Closer

      Не часто Белл ловил себя на том, что следует за Адлером из-за собственной автономии, чего-то помимо странного влечения, которое он испытывал — следовать, отчаянно цепляться за единственное, что у него осталось от самого себя. Он не знал, кто он такой.       Не за исключением их общего любимого цвета, их общего любимого аромата, схожих вкусов, желаний, переплетающихся почти слишком сильно.       Мужчина со шрамом просидел в баре весь вечер, Белл с прищуром наблюдал за тем, как его командир поглощал напиток за напитком, высматривая цель, которая никогда не появится. Неоновое освещение вывесок отражалось от очков Адлера, почти скрывая расплывчатые, затуманенные голубые глаза, сверкающие под ними с растущим отчаянием, либо для того, чтобы показать цель, либо чтобы отвлечь внимание от быстро приближающегося провала этой миссии. В конце концов, Рассел Адлер не потерпел неудачу. Рассел Адлер не мог потерпеть неудачу.       Жидкость обожгла горло успокаивающей болью, оседая в его пустом желудке. Он ни в коем случае не был легковесом, но у него был солидный счет, который он поцеловал бы в дуло пистолета, прежде чем заплатить.       Музыка стала громче, скрипучая, скрежещущая мелодия, которая поселилась глубоко в его груди среди болтовни, смеха смущенных девушек и воплей пьяных мужчин, грохота столов, глухого удара. Потом Адлер уставился на деревянные доски пола бара.       Кусочек жевательной резинки, давно высохший, вероятно, более старый, чем его шрам, лежал там среди других пятен и многочисленных вмятин. Его очки со звоном упали на пол, и на мгновение он перестал быть тем Расселом Адлером.       На мгновение все завладело им, грехи ползли по его спине, пожирая его целиком, пока мир, каким он его знал, вращался, запах дешевых духов и пива был слишком резким для него.       Он заставил себя подняться, поспешно нацепил очки обратно, испугавшись собственной тени, хвоста, от которого он не мог избавиться, единственного свободного конца, который он не мог просто выбросить в океан.       Он спотыкаясь вышел через боковую дверь, его приветствовал шум воды, свободно плюхающейся вниз, капающей и хлещущей по водосточным трубам, почти заглушая крики разъяренного бармена, пытающегося его догнать.       К счастью, уличные фонари были погашены. И Адлер знал как оставаться незамеченным, спотыкаясь на улицах , пока его верные ноги не понесли его вниз по улице, и как только шаги стали приближаться, ближе, ближе, он увидел это. Церковь. Дверь.       В лунном свете казалось, что она почти светится, но не жутковато. Бледная статуя Марии, баюкающей своего любимого ребенка в корзинке, едва освещена среди здания, а сама церковь имеет большое витражное окно на фасаде с изображением человека на кресте. Иисус. Рассел Адлер не любил церкви.       За дверями Церкви скрывались вещи, которые он не хотел видеть. Его собственная дверь, которую он сделал не только для Белла, чтобы он мог узнать советские секреты.       Нет, у Адлера была своя дверь. И она лежала перед ним.       Он попытался отвернуться, отвести взгляд, опьяненный разумом, принимая любое наказание, которое назначит ему бармен, поскольку в конечном счете это было бы лучше, чем то, что мог бы решить сам Бог.       Его ноги, какими они были у Иуды Искариота, отказали. Продал его за мешок серебра, пока они двигались, несмотря на мольбу, которую он шептал себе под нос. Невнятные «нет» , которые слишком походили на молитву Богу, в которого он не хотел верить.       Трава издавала ленивые звуки шлепанья под его ногами, мокрая грязь слишком легко оседала под его весом. Мария смотрела, Дева, Святая. Она судила. Взвесила его.       Он уже знал, что его сердце всегда будет тяжелее перышка.       Нависающее здание давило на него, когда он протянул руку, обхватил холодный металл и повернул, открывая его.       Стояла гробовая тишина, когда он закрыл дверь со стонущим скрипом и щелчком, как будто даже дождь знал, что нельзя нарушать этот момент. Любимая звезда Америки, падающая с небес. Скорее, он пытался вернуться к своему восхождению, к своей Вавилонской башне, построенной из тел, созданных его карьерой, из бесчисленных моргов, которые он, без сомнения, содержал в одиночку.       Там были старые ряды скамеек, аккуратно расставленные, несмотря на хаос, казалось бы, заброшенном здании вокруг них. Упорядочный.       Впереди его ждал алтарь, с которого свободно свисали четки с крестом на конце. Поднос с наверняка заплесневелым хлебом и несвежим, плоским вином.       Вдоль стен висели исповедальни. Хотя он пришел сюда не за этим, не сегодня вечером.       Не так, как лунный свет, проникающий сквозь витражи, отбрасывая на землю красные и едва уловимые оттенки синего. К этому времени у него уже начала отключаться большая часть когнитивных функций, руки потянулись, чтобы удержать равновесие, используя окружающую обстановку, но потерпели неудачу, когда он споткнулся о собственные ноги и ударился лицом об угол скамьи.       На углу осталась кровь, и из носа у него текла кровь. Запятнав святую землю, на которую он вторгся.       Его ноги больше не слушались, поэтому он вынужден был ползти, прокладывая себе путь к алтарю, используя сорняки, выросшие в земле между плитками и скамьями, чтобы еще больше опереться на них.       Наконец, он добрался до нее, отчаянно хватаясь руками за углы, невнятно бормоча несусветную чушь, в то время как теплые слезы катились по его щекам, слезы сожаления, он не был уверен. Тарелки на алтаре с грохотом упали на землю, разбившись на миллион кусочков, вино пролилось, а хлеб испачкался.       Его пальцы сомкнулись вокруг четок, костяшки пальцев побелели, когда он потерся мозолями о каждую бусинку, ожерелье оставило вмятину в его ладонях.       Он давно забыл эту молитву. « Господи, прости меня, »       Его хриплый, сдавленный голос затих, разум выдал себя или, возможно, даровал себе пощаду, когда он потянулся за пистолет который, как он знал, лежал у него в заднем кармане.       Он не знал, хотел ли он прощения или нет. Он заслуживал страданий, это он точно знал.       Пальцы нащупали пистолет, потянули его, взвели курок после нескольких неудачных попыток.       Крест из четок был поднесен к его губам, последний поцелуй на прощание с Богом, умершим для него как его кумир, а затем палец Рассела Адлера скользнул по спусковому крючку и собрался нажать на него.       Звук удара хлыстом и что-то быстро движущееся зафиксировались в его притупленных чувствах, в ушах было такое ощущение, будто их набили ватными шариками.       Цвета медленно расплывались, когда бусины четок обернулись вокруг его шеи, резкое движение заставило его издать сдавленный вздох, пистолет был выбит из его руки подозрительно знакомой зеленой перчаткой. «Ты не заслуживаешь этого так просто,»       Чей-то голос прошептал ему на ухо.       Его руки вяло потянулись к четкам, но потерпели неудачу, поскольку они сдавили сонные артерии. грудная клетка отчаянно вздымалась в попытке набрать воздуха.       Четки ослабли всего на мгновение, достаточное для того, чтобы он успел ахнуть, прежде чем их снова дернули назад.       Оглянувшись назад с тем небольшим контролем над двигателем, который у него остался, Адлер не увидел никого, кроме..       Белл не думал, что найдет Адлера в Церкви, погрязшего в жалости к себе, оскверняющего это место так же, как он запятнал его. Выбросил его, как будто он ничего не стоил.       Он проскользнул внутрь, сидел в исповеди, шептал молитвы, закрыв глаза, слушая почти беззвучные рыдания Адлера. И щелчок разряженного пистолета, конечно, Белл вынул патроны до того, как Адлер ушел, и убедился, что он все еще пуст, когда подсыпал какой-то особый порошок в четвертую банку пива этого ебанного человека.       Это было почти иронично. Рассел Адлер, преклонивший колени перед алтарем, разыгрывающий какой-то последний отчаянный акт перформанса, персональное издевательство над Богом Белла, плевок в лицо.       Он позволил бы этому человеку думать, что у него есть выход. Оо, он бы повеселился с этим. Адлер слабый и находящийся в его власти, жалкий, на самом деле, полностью зависящий от любого, кто с ним столкнется. Это была приятная смена ролей.       Ему доставило особое удовольствие наблюдать за выражением лица Адлера, когда тот понял, что ему легко не отделаться. Карточки "бесплатно выйти из тюрьмы" не было. Слушая, как он задыхается, когда у него заканчивается кислород, только для того, чтобы получить шанс на надежду, крупицу шанса, и только для того, чтобы его снова отняли.       Конечно, это было не так приятно, как если бы ему воткнули шприц в глаз, но он будет судить о том, как ему отплатить. Вот только он не был бы судьей.       Белл был здесь не для того, чтобы судить Адлера, нет, он был здесь, чтобы отплатить этому человеку и отправить его к настоящему судье.       Но кто сказал, что Адлер не мог пострадать, прежде чем отправиться гнить в ад? « Белл -, »       Он ахнул, и Белл дернулся вперед сильнее, наблюдая за происходящим с небольшой усмешкой под маской.       Ох, если бы Адлер захотел плюнуть в лицо его Богу, Белл с такой же легкостью мог бы плюнуть в лицо всему, во что Адлер верил.       Он толкнул мужчину вверх, грубо схватив его сзади за рубашку и прижав грудью к алтарю, крепко сжимая четки, чтобы тот не потерял сознание слишком быстро.       Нет, Белл хотел, чтобы Адлер почувствовал это. Он протянул руку, расстегивая застежку на поясе, грубо стянул боксеры Адлера вниз, вытащив наполовину твердый член, не обращая внимания на то, что мужчина извивался, пытаясь вырваться. Гнев наполнил его глаза, когда эмоция, отличная от жалости к себе, казалось, одолела его. Белл наклонился вперед, приподняв маску, чтобы нижняя ткань легла ему на нос, и схватил зубами конец четок, откинувшись назад, чтобы также запрокинуть голову Адлера. Спина пожилого мужчины сильно выгнулась из за этого движения. « Убирайся нахер.. -, »       Он пробормотал что-то невнятное, граничащее с паникой, когда Белл начал резко дрочить, крепко сжимая, именно так, как он знал, уроду это нравилось.       Они оба знали, что это было не то удовольствие, которое он ненавидел. Рассел Адлер ненавидел, когда он не контролировал. Еще больше он ненавидел, когда он не контролировал естественные реакции собственного тела. Его тело демонстрировало каждую его мысль и желание. « Что случилось, Расс? Это естественно. Нормально. »       Он насмешливо зашипел между бусинками, почти маниакальная ухмылка окрасила его лицо, когда он задвигал рукой быстрее. Бедра Адлера дернулись, когда он издал сдавленный всхлип, его решимость, наконец, пошатнулась, когда он почти закричал. Белл отодвинул четки еще дальше, жадно наблюдая и слушая, как Адлер задыхается на алтаре, стоя на коленях, слабый и совершенно бессильный. Уязвимый.       Он наблюдал, как грудь Адлера поднялась в последний раз, прежде чем глаза мужчины начали остекленевать, тело полностью обмякло, когда его член дернулся и кончил в руку Белла, глаз Рассела дернулся в последний раз, прежде чем полностью застыть.       Рука Белла лишь на мгновение оторвалась от Адлера, стягивая с него штаны, вытаскивая свой член и вонзаясь в мужчину с жестокостью, которую он никогда раньше не имел чести открыто демонстрировать. Он хотел воспользоваться телом, по крайней мере, пока оно еще теплое. Несколько быстрых толчков вперед, сведенные судорогой мышцы трупа под ним, и он излил остатки тепла на то, что было Адлером, вытаскивая и приводя в порядок свою собственную одежду. Лунный свет пролился в часовню, красный, как кровавая вода, когда он лег на алтарь и тело Адлера.       Сняв четки с шеи Адлера и осторожно положив их ему на голову, Белл посмотрел вниз, на пол, где валялись разбитая тарелка и блюдо с вином и хлебом. Вынул из кармана свой охотничий нож и вспорол обнажившуюся кожу на теле Адлера.       Вспоров его так же, как если бы что сделали с Беллом, когда он был привязан к стулу и так накачан наркотиками, что не мог отличить правое от левого.       С поразительной деликатностью он вырезал особый кусочек мяса, красного, теплого, с которого капало под его перепачканными пальцами, когда он положил одну руку на крест и поднес мякоть ко рту.       Он разомкнул губы и пробормотал, закрыв глаза и низко склонив голову. « Тело Христово —,»       А затем « Аминь. »       Он положил кусок его тела в рот.