Третий огонь

Она хотела быть следующей королевой. У неё неплохо получалось в постели с королём, поэтому она сама для себя решила, что её дела настолько хороши, что она может выйти за короля замуж. Стоит только освободить вакантное место, как говорится… Она подговорила мажордома. Переспала с ним и предложила очень щедрую компенсацию, когда станет королевой. Мажордом не помогал ей убить королеву Великобритании. Не заметал никакие её следы и никоим образом не содействовал преступлению своими руками. Но он пропустил её в башню. В целом, Винсент не считал, что это грех. Королевский двор привык к тому, что корона меняется относительно часто. Всем верным не будешь, потому что запутаешься, кому надо быть верным… Но Его и Её Величества Джордж и Кэролайн правили долго. И правили совместно. Винсент чувствовал себя так, будто всю жизнь служил той одной женщине. — В любом случае… — поставив бокал с элем на стол. — Я никогда не убивал женщин… Не убивал, потому что женщины не служили в британской армии. И вообще это нигде не было разрешено. Бывали случаи на его памяти, что несколько раз во Франции были обнаружены женщины, переодетые мужчинами, которые пришли служить солдатами. Но официально — нет. А тут… Миниатюрная, худенькая, невысокая и, в целом, весьма и весьма симпатичная девушка, которую Винсенту нужно убить. — Может передумаешь? — подсаживаясь рядом. Винсент не видел того, кто это сделал из-за густой чёрной пряди собственных волос, что висела вдоль лица. Но хорошо знал по голосу. — Нет. — Ты какой день уже мучишься, однако ничего не делаешь. — Я думаю, а не мучусь. Она живёт в башне короля Джорджа. — Поэтому ты её не знаешь? — Да. Я… в принципе не знаю его любовниц поимённо и в лицо. Винсента от этого выкручивало. Он сознательно выбирал не располагать подобной информацией. Это была слишком непонятная любовь для него. — Но что ты тогда будешь делать?.. — Не надо. Каэль хотел как-то обратиться к нему в конце. Лично. И Винсент это понял по интонации. Услышал. Обрубил. — Ты злишься? — Нет. Я не понимаю. — Значит, ты пытаешься себя заставить понять? — Ни в коем случае. Я не хочу даже близко становиться к этому происшествию, ничего уже не говоря о том, чтобы понять его. Их жизнь должна остаться их жизнью и не касаться меня. — Но ты разочарован. Винсент повернул к нему голову, накрыл ладонью его руку и пальцы мягко закрылись, ощутимо сжимая. — Ты такая душка, Каэль. — Просто ты мне нравишься. Тебе как-то, а я не хочу оставаться в стороне и делать вид, что я тут ни при чём. Если тебе как-то, то давай вместе в этом поваримся, пока тебе не станет лучше или пока ты не решишь свой внутренний конфликт. — Ты слишком много отдаёшь. — Это плохо? — Я не могу столько брать. — Что это значит? — Ты очень искренен, я вижу. Ты стараешься и выкладываешься. Но я не могу дать тебе столько же, сколько ты мне. Более того, я даже не могу столько принять. Каэль смотрел на него как-то неоднозначно. Исходя из этого взгляда, Винсент понял, что суть его слов осталась для Каэля загадкой. — Вот ты даёшь мне двадцать конфеток. — Ну. — Вкусных, в красивой упаковке, свежих. Только-только приготовленных. Идеальные конфетки. — Так. — А я могу съесть только три. Не потому, что они не вкусные, а потому что больше в меня не влезет. Не поместится. Я не могу принять больше, чем я могу принять, понимаешь? — Да. — То же самое с твоими чувствами ко мне. Ты даёшь мне очень много всего. Количество и разнообразие присутствуют. Но я не могу столько принять. Не потому, что ты не нравишься мне или я не хочу, а потому, что я не могу. — Ты хочешь, чтобы я увеличил дистанцию? Или каким-то образом стал равнодушнее? — Я хочу, чтобы ты не распылялся на того, кто этого не может оценить должным образом. Я не могу. Я не способен. Я не могу ничего, кроме как приходить и раздевать тебя. Даже разговаривать с тобой мне сложно. — Только со мной? — Нет. Не только. Мне в принципе тяжело открыть рот и чем-то поделиться. — Но ты делился со мной. — Да. Потому что считал, что обязан. Не из чувства, что я хочу рассказать. А из долга. Это усложняет мне жизнь ещё больше. Каэль посмотрел в его серые глаза. Там был штиль. Винсент выглядел и звучал очень спокойно. От него только пахло дымом от табака и элем. — Такое ощущение, что ты хочешь прекратить то, что между нами. — Да нет же… Боже мой, какой ужас… Винсент вздохнул и убрал ладонь с его руки. Невольно задумался о том, что разговаривать с Люцианом намного легче. Он понимает всё. Буквально всё и с полуслова… Почему с остальными так тяжело?.. — Эй. Каэль взял его за предплечье, придвинулся поближе и обнял за плечи, прижимая к себе. — Я не буду давить, ладно? — Ты не давишь. Ты просто ни черта не понял из того, что я тебе сказал. — Я понял. Меня слишком много. Ты не можешь столько меня переварить. Значит, будем видеться реже. — Страдаешь из-за этого? — Немного. Ты действительно мне очень нравишься, Вин. Сент. Каэль потянулся, чтобы поцеловать его в щеку, но Винсент и этого не позволил. Увёл голову в сторону. — Меня настолько много?.. — неприятно удивляясь. — Нет, — выдох. — Прости. Я, скорее, рефлекторно это сделал. Он обнял Каэля за талию, вместе со скамьёй отодвинулся чуть назад от стола и без труда усадил мужчину к себе на бёдра. Лицом к лицу. Гладил по спине, коснулся кончиком носа встречного и прикрыл глаза. — Прости. Попробуй ещё раз, если я не испортил тебе настроение окончательно. — Не испортил, — чуть улыбаясь. — Тогда я весь твой, — едва слышно. Прозвучало очень интимно. — Ты обманываешь меня, Винсент Ваэль. — О да, я тот ещё обманщик. Великий. Каэль придвинулся к нему теснее, обеими ладонями обхватил его затылок и шею, и гладил, нашёптывая почти в губы. — В губы тебя целовать по-прежнему нельзя. Тепло дыхания Каэля как раз толстым слоем ложилось на уста Винсента. Их лбы соприкасались. Оба сидели с закрытыми глазами. Оба говорили почти шёпотом. Интимность момента существовала. В нём было всё необходимое, для удачной попытки поговорить. — Нельзя. Но не поцеловать в губы. — Тогда, куда бы ты хотел, чтобы я тебя поцеловал? Винсент отклонил голову назад и увёл её чуть в сторону, открывая шею и плечо. — Попробуй здесь. — Ты чувствительный в этой области. — Не только в этой. — Хочешь, сегодня возьму тебя я? Тогда ты узнаешь о чувствительности своего тела много нового. — В другой раз. Я пока не в настроении кому-то давать. — Не кому-то. Мне. — Прости, детка. Я не хочу. — А меня хочешь? Меня ты согласен взять? — Да. — Тогда бери. — Ну не здесь же. Это уже совсем перебор. — Не здесь, — чуть улыбаясь. — Я буду ждать тебя дома. — У меня? — У нас. Блядь… Ну вот опять… — Додумай свои тяжёлые мысли и прими решение, Вин. Сент. Я дам тебе время и пространство. А потом приходи ко мне. Каэль поцеловал в его в шею, как и было предложено ранее. Поцелуй оказался не таким, каким ожидал Винсент. Не жадным, не требовательным, не яростным. Каэль не впился в кожу, не оставил следа — напротив, коснулся её медленно, почти нерешительно. Тепло его губ легло в самое основание шеи, туда, где кожа особенно тонка, где сразу отзываются все нервы. Лёгкое давление, почти невесомое прикосновение. И следом — едва ощутимый выдох. Будто он не целовал, а благодарил. Винсент чуть прикрыл глаза, позволив себе одну секунду ничего не чувствовать, кроме этого мягкого тепла на коже. И в это мгновение ему показалось, что где-то внутри него откликнулся тот самый оголённый нерв, который он привык прятать под табаком, элем и хмурым равнодушием. Но миг прошёл. Каэль медленно отстранился, ещё раз скользнув ладонью по его затылку, и встал на колени. — Дома, — повторил он тихо. — У нас. Он улыбнулся, коротко и как будто с грустью, а потом поднялся на ноги, развернулся и ушёл, оставив за собой лёгкий запах дорогих травяных духов. Винсент остался сидеть на скамье. Куртка чуть сползла с плеча, волосы упали на глаза, и в этой тени он позволил себе то, чего не сделал бы при Каэле: вздохнул слишком глубоко и долго, будто выдыхал вместе с воздухом весь груз, что висел на груди. Ему было тяжело. Он знал, что Каэль искренен. Знал, что тот старается. Знал, что в этом старании нет ни фальши, ни расчёта. Но — не мог принять. Совсем не мог. Как и сказал: три конфеты вместо двадцати. И сейчас эти три уже лежали у него в ладонях, и он не знал, что делать уже и с ними. Лучше бы Каэль не старался вовсе и это всё выглядело так же, как он и говорил. Сегодня один — завтра другой. Так было бы проще. Проблема тогда существовала бы только для Винсента, потому что он не привык так. Он не может менять партнёров каждый день. Это дикость. Для него лично. Однако для Каэля так было бы лучше. Винсент боялся допускать мысль, что тот влюбился в него. Хотя уже знал, что это так и есть. Лишь не признавался в этом самому себе. Жил так, будто не замечает его влюблённости к себе. — Я не могу столько принять. Я же честно, блядь, сказал! — не громко. Просто злобно. Что-то внутри словно сопротивлялось. «Возьми, это твоё. Неужели так сложно?» — шептал один голос. «Не бери. Ты не сможешь отплатить тем же. И обидишь сильнее» — отвечал другой. А третий, самый тихий, самый коварный, шептал, что всё это не имеет значения. Что любая привязанность обречена. Тем более тут. Что всё, к чему он протягивал руки, всегда исчезало. Даже то, к чему он нехотя тянул эти самые руки… И лучше не тянуться вовсе. Винсент провёл пальцами по месту, где не так давно были губы Каэля. Тепло ещё оставалось, и от этого становилось хуже. Слишком личное прикосновение. Слишком открытое. Слишком много смысла для того, кто сам всё время живёт в полутоне, в дымке недомолвок и утаённых чувств. Он снова подумал о Люциа́не. Почему с ним было проще? Почему тот понимал его молчание так, будто оно громче любых слов? Почему рядом с древним демоном не нужно было объяснять, оправдываться, сравнивать? Люциан не требовал. Никогда. Он просто смотрел. И этого взгляда было достаточно, чтобы почувствовать: тебя видят целиком. Каэль же хотел. Хотел услышать, хотел коснуться, хотел знать. И это желание — тёплое, искреннее, красивое — всё равно давило. Как мешок зерна, который добрый сосед закинул тебе на плечи, уверенный, что ты справишься. А ты не справляешься. Но и сбросить его неловко. — У нас, — тихо повторил Винсент чужие слова, пробуя их на вкус. Они звучали чуждо. «У нас» — это не про него. Никогда не было про него. Он слишком привык быть «сам». Взял бокал со стола, сделал глоток, потом второй. Вкус эля перебивал привкус чужих губ на коже. Но не перебил. Мысль всё равно осталась: Каэль будет ждать. А он — снова не знает, чего хочет сам. — Это всё херня. Главное, что Его Величество не знал о том, что задумала одна из его любовниц. Люциан сказал мне, что это был её план. Лично её. Его Величество не подозревал, что эта девка хочет убить королеву Кэролайн. И до сих пор не знает, что это сделала она. Винсент поднял бокал с элем и сделал несколько больших глотков, после чего с характерным звуком поставил его на место. — И она не знала, что титул королевы Англии ей не достанется со смертью королевы Кэролайн. То есть убила она её напрасно. А Его Величество действительно не собирается жениться повторно. У меня нет в этом сомнений. Так, по его мнению, выражается его глубокая скорбь и любовь. Вздох. — Их отношения это просто помойка. Я не понимаю такой любви… «Ты никакой любви не понимаешь». — Ой, блядь. Закрой рот. «Какая любовь у тебя в жизни была, кроме любви к собственному члену?» — Да действительно. Кому это он?.. Хороший вопрос. — Ладно. Ей я жизнь не оставлю так или иначе. Вопрос стоял лишь в том, должен ли я убить своего короля. Получается, что не должен. А вот девке осталось недолго. Винсент поднялся на ноги. В мире людей скоро наступает ночь. Теперь он знает кого искать и где. Её жизнь оборвётся этой ночью. Руками Винсента. — Чувствую, Каэль меня не дождётся… У него нет причин полагать, что слова Люциана не правдивы. Он об этом даже не думал. Ни одной мысли подобного рода в его голове не проскользнуло. Однако Винсент всё равно был намерен совершить это убийство с предварительным допросом. То, что сказал ему Люциан — она должна проговорить Винсенту вслух. Не потому, что он сомневается, а потому, что он хочет посмотреть в её глаза, когда она будет вещать. А говорить он её заставит. Так или иначе. Вряд ли эта мелкая дрянь хоть что-то знает о боли. Винсент познакомит их лично. А вопрос касательно того, что ни одна живая душа не должна видеть демона своими глазами решается сам собой. Наказание за эту оплошность — смерть того, кто увидит Винсента. Девке и так, и так не жить. Либо он её допросит и убьёт своими руками, либо допросит и уйдёт. Тогда за ней явится Люциан. Второе, вероятно, страшнее. Винсент хотел бы посмотреть на это со стороны. Однако склонялся ко мнению, что Люциан уже достаточно сделал для него просто так. Заставлять его идти в мир людей, чтобы прихлопнуть одну мышь — это верх невоспитанности. В отличие от Кассиана, Люциан вызывал у Винсента тонну уважения к себе. Его он не подставит на ровном месте из-за собственной прихоти. — Выступаю. Больше не размышлял. Просто пошёл делать то, что считал необходимым и правильным. За пролитую кровь должна пролиться кровь. А вернулся через четыре дня. Когда Каэль его увидел вновь, был одновременно и счастлив, и напуган. Потому что думал что-то нехорошее. Думал, что с Винсентом что-то случилось. Хоть он и вернулся в мир демонов, но был как будто не тем собой, которым был прежде. Это уже ничего не говоря о засохшей крови в волосах, на лице, под ногтями. Об одежде лучше не упоминать вовсе. Просто сжечь. — Чья это кровь? — застывая на полушаге. — Не моя. Каэль отошёл от стола, потому что видел, что Винсент идёт прямо на него. Конечно, можно было предположить, что Винсент идёт к нему, но Каэль знал его не первый день. Этот мужчина шёл за стол. Курить. Курить, курить, курить и ещё раз курить. И только после четвёртой он может вспомнить, что Каэль тоже тут есть. Так и случилось. Офицер отошёл — Винсент сел за стол. Портсигар. Огниво. Затяжка. Клуб белого дыма. Качал ногой и нервно постукивал пальцами по столешнице. Спрашивать у него что-то — себе же дороже. Лучше его не трогать. — Увидимся позже, Винсент. — Не Вин. Сент? — Ну… Каэль не знал, что ответить на это. — Я просто подумал, чт… — Ты был тут всё время? — Да. Стоял за его спиной, смотрел в чёрный затылок, а Винсент к нему не поворачивался. Зачем-то остановил поговорить, но при этом даже не смотрит. — Четыре дня? — Уходил, когда занимался вопросами легиона. Когда был свободен возвращался сюда. — Ты у себя дома вообще бываешь? Каэль выдохнул. — Так, ладно. Я понял. Я уже ухожу. Не надо срываться на мне только, хорошо? Вот теперь Винсент повернул голову. Каэль не ожидал, но лицо этого мужчины совсем не выглядело враждебно. А после последнего заявления, на нём и вовсе было выщерблено удивление. — С чего ты взял? — Ты спокоен? — Я практически всегда спокоен. — Практически. — Практически. Тебе не повезло попасть на самый нервный кусок моей жизни. — Я согласен на любой твой кусок, лишь бы он был твой. — Так зачем ты находился здесь четыре дня? — дым выдохнули в потолок. — Я переживал о тебе. Ждал. Думал, что первым делом ты придёшь домой. Помыться. — Я мог пойти в трактир. — Не мог. Не тогда, когда ты четыре дня не мылся. — Аргумент, — согласно покачивая головой. Первый окурок потушен. Портсигар, огниво, затяжка, дым. — Вторая пошла… — бесшумно. Винсент всё ещё качал ногой. Выглядел крайне раздражённым, но не ощущался таковым. — Что с тобой? Ты… нервничаешь? — Нет. С чего мне нервничать? — Тогда что с тобой происходит? — Не думал, что она окажется таким крепким орешком. Она сдалась только на четвёртый день. — Женщины сильнее, чем ты думаешь. Сильнее мужчин. — Никогда бы не подумал, что за свою жизнь, мне хотя бы раз придётся так долго издеваться над женщиной, чтобы она сказала правду. — Ты такой подорванный, потому что пытал женщину? — Всё бывает в первый раз. — А ты уверен, что она именно сказала правду, а не получилось так, что она сказала то, что ты хотел, чтобы ты просто перестал её пытать? — Уверен. — Откуда ты знаешь? — Она не знала, что сказал мне Люциан. Это знал только я. — Их истории совпали? — Целиком. — Значит, это она убила твою королеву. — Она. — И зачем? — Чтобы стать новой королевой. — Не срослось, я так понимаю. Окурок с усилием приземлился в пепельницу. Третья пошла. Ещё одна, и Винсент вспомнит, что тут есть ещё кто-то, кроме него и табака. Каэль не собирался ждать этого момента, потому что Винсент всё равно не в духе. — Я пойду. — Иди. — Увидимся. — Мгм. Каэль забрал с тумбы свою верхнюю одежду, обулся и уже направлялся к двери. — Каэль. — М? — одной ногой переступая порог распахнутой двери. — Я завтра вернусь в легион. Скорее всего меня поставят в дозор. — И что? — Увидимся после? На губах Каэля ожила лёгкая улыбка. Он выдохнул моральное удовольствие, которое получил от вопроса. — Да. Я зайду за тобой. — Тогда до завтра. — До завтра. Вин. Сент. Камер-юнкер кивнул ему, и дверь за Каэлем закрылась. Пища для размышлений была и её было много. Во-первых, оставался открытым вопрос с Люцианом. Винсент никак не мог окончательно уложить его в голове. Древний демон сделал слишком многое. Слишком просто, слишком естественно — как будто для него это не стоило ничего. И это «ничего» резало слух. Потому что для Винсента это было всё. Он прекрасно помнил эти месяцы, будто это было вчера. Как отчаянно он рвал себе душу, чтобы отомстить. Помнил, как бессонные ночи ломали разум, как память о Кэролайн Энсбек жгла тело, словно калёное железо. Каждый раз, когда он видел во сне её глаза, её губы, её голос, он просыпался с какой-то ненавистью к себе, что и в день казни. Не из-за секса. Его травма не так глубока на этой почве. Из-за того, что не смог её защитить. А потом пришёл Люциан — и всё, что было для Винсента стеной из камня, оказалось дверью. Дверью, которую древний демон распахнул простым жестом. — Плевать, что я нашёл её не сам. Главное, что убил своими руками. Результат есть. Конец поставлен. Месть свершилась. Я свободен. И только Кассиан — маленький ублюдок, что являлся гордостью крови Орвиль — оставался как заноза в заднице. Но и тут Люциан сказал ясно: «Кассиан — не твоя забота». И Цин Янь сказал то же самое. Когда одно и то же повторяют такие разные существа — это значит, что Винсенту действительно не угрожает его общество. Напалм четвёртой загорелся от огонька. Выдох клуба белого дыма. Во-вторых, возникала дилемма. Как донести изменения в своих решениях до самого Люциана? Теперь он ясно понимал: служить под его началом не только не тягостно, но и почётно. Более того — правильно. Даже приятно. Сам факт, что он может быть под рукой у такого существа, приносил странное облегчение. Служба королю Джорджу и королеве Кэролайн была обязанностью. Служба Люциану — казалась смыслом. Но как сказать это? Винсент не верил, что лорд-правитель обратит внимание на столь мелочную деталь, как перемена мнения одного из солдат. Для Люциана двадцать две тысячи лет жизни — это бесконечность. На фоне этой бесконечности его «да» или «нет» казались пылинкой. И всё же — хотелось сказать. Хотелось отблагодарить. Винсент никогда бы не подумал, что демон, тем более древний, может быть снисходительным. Что в нём найдётся не только сила, не только жестокость, не только холодное владычество, но и… великодушие. И не требующее платы. Винсент умел читать людей. Это была его профессия. Умел различать в голосах дрожь страха, а в лицах — искры лжи. Он бы заметил, если бы в голосе Люциана была фальшь. Но её не было. Он говорил просто и прямо, и это прямое слово имело вес сильнее тысячи клятв. «Я слишком стар, чтобы быть злым, дитя. Это утомительно». Эти слова всё ещё звучали в голове. И чем дольше Винсент их перебирал, тем острее понимал — Люциан не шутил и не украшал речь. Он говорил то, что было. Таков он и есть. И вот тут-то и появлялся новый страх. Потому что в Винсенте жила привычка искать подвох. Где мягкость — там скрытая угроза. Где улыбка — там яд под языком. Где доброта — там хитрый расчёт. Так учили его годы службы. Так воспитали его улицы Лондона и дворцовые интриги. Но что, если тут всё иначе? Что, если Люциан не играет? Что, если его снисхождение — настоящее? — А что я дам ему взамен? — эта мысль въедалась, как ржавчина. Винсент привык к контракту. Даже в любви, даже в дружбе — всегда должен быть баланс. А здесь… баланс рушился. Люциан дал ему то, что казалось невозможным. А Винсент не имел ничего, что мог бы предложить в ответ. Разве что верность. Разве что жизнь. Но разве это не мелочь для того, кто живёт двадцать две тысячи лет? В памяти всплыл момент, когда он впервые увидел Люциана. Высокая фигура, белая кожа, длинные волосы, тяжёлые одеяния, сияющие как сама ночь. Рога, уходящие вверх в изящных изгибах. Красные глаза, что смотрят так, будто видят насквозь. И никакой жестокости в этом взгляде. Только спокойствие. Такая тишина, что становилось не по себе. И при этом — сила. Колоссальная. Неуловимая. Та, что ощущается не кожей и не глазами, а нутром. Как гром, который ещё не ударил, но воздух уже дрожит от его приближения. — Вот он — господин, которому служат миллионы. Так он тогда подумал. Но не признался себе. А теперь признавался. Поздно. Но признавался. Он поднёс пальцы к губам, задумчиво дотрагиваясь до них, и замер. Мысль вернулась к Кассиану. Вот уж кому он не готов был служить никогда. В нём было что-то отталкивающее, раздражающее. Не только потому, что он был «ублюдком» не только потому, что он смотрит так, будто только и ждёт, как кому-то пустят кровь. И не потому, что в нём и в Люциане течёт одна и та же кровь династии Орвиль. Последнее вообще странно, потому что Люциан и Кассиан как небо и земля. Не понятно, как случилось так, что кровь Люциана текла в его венах. И дело даже не в этом. Не столько в этом. Дело было глубже. Винсент ощущал в нём несформированную, но опасную власть. Как у щенка, который уже кусает слишком сильно. В нём было будущее, и это будущее Винсенту претило. — Я не подчинюсь ему. Никогда. Он убьёт меня, если такова будет его воля, но он меня не согнёт. И это «никогда» звучало в голове особенно жёстко. Словно присяга самому себе. Но с Люцианом было иначе. Здесь «никогда» не имело смысла. Здесь было одно слово: «да». Да, он будет рядом. Да, он примет приказ. Да, он готов идти следом. Вопрос был лишь в том, нужно ли это самому Люциану? Он вряд ли ждёт благодарности. Вряд ли ждёт слов. Может быть, даже забудет о нём завтра, как о тысячах других лиц, мелькавших за века. — Двадцать две тысячи лет… Это, блядь, сколько вообще на самом деле?.. И всё же… Винсент хотел сказать. Хотел, чтобы хоть в какой-то мере его признание осталось в памяти древнего демона. Чтобы, может быть, в какой-то момент через сотни лет он вспомнил о том смертном, что стал его солдатом. Странное чувство — хотеть остаться в памяти того, кто переживёт все твои воспоминания. Винсент потушил окурок и провёл ладонью по лицу. Слишком много мыслей. Слишком мало ответов. Он знал только одно: когда увидит Люциана снова, не будет молчать. Скажет. Пусть просто, пусть без красивых слов, но скажет. И если услышат — хорошо. А если нет — он хотя бы освободит сердце от этого камня. Тишина вокруг была плотной, почти осязаемой. В ней ясно звенела одна мысль: — Я готов служить ему. Но только ему. И впервые за долгое время это решение не казалось тяжёлым. Наоборот. Оно приносило покой. Единственное что — рваться к нему домой Винсент не будет. Он просто начнёт служить в легионе. И не так, как было в первые девяносто дней. Не для галочки. А так, как он служил капитаном лейб-гвардии Её Высочества. На результат. — Это и будет моя благодарность ему. Винсент поднялся на ноги и прошёл в конец комнаты. Там, за условной кухней, было только небольшое помещение с ванной. Туда-то и было критически нужно. «Я слишком стар, чтобы быть злым, дитя». Винсент прыснул. Ну не давало ему это покоя и всё. Не давало. Эта фраза постоянно возвращалась к нему в голову. Почему? Потому что зачем-то древнейшему из демонов, тому, кто старше гор и рек, кто видел падение империй и рождение цивилизаций, за каким-то хером понадобилось заботиться о его проблемах. — Да, формально — это не стоило Люциану ничего, — заходя в ванную комнату. Неспеша раздевался, гоняя мысли по кругу. Одним движением руки, взглядом, мыслью он делал то, что другим требовало бы месяцев и жертв. Но ведь сделал же. Потратил время, силы, внимание. А это значило куда больше, чем тысячи исполненных приказов. Винсенту стало не по себе от того, как много это для него значит. Он привык, что никто не даёт ничего просто так. Ни в человеческом мире, ни в демоническом. Всегда есть цена. Всегда. Иногда она видна сразу, иногда приходит позже, но она есть. А здесь — пустота. Люциан ничего не попросил, ни на что не намекнул, ничего не взял. Просто оставил выбор за ним. Это ломало привычную систему координат. Винсент залез в ванную, включил воду, откинулся на холодный мрамор, и в который раз перебирал каждую деталь их последнего разговора. Пепельница уже не дымилась на столе, свечи почти догорели, а он всё не мог найти логики. «Я слишком стар, чтобы быть злым, дитя». И снова… Это уже становилось смешным, если честно. — Похоже на манию. Но он знал, почему оно ему так врезалось в память. Потому что слова лёгкие. Простые. Без вычурности, без скрытого подтекста, который Винсент привык искать в каждом демоническом слове. И при этом они звучали как аксиома. Нечто, что не требует доказательств. Впервые за многие годы он поймал себя на том, что верит. Не анализирует, не ищет обман, а просто верит. Это было страшно. Потому что вера — это зависимость. А зависимость — слабость. И всё же Винсент уже не мог сделать вид, что ничего не произошло. Не мог вернуть себе прежнюю холодность. Люциан Орвиль пробил брешь в его тщательно возведённой броне — и, что ужаснее всего, сделал это без усилий. Он даже не пытался. — Он удивил меня, да. Приятно удивил, что вдвойне окрашивает в яркий этот факт. Но мне тоже есть чем его удивить. Он ничего обо мне не знает. С этими мыслями мужчина опустился в воду по глаза и только сейчас задумался о том, откуда тут вода и как это работает? Горячая вода. Тут условия лучше, чем в Сент-Джеймсском дворце. Там, чтобы помыться, надо целое дело сделать. А тут… просто залезть в ванну и открыть подачу воды. — Я видел перед Шэньляо систему ирригации полей. Уверен, что в городах вода проведена точно так же, как на поля. Только не понимаю, откуда она тёплая… О существовании природных энергий, субстанций, материй и элементов Винсент ещё ничего не знал. Именно из-за этого пазл и не складывался. На ванну он потратил несколько часов. Однако, когда вылез, почувствовал себя достойным зваться человеком. Хоть и в теле демона. Натянул на мокрую кожу штаны и больше ничего из одежды не трогал. С чёрных волос, что были чуть ниже плеч, капала вода. Ноги босые. За окном ночь. Винсент уже отличал день и ночь в мире демонов. Это было не сложно, несмотря на вечную ночь. Ночное небо зеркалит звёзды. Дневное — нет. Винсент подошёл к окну. Красная луна висела низко, её свет заливал розоватым башни Грейвенхёрста. В этом спокойствии чувствовалось что-то ненормальное — как будто сам город затаил дыхание, ожидая, что сделает он, Винсент. Смешно. Глупо. Человек, пусть и давно уже не человек, но всё ещё — всего лишь он, и столица, и древнейший демон, и всё это безумие, что переплетается вокруг него. — Хочу поблагодарить его, — прошептал вслух, проверяя, как звучат эти слова. — И как, чёрт возьми, благодарить такого, как он?.. Это не давало ему покоя. У Винсента чересчур обострено чувство справедливости. Никакие дары, никакие услуги не могут быть соизмеримы. Всё, что он может предложить, — мелочь. Даже его жизнь для Люциана не значила бы больше, чем искра на ветру. Но всё же… сделать хоть что-то он обязан. Кроме служения в легионе Цин Яня. Пусть даже это будет бессмысленным жестом. Он выдохнул и снова вернулся к креслу. Придумать что-то нужно будет завтра. А пока — хотя бы принять то, что впервые за многие годы его сердце билось не только из ненависти к себе. Утро встретило его тишиной. Винсент поднялся рано, хотя и почти не спал. Умывался долго, словно хотел смыть остатки вчерашних мыслей, но они не уходили. Он думал о том, что Люциан, возможно, вообще не ждёт от него ничего. Что его попытка благодарить будет выглядеть жалкой и смешной. Что, может быть, древнейший демон даже не заметил, насколько сильно изменил в нём что-то. Но разве это освобождало его? Нет. Это делало задачу только сложнее. Винсент вытащил тёмный камзол. Смотрел на него. Да. На службу — да. Застегнул, поправил ворот. Он выглядел как всегда — собранно, холодно, безупречно. Но внутри чувствовал, что изменился. И, пожалуй, это было важнее, чем любые слова. — Я просто иду выполнять условия своего контракта. И буду делать это качественно. Только и всего. Он игриво улыбнулся своему отражению в зеркале, включая внутри себя того, кто не сомневается в себе или принятых решениях. Кто внимательный к деталям, осмотрительный, расчётливый, кто пугает взглядом, когда это нужно, кто складывает о себе впечатление несокрушимой, волевой личности. Офицера. Капитана. Винсента Ваэля. — Интересно только, кто наши враги, что здесь такое количество легионеров? Против кого нужна такая армия?