали под каждую его ресницу. Уилл видит этот блеск — он смешивается со снимками Джеки Роджерс, но лишает ее характерных черт лица, искры приглаживают волосы, искры режут ее сонную артерию. Он видел эту фотографию лишь раз — и предпочел навсегда бы забыть о том, как она выглядит.        — Я была потеряна, — чуть ли не плачет Роджерс. — Мне кажется, я была не на своем месте. Я была вдали от своей семьи, у меня не было друзей… Я хотела быть… другой…        Грэм пытается ухватиться за последние признаки реальности, перескочить через порог одной из темных комнат его замка вымысла, но воспоминания другой жертвы захватывают его с головой. Хрусталь на его глазах холоднеет, мутнеет, стекло становится плотнее по консистенции, но тоньше, тоньше, тоньше по готовому материалу. Оно острее. Оно проскальзывает по его тонкой, почти лебединой шее, покрытой легкими прыщами от подростковых гормонов. Его шиворот держат цепкие мужские лапы. Он чувствует дикий, почти животный страх.        Уилл поднимает глаза на Джеки Роджерс — он осознает, что находится в одной комнате с ним, но девушка перед ним совершенно другая.        — Что вы чувствовали, мисс Роджерс? — спрашивает он. — Что вы чувствовали, когда «Звезды» пригласили вас на стажировку?        — Я чувствовала, что я впервые могут быть полезна, — шипит Джеки Роджерс, но не своим голосом.        Грэм чувствует привкус злости и горечь стыда.        — Лучше бы вы помогали женщинам здесь.        Он не замечает, как эта фраза срывается с его уст.               Уилл думал о жене. Он представлял, как она пострижет каре на шестом месяце беременности, а ее волосы будут завиваться сами по себе. Она будет выходить из душа, оставлять маленькие мокрые следы на полу второго этажа, становиться напротив большого зеркала в их спальне и заправлять волосы крабиком. Джин перестанет краситься, а ее лицо чуть припухнет. Она не станет от этого менее красивой.        Он не помнит свою мать — лишь на фотографиях. Когда он приобрел первые зыбкие детские воспоминания, матери уже не было. Отец говорил, что она ушла к морю на прогулку с русалками. Уилл знал, что это значит завуалированное «она умерла».        Внешне Джин очень походила на свою мать. Они жили в пригороде Вашингтона: миссис Вайс выращивала цветы в саду, а Джин аккуратно состригала их в конце августа и составляла из них композиции. Она собиралась стать флористом в случае, если академическая деятельность когда-нибудь перестанет приносить ей доход. Джин изящно выгибается, когда берет охапку свежих кустовых роз и несет их в жестяном ведре.        Ей больше подходит роль изнеженной музы, чем статус партнера по общей гнилой трагедии, которую она приобрела, взяв его фамилию. Она всегда носила обручальное кольцо, не снимая, и в нем готовила, стирала и развешивала влажное белье, мыла Уинстона от смеси кремов, грязи и запекшейся крови. Его жена говорила, что всего лишь боится его потерять — имея в виду кольцо, очевидно, — но он думал (или, может, надеялся), что она желает спрятать это кольцо под слоями налета, чтобы оно растворилось на ее миниатюрной руке. Джин никогда не жаловалась на их совместную жизнь, но он знал, что она очевидно тосковала по той судьбе, которую заслуживала.        Джин хотела детей, но редко говорила об этом вслух. Уилл считал, что такому, как он, не стоит размножаться. Но если бы это все-таки произошло, и его жена стала бы носить под своим сердцем их ребенка, Уиллу было бы не важно — мальчик это или девочка.        Он представлял, как приближается к люльке, стоящей в их спальне под нежным бежевым навесом изо льна — там будет лежать малыш, их малыш. У него или нее будут виться волосы, у этого малыша будут голубые глаза, как у них обоих. Уилл мысленно заглядывает в колыбельную и видит растерзанное детское лицо, зияющую черную пропасть. В его ушах стоит невыносимый возглас. Мимо ушей звенит свист — выстрел пистолета. Он видит в пропасти кухонный угол, залитый солнечным светом и черной кровью. Он видит черную кровь у себя на руках.        Уилл резко просыпается. В его номере в мотеле полная тишина, шум не доносится даже с улицы. Спина мужчины скользит по мокрой постели, он включает ночник, чтобы посмотреть уровень урона. Грэм с одышкой садится на кровать, восстанавливает дыхание и встает, чтобы взять полотенца. Кровать в его номере была двухместной, но он не привык занимать вторую сторону вместо промокшей. Он расстилает пару махровых полотенец на простыню и подушку и ложится сам. С соседнего пустого места на него веет холодом, и стороннего тепла Уиллу очень-очень не хватает.               В помещении штабной столовой все лампы выкручены на максимум — как назло его мигрени. Уилл тычет носом в тарелку супа, уже остывшего за время его обеденного перерыва. Пакетик растворимого кофе лежит рядом с кружкой, полной кипятка, и у Уилла нет сил даже сделать себе бодрящий напиток. От недосыпа у него все перед глазами кружится, режется, искрит и пылает. В ушах будто шум прибоя — он ничего не слышит.        От тоскливого избегания его избавляет теплая женская рука, опустившаяся на его плечо.        Уилл поднимает глаза и видит знакомое мягкое лицо — Алана Блум.        — Ты снова потерялся, Уилл, — она улыбается, а он пытается вспомнить, когда в последний раз ее видел.        Алана стала носить строгие брючные костюмы, бордовую матовую помаду, а волосы убирала в пучок. От ее старого облика осталась лишь цепочка с маленькой золотой звездой. Уилл смотрел на бывшую коллегу будто через дымчатую пелену, ее черты лица смешивались с ярким светом ламп. Женщина села за стол, и лишь тогда зрение Грэма лучше сфокусировалось, разглядев на лице психиатра темные синяки под уставшими голубыми глазами.        — Судя по всему, я должен безвылазно сидеть в кабинете над отчетами, — выдавил из себя Уилл и попытался тоже улыбнуться в ответ. У Аланы это получалось гораздо лучше.        Женщина протянула ладонь через стол и взяла Грэма за левое запястье, немного встряхнув его. Ее рука была теплая, мягкая. Даже в таком беспорядке, какой творился сейчас в Бюро, Алана не забывала об увлажняющих кремах. Грэм, например, всегда совершенно забывал о себе.        — Я рада видеть тебя, Уилл, — тихо произнесла Блум. — Правда, не хотелось бы видеть тебя здесь.        Уилл опустил глаза. Меж ними повисло неловкое молчание. Внутри Грэма громко ухнуло одинокое отяжелевшее сердце.        — Как там Бастер? — неловко промолвил Уилл, обращаясь не то к Алане, не то к своему страху быть осужденным.        Она немного помолчала, а затем убрала руку с его запястья, случайно задев его обручальное кольцо. Грэм заметил, как пальцы женщины чуть вздрогнули и отпрянули от него в этот момент.        — Совсем не тоскует, — задумчиво протянула доктор Блум. — Подружился с компанией девочек-шпицев, явно хочет за ними приударить.        — Ох, Бастер тот еще ловелас, — Уилл осмелился на смешок.        Они переглянулась. Он заметил тонкое золотое кольцо на безымянном пальце старой подруги, но не стал задерживать на нем взгляд. Уилл лишь молча порадовался за нее.        Алана знала об его женитьбе, более того — она приезжала к ним в первые дни после росписи. Кажется, Блум была единственным человеком из прошлой жизни Уилла, с кем Джин довелось познакомиться. На двадцать восьмой день рождения Джин получила от Аланы пышный букет эустом с небольшой открыткой (конечно, подписанной рукой флориста — Блум продолжала жить в Куантико): «Для самой нежной и обаятельной». Цветы стояли еще две недели и успели встретить первый снегопад в Александрии. Уилл никогда еще не видел свою жену такой растроганной.        Видимо, Алана считала мысли Грэма — женщина сказала:        — На месте Джин я бы требовала еженедельную поставку цветов в период твоего отсутствия.        Уилл снова рассмеялся:        — Мы пока что обходимся ежевечерними звонками. — Ночными, ты хотел сказать?        — Да, с этим Бюро — только ночными.        Алана опустила взгляд. Ее лицо не стало расслабленным, наоборот — губы поджались, брови напряглись, и между ними проступило несколько морщин.        Он видел ее тем утром перед поездкой в Вашингтон, в реабилитационный центр для жертв сексуального насилия. Блум находилась в одном из кабинетов в кромешной тьме, затворив все окна блэк-аут шторами, и смотрела в монитор компьютера. Женщина изучала тот же видеоролик, что и Грэм с Кроуфордом пару недель назад. Дело о пропаже Эндрю Майлза оставалось открытым — не было ни тела, ни останков, ни доказательства смерти. Как и у многих других дел.        Блум теребит рукав своего жакета, оглядывается по сторонам — вокруг них все меньше людей. Сотрудники ФБР имеют привычку не задерживаться на обедах: едят быстро, мало говорят, сразу же возвращаются к делам. Возможно, поэтому в столовой так ярко горят лампы — агенты Бюро зачастую работают во тьме и не переносят долгий свет.        — Слышала, ты тоже занимаешься делом Джеки Роджерс, — снова произносит Алана, так тихо, что Уилл сперва не слышит. Вместо ответа он молча кивает — его губы будто бы слиплись. — Я разбирала ее файлы, смотрела на фотографии… а потом на фотографии других девушек, без вести пропавших или уже мертвых. И я подумала…        — Об Эбигейл, — закончил вместо нее Уилл.        Алана подняла глаза — в них застыли слезы. Удивительно, что после ночных смен ее глаза до сих пор не высохли, подумал Грэм.        — Я видела ее файлы на прошлой неделе в архиве, — продолжила женщина. — Пыталась спросить Джека, он лишь отмахнулся от меня, как будто совсем ее не помнит. Потом мне рассказали, что она в Массачусетсе, показали ее последние фото…        — Я знаю, Алана, — процедил Уилл, зажмурив веки.        На мгновение он вернулся в реабилитационный центр на юге Вашингтона, где бледное лицо Джеки Роджерс смешалось с тысячей ее старых снимков, портретами жертв, фотографиями многочисленных девочек, мертвых и живых, которых Уилл видел за свои почти сорок лет жизни. Он часто вспоминал одну, так сильно похожую на него самого, будто она была его дочерью. Эбигейл Хоббс, дочь миннесотского каннибала, чуть не ставшая его последней жертвой — Уилл убил ее отца и пытался заменить его, но тщетно. Потом он слег в больницу с энцефалитом, а она сбежала. Никто не знал, куда. Только Уилл знал.        Уилл знал, что она в маленьком вшивом городке в Массачусетсе, прямо на границе штата, там, где останавливаются дальнобойщики, нелегалы и другие сомнительные люди, потные, грязные, дурно пахнущие и питающие страсть к алкоголю и быстрому сексу. Уилл видел, как в одном из таких баров сидит с толпы таких мужиков, поддатых, с расстегнутыми ширинками, в окружении юных, разукрашенных девиц. Уилл лишь издалека наблюдал за тем, как та самая девочка, которую он лишил отца, садится на колени к одному из опьяневших гостей.        Грэм резко встает из-за стола, хватает поднос с остывшей порцией супа и так и не заваренным кофе и собирается в сторону зоны сбора грязной посуды. Алана обращает на него жалобный взгляд, спрятав покрасневший нос под сцепленными ладонями.        — Мне пора.               По возвращении в мотель Уилл долго смотрел в чужие окна напротив. Из его номера в четырехэтажном кирпичном домишке были видны новостройки на окраине Куантико, лес и посадочные полосы местного частного аэропорта. Он нередко просыпался посреди ночи от шумов прибывающих самолетов и, вперяясь остекленевшими глазами в потолок, представлял, как однажды воздушное судно потерпит крушение прямо в его временное жилье.        Около получаса назад, в почти полночь, Грэм созвонился с женой. Они разговаривали недолго. Джин еще не спала, но по ее голосу было слышно, что она одной ногой в дрему.        — Я читаю один готический роман современной писательницы о том, как девушка пыталась сбежать из-под отчего контроля и согласилась на первую же работу в другой стране, — сонно рассказывала девушка. — Думаю, концовка должны быть такая же, как в ходе твоих расследований.        Грэм устало усмехнулся, глядя в медный от виски стакан.        — Обещаю, Джин, — сказал он. — Когда я вернусь, мы уедем в Луизиану и будем жить на берегу моря в большом заброшенном доме.        — Поберегись своих обещаний, малыш, — вздохнула Джин. — Однажды ты мне уже обещал, что мы проведем отпуск только вдвоем, и мы оба слегли с ангиной на две недели.        Уилл смотрел в пустые окна новостроек, еще не оснащенные стеклом, и не видел в них никакого отражения — только черные, зияющие дыры. Он все вспоминал стопки дел, стоящие на столе Аланы, завалившие кабинет Джека; в его глазах стоял поглощенное флюоресцентом тело юноши, лишенное кожи и истекающее черной уродливой кровью. Грэм все раздумывал о том, чем они занимаются: Бюро занимается расследованием дел, не имеющих материальных доказательств, лишь призрачные, невесомые и неосязаемые намеки — и как же они должны их раскрыть? Как они должны найти Эндрю Майлза, чье тело расчленено на мерцающих экранах Бюро? Как они должны разоблачить людей, обманувших Джеки Роджерс с помощью слов, обещаний, иллюзии доказательства и откровенного вымысла? Как они должны обнаружить причину, почему Мария Брукс, поверившая в любовь на другом континенте, поверила и в то, что ей нужно уничтожить саму себя?        Уилл Грэм, как и любой гражданин Америки, соединен коллективной травмой с трагедией 11 сентября, хотя и не присутствовал в ней физическим образом. Она постоянно ему снится в последнее время. Уиллу снится, как он находится в одной из башен-близнецов и через стекла видит свою жену. Они смотрят друг на друга, находясь на расстоянии нескольких метров, каждый — в своем небоскребе. Они скованы гулким свистом стремительно летящих самолетов, которые вот-вот окажутся внутри зданий. Джин будто чувствует это, кто-то хватает ее за руку и бежит. Уилл не может оторвать от нее глаз, но не может и сдвинуться с места. Самолет летит прямо в его сторону.        Пятиэтажное жилое здание в Хомсе снова взрывается, но его осколки не соединяются вновь. Где-то внутри заточена Мария Брукс, ставшая одновременно и причиной бедствия, и ее причиной.        Джеки Роджерс около восьми месяцев находилась в сексуальном рабстве в одной из турецких квартир. Ее и еще восьмерых иностранных девушек держали в плену, уничтожив их документы, иммунитет, организм, достоинство и шансы на возвращение в прошлую жизнь.        Ежедневно Уилл проходил множество домов, многоэтажных и одноэтажных; он проходил жилые здания, офисные центры, рабочие помещения и парковки и не знал, что прячется за их стенами. Иногда он останавливался, глядя в окна, в зияющие черные дыры и представлял тихую, мирную жизнь, а иногда — ужасные сцены насилия.        Уилл с детства мечтал защитить весь мир от зла и насилия, но вскоре понял — это невозможно. Он ни за что не переубедит отца перестать выпивать и бить его, когда тому вздумается. Он ни за что не остановит девочку-подростка, потерявшую отца по его же вине, от отчаянного шага уйти в проституцию, ведь больше нигде ее не примут без малейшего осуждения за то, кто она есть. Он даже не сможет спасти свою жену, своего возможного ребенка, потому что это насилие и зло — внутри него самого.